Текст книги "Апельсиновый сок"

Автор книги: Мария Воронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В приемной обнаружился Громов. Заместитель по АХЧ, уже в куртке, безмятежно чистил ботинки дефицитной бумагой для ксерокса и напевал: «Я сошла с ума, я сошла с ума, мне нужна она».

– Наконец-то, – сказал он при виде Вероники. – Ну что, поехали?

– Не ожидала увидеть вас здесь. Кажется, я уже дала понять, что наше общение должно остаться в рамках рабочих обязанностей.

– Вы дали понять, а я не понял.

– До свидания, Лука Ильич. – Вероника взялась за ручку двери.

– Холодно на улице вообще-то.

– А если я на машине?

– А то я не знаю, что вы пешком ходите. Сам же со ставки шофера деньги получаю.

Вероника действительно отказалась от машины с шофером, перекинув эту статью финансирования на хозяйственные нужды.

– Я с вами никуда не поеду, – отчеканила она, хотя ей очень хотелось укрыться от непогоды в теплом автомобиле.

– Ой, какие мы гордые. Говорите, где живете, я все равно в ту сторону еду.

– Вы очень развязно себя ведете! – Вероника пыталась освободить рукав плаща от сильных пальцев Громова.

– Да, я без комплексов. – Он кинул на нее знойный взгляд – настолько знойный, что его невозможно было принять за чистую монету.

Веронике стало смешно, и она прыснула, как старшеклассница на дискотеке.

– Лука Ильич, вы не утолите жажды из этого источника! Или, если выражаться языком классики, этот луч не блеснет.

– Как угодно. Наше дело прокукарекать.

Громов скомкал бумагу, которой чистил ботинки, и запулил шарик точно в корзину для мусора.

– Счастливо оставаться.

Давно уже пора было уезжать, но визит Нади растревожил Веронику: в душе что-то сосало и дергало, а в таком состоянии лучше всего было создать себе хотя бы иллюзию полезной деятельности. Она отправилась с инспекцией в приемное отделение и угомонила там нескольких жалобщиков, потом решила заглянуть в конференц-зал.

Этот конференц-зал был особой головной болью Вероники. Он был построен в семидесятые, к очередному съезду партии. С тех пор много воды утекло, сменилась власть, давно прошла перестройка общества, а вот перестроить зал не нашлось ни средств, ни желания. Так он и стоял как памятник застойных времен. Тяжелые малиновые шторы на окнах, ряды кресел с красной бархатной обивкой, люстра под хрусталь и паркет – не какой-нибудь там ламинат, а настоящий паркет квадратиками. Сцена с волнообразной рампой, на сцене рояль, пальма и малиновое бархатное знамя за победу в соцсоревновании тридцатилетней давности. Несмотря на то что паркет почернел на стыках, половина подвесок с люстры осыпалась, а бархат сидений обветшал, в этой социалистической дыре времени Вероника всегда чувствовала себя школьницей.

Теперь, когда они с Колдуновым договорились открыть в больнице центр сосудистой хирургии, необходимость отремонтировать конференц-зал стала очевидной. Но Вероника знала, что денег на ремонт ей никто не даст. Ну хорошо, настоящий ремонт не потянуть, но может быть, удастся своими силами сделать косметический? Сейчас она собиралась зайти туда и прикинуть, что необходимо сделать в первую очередь.

Подойдя к двери конференц-зала, Вероника замедлила шаги. Из-за двери доносилась фортепианная музыка. Она прислушалась. Музыка была ей незнакома, но волновала, брала за душу… Вероника приоткрыла дверь, заглянула в зал и… не поверила своим глазам.

На рояле играл Громов. Изумленная, она вошла, осторожно опустила сиденье в заднем ряду и как можно тише устроилась на нем.

Мужчина, сидевший за роялем, ни жестами, ни выражением лица не был похож на ее заместителя по АХЧ, но все же это был он. Рассматривая его во все глаза, Вероника внезапно почувствовала, что музыка захватывает ее, а железные обручи ненависти и зависти потихоньку отпускают сердце.

Быть несчастной не стыдно, говорила музыка. Стыдно искать счастье везде и гнаться за ним, не разбирая дороги. У тебя было счастье, но ты, вместо того чтобы благодарить Бога, требовала у него еще и еще, как ненасытная обжора. Ты была счастлива с Костей, вы были одним целым, а когда Кости не стало, ты превратилась в жалкий обломок и теперь занимаешься тем, что пытаешься пристроить этот обломок какому-нибудь мужчине. Опомнись! У тебя есть счастливые воспоминания, это не так уж мало, цени их…

– У меня, оказывается, нашелся слушатель! – воскликнул Громов, закончив исполнение.

– Простите, я без приглашения…

– Узнали вещь? – Он встал из-за рояля и подошел к краю рампы.

Вероника покачала головой.

– Первый концерт Шопена для фортепиано с оркестром. Оркестра, увы, нет. Есть переложение для двух роялей, но у нас только один рояль. Да и исполнитель не из лучших. Поэтому вы не получили истинного представления об этой гениальной вещи. Но у меня в машине есть диск, оркестр Филадельфии, добросовестное исполнение, без всяких выкрутасов. Хотите?

– Лучше вы сыграйте еще что-нибудь, – попросила она.

– Что именно вам бы хотелось послушать?

– Не знаю… Я профан в музыке… Вот Бетховена люблю, – забормотала смущенная Вероника. – Какая у него основная концепция: радость через силу? То есть сила через радость…

– Знание через силу, – усмехнулся Громов. – От тьмы к свету, через борьбу к победе – тема Пятой симфонии Бетховена. Да и это примитивная, школьная трактовка. Странно, что вы, умная женщина, думаете, что в нескольких словах можно выразить концепцию творчества величайшего композитора Земли.

– Нет, конечно, я просто пытаюсь вспомнить, что мы учили в школе.

– Забейте! – посоветовал Громов, на мгновение вернувшись к образу заместителя по АХЧ, потом медленно повернулся и пошел к роялю. Возле инструмента он сдержанно кивнул Веронике и сел на табурет.

При первых же аккордах Лунной сонаты Смысловская поняла, что слушает великолепного исполнителя. Растиражированная, ставшая заставкой телепередач и мелодией мобильных телефонов, в исполнении Громова музыка звучала так, будто Бетховен написал ее вчера. У Вероники был диск с Лунной сонатой в исполнении Горовица, но сейчас она словно бы слышала другую музыку. Горовиц был холод и хрусталь, одинокая душа летела вокруг Луны в безмолвии и невесомости, зная, что больше не вернется к земной жизни.

Вернется, говорили пальцы Громова, все вернется, и каменные поля отчаяния зарастут зеленой травой, и любовники будут лежать в свежем сене, глядя на Луну, озаряющую поля теплым серебристым светом.

«Непонятно, что он здесь делает с такими-то талантами? – недоумевала Вероника, но знала, что спросить об этом самого Громова постесняется. – Наверное, если он, вместо того чтобы концертировать, работает электриком в больнице, на это есть серьезные причины. Скорее всего, спился, – решила она, хотя пьяным его не видела. – Ну да, спился, потом пить бросил, а обратной дороги уже нет…»

Веронику даже оставили мысли о собственных несчастьях – настолько она загрустила о нелегкой судьбе горемычного электрика. Нет, это же надо, зарыть такой талант! Если он творит такое теперь, когда его руки огрубели от физического труда, как же он играл раньше? С другой стороны, многие люди искусства пьют, и ничего, продолжают творческую деятельность. И среди хирургов есть алкоголики…

Тем временем Громов закончил исполнение, встал и слегка поклонился. Вероника не любила хлопать даже на официальных концертах, а здесь, в тишине пустого зала, ее аплодисменты прозвучали бы откровенно пошло. Поэтому она поднялась с места и просто кивнула в ответ.

– Наверное, на сегодня достаточно? – Громов легко спрыгнул со сцены и шел к ней. – Не хочу утомлять вас. Если будет настроение, приходите, я часто здесь занимаюсь.

«Это вместо того, чтобы лампочки вкручивать!» – не удержалась Вероника от ядовитой мысли, но вслух спросила другое:

– Я не буду вам мешать?

– Нет, конечно. Правда, иногда я разучиваю новые вещи, и слушать это почти невозможно… Вы, наверное, обратили внимание, что здесь очень хороший рояль.

Она кивнула.

– Я сам его настраиваю, – продолжал он. – Так что не стыдно будет и настоящего пианиста на День медицинского работника пригласить.

«А разве вы не настоящий?» – хотелось спросить Веронике, но она не спросила.

Оглядевшись, Громов нашел кожаную куртку, брошенную на одно из кресел, надел ее и повернулся к Веронике:

– Пойдемте, я отвезу вас домой. Время позднее.

Вероника предполагала, что, скорее всего, Громов ездит на старых «Жигулях» с царапинами на бортах и кучей хлама на заднем сиденье, но он распахнул перед ней дверцу «Ауди», хотя и не новой, но вылизанной, как космический корабль перед стартом.

– Можете курить, – предложил он.

Она провела рукой по велюру кресла. Интересно, как он добивается такой чистоты? Пару вечеров она посвятила чистке мягкой мебели, но удовлетворительного результата не добилась – Надя оставила диваны такими засаленными, что даже хваленый «ваниш» оказался бессилен.

«Я же решила отдать ей квартиру, – вдруг вспомнила Вероника. – Больше не надо с диванами мучиться, пусть забирает как есть!»

По дороге она собиралась расспросить загадочного электрика, где он учился музыке, но не тут-то было! За свою жизнь Вероника никогда не встречала таких психованных водителей, как Лука Ильич Громов. Он сразу взял с места в карьер и понесся, как всадник Апокалипсиса, подсекая грузовики и автобусы, совершая такие рискованные маневры, что ей хотелось кричать от ужаса и спрятаться под сиденье. Войдя в азарт, Громов будто бы забыл о пассажирке. Но когда она собралась попросить ехать помедленнее, вдруг поймала на себе оценивающий взгляд и сообразила, что такой ездой он пытается произвести на нее впечатление, а заодно и насладиться ее страхом. «Не дождется!» – решила Вероника, нацепила на лицо безмятежную улыбочку и закурила, показывая, что ничего особенного не происходит.

Громов довез ее до подъезда.

– Спасибо. – Вероника хотела открыть дверь машины, но та оказалась запертой на центральный замок.

– Так как насчет чашечки кофе? – Крупная рука с сильными пальцами и не слишком чистыми ногтями легла ей на коленку. Глядя на эту руку, невозможно было поверить, что она способна извлекать из рояля удивительные звуки.

– Господи, да у вас навязчивая идея! – фыркнула Вероника. – Вам что, кофе негде выпить? В таком случае рекомендую «Идеальную чашку», там прекрасно варят.

На самом деле ей хотелось заорать: «Выпустите меня немедленно!», но она застеснялась – и напрасно! Рука Громова скользнула ей под юбку, нащупала резинку от чулка и задержалась на ней, как на последнем барьере целомудрия. А через секунду Вероника осознала, что целуется со своим замом по АХЧ.

Наверное, из-за всех переживаний этого трудного дня ее нервы были на пределе – ничем другим она не смогла объяснить то, что ее тело немедленно отреагировало на прикосновения Громова. Она словно попала в зону высокого напряжения и, как человек, схватившийся за оголенный провод, не может самостоятельно отпустить его, так у нее не хватало сил отпрянуть от электрика.

Но все же она сделала это!

Тяжело дыша, они уставились друг на друга. Вероника плохо соображала, однако поняла, что Громов шокирован не меньше ее. Стоит одному из них сделать неосторожное движение…

Громов молча открыл дверцу. Она осторожно, будто под прицелом, вышла из машины и побежала в подъезд.

«Я устояла! – гордилась собой Вероника, среди руин кухни делая салат из помидоров. – Господи, ведь еще секунда, и мы бы занялись любовью прямо в машине. Тоже мне, Казанова с разводным ключом! Секс-техник! Ловелас-унитаз! Да он вообще тут ни при чем, просто я давным-давно не спала с Димой, а тут еще эта музыка, вот меня и разобрало. А может быть, все проще: я почувствовала, как сильно он меня хочет, и мое тело само откликнулось на его желание! Кстати, что страшного произошло бы, поднимись мы сюда?.. Даже если бы Громов и начал потом всем рассказывать, что спал со мной, ему бы никто не поверил».

Тут же перед мысленным взором Вероники предстала Эсфирь Давыдовна.

«Ты, Вероника, хочешь положительных эмоций, и это естественно. Каждый человек стремится к счастью и радости. Самое простое – это еда (в те времена никому и в голову не пришло бы предостерегать девочку от алкоголя и наркотиков). От конфеты или булочки ты гарантированно получишь приятное ощущение. Еще еда хороша своей предсказуемостью: ты точно знаешь, что именно испытаешь, съев шоколадку или пирожок, поэтому твое удовольствие полностью в твоей власти. Зачем мучиться и переживать, если достаточно сходить в магазин и купить что-нибудь вкусное? Но помни: эта радость продолжается ровно столько, сколько ты жуешь. А потом что? Отвращение от собственного вида в зеркале? Отчаяние, что молодые люди на тебя не смотрят? И разочарование в себе, злость, что никак не можешь сесть на диету? Так стоят ли пять минут удовольствия тех отрицательных эмоций, что обязательно за ним последуют? Взвесь все плюсы и минусы и выбирай. Булка или мальчики? Шоколад или красивое платье?»

Понятно, что переспать с Громовым – то же самое, что съесть конфету. Получить сиюминутное удовольствие, а потом расплачиваться стыдом.

Как хорошо, что этого не произошло и Громов не может относиться к ней как к легкодоступной женщине!

Но с какой стати ее так волнует собственная репутация в глазах какого-то электрика?

…С ее стороны достаточно самого легкого намека, чтобы Громов стал ее любовником. Возможно, им понравится быть вместе, и одним разом дело не ограничится. Будут встречаться пару раз в неделю, как в свое время она встречалась с Миллером. Да, история повторяется. Первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса.

Но она не такая дура, чтобы дважды наступать на одни и те же грабли.

* * *

Поужинав, Вероника достала из сумки кипу бумаг. Надо поработать. Родина, доверив ей руководство больницей, вправе рассчитывать на большее, чем ее сексуальные игрища с подчиненными.

Так, посмотрим, что у нас тут. Жалоба.

Некий гражданин лежал в хирургическом отделении с тромбофлебитом, получал весьма грамотное лечение, а потом обратился с петицией в страховую компанию, чтобы ему вернули одну тысячу сто шестнадцать рублей двадцать одну копейку, потраченную на лекарства. Ибо он, как полноправный член общества и обладатель полиса обязательного медицинского страхования, имеет право на бесплатное лечение.

Получив сию петицию, страховая компания обратилась к главному врачу стационара, указав ему, что совершенно необязательно было лечить товарища названными в жалобе препаратами, ведь существует перечень лекарств, которые должны бесплатно предоставляться всем застрахованным. Поэтому траты гражданина на лечение представляются страховой компании необоснованными, более того – неправомочными, и указанная сумма будет ему возмещена с последующим удержанием ее с лицевого счета больницы.

Кроме денег, страховщики потребовали еще и морального удовлетворения, то есть предложили главврачу написать объяснительную записку. Секретарша передала документ заведующему хирургией, и он такую записку написал.

Глотнув кофе, Вероника ознакомилась с ее содержанием. Звездный мальчик, как она про себя окрестила заведующего, каялся, признавал свою вину и буквально умолял объявить ему выговор. К записке был приложен чек, удостоверяющий, что указанную сумму мальчик возместил больнице из личных средств.

Порывшись в записной книжке, Вероника набрала его домашний номер.

– Олег Валерьевич, это Смысловская. Я не отвлекаю вас от занятий?

– Нет, Вероника Васильевна.

– Я хотела спросить: вы, случайно, не председатель петербургского клуба мазохистов?

– А вы ищете человека, который бы вас туда ввел?

– Нет. Просто я пришла к такому выводу, читая вашу объяснительную. Мало того что вы потратили собственные деньги, так вы еще называете себя некомпетентным и умоляете о выговоре. Вы на самом деле считаете себя некомпетентным?.. Ладно, не оправдывайтесь. Я оценила ваш тонкий сарказм, но вот оценят ли его страховщики?

– А что я должен был написать? – хмыкнул завхирургией.

– Правду. Что финансирование крайне скудное, и если мы начнем обеспечивать всех бесплатными лекарствами, нам не хватит на другие расходные материалы. Существуют ведь еще рентгеновская пленка, марля, вата, шприцы, дренажи… А счета за воду и электричество? Кухня, в конце концов? Не мне вам объяснять, что если мы начнем обеспечивать всех пациентов препаратами, причем не теми, которые рекомендуют страховые компании, а теми, которые необходимы для быстрого и гарантированного выздоровления, то очень скоро вылетим в трубу.

– Вероника Васильевна, не утруждайте себя. Я ориентируюсь в окружающей обстановке.

– Так почему вы не написали этого в объяснительной? Что лимит бесплатных средств уже выбран, что случай был сложный и потребовал применения препаратов более мощных, чем гепариновая мазь?.. Я вам звоню, потому что хочу посоветоваться: что нам делать? Какую политику избрать? Мы можем, конечно, пойти проторенной дорогой – лечить минимумом средств и уповать на Бога, но мы-то с вами понимаем, что это надо расценивать как неоказание помощи. Если человек умирает потому, что в стационаре его не обеспечили лечением, – это безнравственно. А ведь в случае этого жалобщика такое вполне могло случиться. Вы, опасаясь возможной жалобы, вели бы его на том, что родина дала, а он взял бы да и помер от тромбоэмболии легочной артерии.

– Зато жалобу не написал бы, – пробормотал звездный мальчик. – Хотя… могли бы написать его родственники. Чем у них меньше желания оплачивать лекарства, тем с большим пылом они потом носятся по инстанциям. У меня недавно случай был. Поступила пожилая женщина с прободной язвой. Сутки ее дома мариновали с почечной коликой, потом положили в больницу, но на урологию. Слава богу, уролог оказался грамотным специалистом, вызвал хирурга. Я взял больную в операционную, а там уже перитонитище!.. Ну, язву ушил, брюшную полость промыл, дренажи поставил, а потом неделю ходил и трясся – боялся, что в условиях перитонита мои швы разойдутся.

– Желудок обычно заживает, в отличие от пищевода и толстой кишки. Вот если бы вы на резекцию пошли, да еще по Бильрот-1, риск был бы действительно высокий.

– Что я, ненормальный? Прокурорская цифра – шесть часов после перфорации. До можно делать резекцию, а после – извините. А тут уже не шесть, а все тридцать шесть часов прошло! Но я не об этом. Вызвал дочку на беседу, приходит, в норковой шубке, с телефоном, о котором я даже мечтать не смею, духами благоухает… Я не разбираюсь в женской парфюмерии, но запах долларов на двести, не меньше. Я приободрился, думаю, раз такая состоятельная дамочка, на лечение мамы денег не пожалеет. Как я ошибся! Стоило заикнуться о том, что надо бы купить хорошие антибиотики, как она тут же начала вопить, что мама – участник войны, а значит, ей полагается бесплатное лечение.

– А разве вы не знаете, что чем человек богаче, тем он жаднее? Но ладно, ближе к делу… Так вот, Олег Валерьевич, я хочу, чтобы в нашей больнице люди не умирали из-за недостатка лекарств. А поскольку страховые компании не хотят нас обеспечивать всем необходимым для полноценного лечения, значит, лекарства должны покупать сами больные. Другого выхода нет. Мы создадим запас медикаментов для неимущих, ведь для многих и тысяча рублей представляется непосильной тратой. Для пациентов, поступающих по «Скорой», – то же самое. Ведь к нам постоянно привозят с улицы людей с тяжелыми травмами, без сознания, и мы длительное время не имеем сведений об их родных. Но мы не можем ждать, пока родственники найдутся, реанимационный больной должен получать полноценное лечение с первой секунды. А обычные среднетяжелые больные с более-менее стабильными доходами пусть покупают лекарства сами.

– Я согласен с вами, Вероника Васильевна.

– Поэтому объяснительную мы напишем такую: я не знаю, почему страховым компаниям доверили функции не только финансирования лечения, но и контроля за ним. Врач – не фельдшер и имеет право лечить больного так, как считает нужным. В разумных пределах, конечно. Поэтому я не буду объяснять, что гражданин такой-то нуждался в назначении препаратов на сумму одна тысяча столько-то рублей, и эти препараты спасли ему жизнь. С приветом. Смысловская.

– Мне кажется, это слишком уж смело…

– Слишком смело? Ну тогда давайте дальше молча терпеть, когда страховщики, не зная лечебного дела, решают, чем нам кого лечить! Вы не задумывались, что с появлением страховой медицины нас дерут только по двум статьям: перерасход лекарств и – с большим отрывом – жалобы. Мы давным-давно забыли, как получать втык за высокую летальность и процент осложнений. Стационары хотят превратить в доходные предприятия, а не в учреждения, где оказывают медицинскую помощь, ведь квалифицированная медицинская помощь всегда очень затратна. Можно подумать, наши государственные деятели не ориентируются в ценах. Но у них власть, так почему бы не поглумиться над бедными врачами, не плюнуть им лишний раз в физиономию? А я утираться не приучена. Мой покойный муж, генерал Смысловский, всегда говорил: кто боится – гибнет, а он понимал толк в жизни.

– Тот самый? То есть вы были замужем за тем самым Смысловским, по учебнику которого я изучал хирургию? Но ведь когда он умер, вы должны были еще в школу ходить!

– У нас была не такая уж большая разница в возрасте, – засмеялась Вероника. – Пятьдесят четыре года всего.

В трубке помолчали.

– Вы, конечно, понимаете, Олег Валерьевич, что я могла бы и не согласовывать с вами текст объяснительной. Но я хочу, чтобы вы знали: мы работаем в одной команде. И ваш мазохизм мне не нужен. А если я посчитаю, что вы заслужили выговор, то сделаю это без ваших просьб.

– Я все понял, Вероника Васильевна.

– Надеюсь.

Она отложила жалобу вместе с объяснительной на край стола и тяжело вздохнула.

Только в первом часу она закончила работу. Конечно, бумаги районной больнички были для опытного министерского работника Смысловской детским лепетом, но их было так много! И каждая требовала тщательного обдумывания.

Господи, сколько проблем! Главная, конечно: откуда брать деньги? Нужно заняться пиаром Колдунова, чтобы весь город знал: теперь в ее больнице работает блестящий хирург, профессор, готовый за умеренную плату сделать любую операцию по желанию заказчика. И из материала заказчика. (Так любил шутить Смысловский: мы работаем из материала заказчика.) Вместе с тем надо подумать, не вызовет ли откровенный пиар Колдунова недовольства среди других хирургов больницы? Получится, что новый главный врач, вместо того чтобы воспитывать таланты в коллективе, задвигает всех в угол из-за человека со стороны. Дальше обязательно последует вывод: так стараться женщина может только ради своего любовника. Это, допустим, она перенесет. Но как исхитриться, чтобы не обидеть других хирургов?

Заснуть никак не удавалось. Она встала вскипятить чайник.

Устроилась с чашкой прямо на мешках с ветонитом, не думая о том, что пачкает халат. Кухня находилась в самой ужасной стадии ремонта: превращение в руины уже произошло, а реставрация еще и не начиналась.

Да уж, наворотила она дел! Тронутая искренним изумлением завхирургией, Вероника подумала, что надо бы пригласить его в гости, показать, как жил его учитель. Но ведь с началом ремонта она безжалостно уничтожила ту обстановку, в которой жил Смысловский! Конечно, она сохранила библиотеку, почти всю мебель, но имела ли она право делать перепланировку и менять неповторимое очарование старой петербургской квартиры на евростандарт?

Она совсем не подумала, что разоряет родовое гнездо Смысловских! В последние годы эта квартира стала для нее местом обитания Нади, и именно Надин дух хотелось уничтожить как можно скорее.

Опять импульсивный поступок, оказавшийся при ближайшем рассмотрении не слишком красивым! Ну почему она все делает не так?

Ей захотелось попросить у Смысловского прощения, но даже большой портрет генерала, неизменно украшавший гостиную, Вероника, готовясь к ремонту, куда-то убрала, и теперь не могла вспомнить, куда именно.

«Ох, Иван Семенович, простишь ли ты меня?»

* * *

На втором курсе Вероника благодаря науке генерала уже вполне ориентировалась в неотложной хирургии, могла поставить показания к операции и самостоятельно сделать аппендэктомию, а если ей ассистировал опытный хирург, то и холецистэктомию, и ушивание прободной язвы. Но Смысловский занимался с ней не только практикой, но и научной работой. К концу первого семестра у Вероники было уже три печатные работы, и на кафедре ее воспринимали как полноценного сотрудника. Все жалели, что она не может учиться в академии (женщин туда не принимали), но подразумевалось, что после окончания института место на кафедре ей обеспечено.

В Смысловском Вероника обрела строгого, но доброго старшего друга – впервые после смерти Эсфири Давыдовны. Генерал интересовался ее жизнью вне стен академии и всегда готов был предложить свою помощь.

«Человека можно разными способами поднять на вершину горы, – размышляла нынешняя Вероника. – Можно ехать за ним на лошади, подгоняя кнутом и пиная ногами в спину, а можно идти рядом с ним, предостерегая от обрывов и протягивая руку на сложных участках.

В обоих случаях цель будет достигнута, но в первом на вершину взойдет измученное озлобленное существо, а во втором – уверенный в себе человек, приобретший опыт лазанья по горам».

Сотрудники академии, знавшие о Вероникином горе, относились к ней с сочувствием, считали ее переживания глубокими и искренними, но немного детскими, чем-то вроде кори. Да, болезнь тяжелая, но проходит бесследно. Все они предрекали, что Вероника скоро утешится и – такая симпатичная девушка! – найдет себе достойную пару. И лишь один Смысловский воспринимал ее горе всерьез. Словом, генерал был единственным человеком, с которым Веронике хотелось общаться в то тяжелое время.

По субботам она приходила в эту квартиру, делала уборку и готовила обед на несколько дней. Смысловский вполне был в состоянии нанять прислугу, но почему-то не делал этого; в результате предоставленная заботам одинокого пожилого и очень занятого мужчины квартира с богатой обстановкой и хорошей коллекцией картин имела совершенно запущенный вид. Несколько суббот ушло на то, чтобы отмыть ее до блеска, а потом Вероника приходила поддерживать порядок.

С готовкой было легче. Вероника приезжала ранним утром, и они со Смысловским отправлялись на Мальцевский рынок, где покупали все необходимое – от парного мяса до пряностей. А превращать отличные продукты во вкусные блюда было для Вероники удовольствием.

– Я так благодарен тебе, – сказал как-то Смысловский, пробуя ее фирменный пирог с яблоками. – Как приятно на старости лет видеть рядом с собой близкого человека. Ведь это редко бывает, чтобы кто-то нуждался в твоем обществе и твоих советах, когда ты стар. Обычно стариков терпят из жалости или из-за денег, а ты, кажется, искренне привязалась ко мне.

Вероника смущенно кивнула:

– Но вы так помогаете мне… Если бы не вы, не знаю, что бы со мной было.

Генерал усмехнулся:

– А чем я тебе помогаю? Только тем, что позволяю заботиться о себе. Правда, это единственное лекарство для горюющего человека – заботиться о тех, кто в этом нуждается.

Вероника ничего не ответила, но задумалась: так ли уж нужна генералу ее забота? Он же прекрасно обходился без нее раньше.

– Спасибо, дорогая. – Смысловский поднялся из-за стола. – Может быть, поработаем над статьей? – Наверное, так обращался Пьер Кюри к своей жене Марии после ужина.

И они работали над статьей или над главой учебника. Иногда Вероника задерживалась у Смысловского до позднего вечера, и тогда он, несмотря на ее протесты, вызывал такси, которое сам и оплачивал.

– Эх, был бы я помоложе… – вздыхал генерал.

– И что тогда?

– Меня заподозрили бы в греховной связи со студенткой. Но теперь я, увы, вне подозрений.

Наверное, он стал бы для Вероники наперсником и в любовных делах, если бы они у нее были. Но в то время она не смотрела на мужчин. Сойтись с кем-то казалось ей таким же невозможным, как полететь на Марс. Однокурсники и сотрудники академии, знавшие об ее утрате, деликатно объясняли любому молодому человеку, который пытался оказывать Веронике повышенные знаки внимания, что она еще не оправилась после смерти любимого, поэтому шансов нет.

Тем временем жизнь, разрушенная и безрадостная, все же входила в свою колею. Вероника не тешила себя надеждами на счастье, но работа и Смысловский приносили ей покой.

Зимой она зазевалась на перекрестке и попала под машину. Удар был не очень сильным, но все же она сломала правую руку и два ребра.

Ее положили в печально известную больницу имени 25 октября, но Смысловский, узнав о несчастье, немедленно подключил свои связи, и через день Вероника уже лежала, как королева, в двухместной палате в академии и роптала на судьбу за то, что ее не задавило насмерть, как маму.

Сам момент травмы как-то выпал из ее памяти, в голове осталось, как она стоит на перекрестке, а потом сразу – лежит на асфальте. «Смерть могла быть такой же внезапной и безболезненной, – мрачно думала она, – я бы и не заметила, как умерла. И сейчас не было бы этой боли, тоски этой ужасной… Ничего не было бы… Ну почему все так несправедливо? Мама хотела жить, но погибла, я хотела умереть, но зачем-то осталась жива».

На третий день у нее поднялась температура, начался кашель, который она всеми силами пыталась сдерживать, потому что кашлять было больно из-за сломанных ребер. Врачи говорили, что в ее состоянии кашлять необходимо, но Вероника не хотела терпеть боль. «Сами и кашляйте», – огрызалась она мысленно.

– Здравствуй, цыпленок! – В палату вошел Смысловский в накинутом на парадную форму халате. Вероника даже загляделась: так он был хорош собой, с голубыми глазами и седой шевелюрой без малейших намеков на лысину.

– Здравствуйте, Иван Семенович! Спасибо, что перевели меня сюда.

– Не за что. – Генерал присел на край постели. – Почистить тебе апельсин?

– Спасибо, не хочу.

– Давай не стесняйся, тебе же загипсованной рукой неудобно.

– Не беспокойтесь, я действительно не хочу есть.

Помолчали. Смысловский погладил ее руку, спросил, не больно ли дышать.

– Что же ты, цыпленок, старика расстраиваешь, температуришь? Давай-ка я тебя посмотрю.

В их отношениях никогда не было даже намека на эротику, но внезапно Вероника поняла, что ни за что не сможет обнажить перед ним грудь.

А Смысловский уже доставал фонендоскоп и очки.

– Не надо, Иван Семенович, – пискнула она, млея от стыда.

– Как это не надо? Я должен выяснить, отчего у тебя температура. Травматологи говорят, что с рукой все нормально, признаков нагноения нет, значит, нужно искать пневмонию.

– Пусть кто-нибудь другой поищет! – схамила она.

– Да ты что, детка? – Некоторое время Смысловский растерянно глядел на нее, потом резко поднялся и вышел.