Текст книги "Аленький цветочек"

Автор книги: Мария Семенова

Соавторы: Феликс Разумовский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

12.08.38. Болезнь Хомякова и фон Трауберга всё усугубляется, теперь они поют ночами до рассвета, причём поют нечто явно осмысленное, хотя и непонятное. Как объяснил Данилов – на юкагирском, ламаитском и якутском языках. Откуда, спрашивается? Недуг этот по-местному называется «меречкой», «мереченьем». Население объясняет его кознями духов, разгневавшихся на людей, которые осмеливаются нарушать их покой. Впечатление такое, будто в наших материалистов действительно вселились бесы. И кричат столь сильно, что невозможно сосредоточиться. Похоже, что экспедиция наша входит в завершающую фазу. Какие уж тут исследования. Ни дать ни взять нам ОТТУДА, из какого-то высшего измерения, суют палки в колёса. Видимо, не понравились. По крайней мере, некоторые из нас. Посоветоваться, что ли, с Тамарой Григорьевной? Не удивлюсь, если вдруг что подскажет…

15.08.38. Не сглазить бы – похоже, обнаружился способ определения констант для системы уравнений, описывающих состояние индивидуальной сферы времени. Вышел на него совершенно интуитивно, на грани иррационального. Наверное, это местная природа так подействовала на меня. Здесь кожей чувствуешь какую-то энергию, идущую от скал и лесов. Даже жаль, что скоро придётся уезжать. Завтра прибывает гидроплан. Экспедицию эвакуируют. Хомяков с фон Траубергом уже совсем не в себе, голосят теперь и ночью и днём, думаю, им прямая дорога в жёлтый дом. Положа руку на сердце, ни того, ни другого мне совершенно не жаль…"

По улице далеко-далеко…

Тот, кто пишет о тайнах языком, доступным каждому, – опасный безумец.

Роджер Бэкон. 1250 год

Володя Гришин, бывший муж Марины, жил на Чёрной Речке. От улицы Бассейной, где обитал профессор Звягинцев, почти через весь город. Ну там, не через весь, но через самую населённую и забитую машинами его часть – уж точно.

Давиться в пробках вечернего часа пик Лев Поликарпович был не любитель. Вернувшись из института домой, он загнал арахисового «Москвича» в гараж и поехал к

Володе на метро.

Когда Марина была маленькой и вечерами гуляла с папой около дома, она всё собиралась однажды отправиться по Бассейной «далеко-далеко» – за железную дорогу, мимо дымящей трубами ТЭЦ, до самого моря. Она даже, как умела, готовилась к этому путешествию. Прочитав книжку про Чипполино – а вернее, изучив в ней картинки – начала собирать какое-то необходимое, по её мнению, имущество: любимый мяч, кубики… Делала узлы из платков и привязывала их к палкам. Чтобы можно было закинуть на плечо и нести в дальний путь. Как бездомный Чипполино, уходивший на картинке в огромное закатное солнце…

Путешествие по Бассейной, конечно, так и не состоялось. Но, став уже взрослой, Марина однажды созналась отцу, что иногда во сне отправляется в своё «далеко-далеко» – и знакомая, короткая, в общем-то, Бассейная чудесным образом выводит в неведомые уголки города и всё никак не кончается…

Попадая на улицу Савушкина, Лев Поликарпович всякий раз вспоминал тот давний разговор с дочерью. Наверное, оттого, что улица Савушкина имеет длину, действительно подходящую для путешествий, и это отчётливо ощущается сразу, стоит только на неё выйти. И ветер всегда по ней разгуливает, точно по океанской набережной, и гонит по лужам блестящую рябь, и нацелена она плюс-минус точно туда, где, пронизав рваные облака, в Питере за мокрые крыши опускается солнце…

В нашем городе есть несколько кварталов, сразу после войны построенных пленными немцами. Там стоят небольшие, аккуратные, одинаковые дома, и квартиры, расположенные на втором этаже, имеют свои собственные подъезды. С такими узкими лестницами, что можно стукнуться локтями одновременно в обе стены. Подойдя к знакомой двери, Звягинцев не на шутку разволновался. Поневоле вспомнилось, как он приходил сюда, когда ещё была жива Марина. И, выйдя замуж, целых полгода пыталась сосуществовать вот с этим самым Володей… Потоптавшись туда-сюда по асфальтовому проезду, вдоль трясущихся на ветру голых кустов, профессор надавил кнопку звонка.

Володя спустился открывать, одетый по-домашнему – в яркую тенниску, явно происходившую с раскладушек second hand возле метро, и древние лыжные штаны. Эти последние Лев Поликарпович помнил столько же, сколько и самого Володю; неснашиваемый послевоенный трикотаж перешёл от отца к сыну и обещал прослужить ещё долго. В Маринины времена Володя был кандидатом наук, теперь стал доктором. Чего доброго, в членкоры в обозримом будущем выйдет. И, можно не сомневаться, будет носить всё те же штаны. Следует только надеяться, на вручение ему Нобелевской премии он всё-таки в них не придёт. А впрочем, Бог с ним, пускай приходит в чём хочет. Профессор Звягинцев полагал, что гений имеет право на любые причуды. А то, что Володя Гришин был гением, сомнению не подлежало.

– Да бросьте, Лев Поликарпыч, какие тапки… Заходите, пожалуйста.

Несмотря на учёную степень, сорок лет и экономические реформы в стране, Володя выглядел очень неплохо – ни лысины, ни жировых отложений, он носил густую бороду а-ля ассирийский царь Хаммураппи и в целом здорово напоминал Фиделя Кастро во дни его бурной революционной молодости.

– Здравствуй, Володя. – Звягинцев пожал крепкую руку коллеги, снял пальто и шляпу и по домашней привычке водворил палку в угол возле двери. – Как жизнь молодая?

Спросил больше для порядка, ибо слишком хорошо знал, как живется ныне работникам умственного труда. Если, конечно, они не свалили в нью-йоркские таксисты, не синтезируют наркоту или, к примеру, не делают радиомины. Наплачется когда-нибудь наше государство, бросившее чистую науку в прорубь с камнем на шее…

– Живы пока. – Гришин саркастически хмыкнул и показал рукой вглубь квартиры. – Прошу, Лев Поликарпыч.

Апартаменты, спланированные опять-таки немцами, были по нашим понятиям нетривиальные. Полуторакомнатные, плюс обширный альков. Мебель конца восьмидесятых из древесно-стружечной плиты, недавно облагороженная самоклейкой «под мрамор». Телевизор с заросшим пылью экраном, явно очень редко включаемый. Компьютер на письменном столе, кожух снят, рядом куча лазерных дисков и какие-то дополнительные устройства в коробках, ещё не распакованные. На стене между книжными полками – большое фото Марины. Марина держала на руках Кнопика в бытность его щенком. И широко улыбалась.

«Что толку теперь фотографии по стенкам развешивать… Лучше бы ты её при себе удержал, пока женаты были. Может, тогда бы она…» Звягинцев усилием воли оборвал непрошенную мысль, тяжело опустился в кресло и вытащил из кейса стопку заветных тетрадей:

– Вот, Володя. Посмотри.

Не приведи Господи никому пережить детей своих…

– Так, так! – Хозяин квартиры, уже направлявшийся в кухоньку варить гостю кофе, тотчас забыл, куда и зачем шёл. Бережно взяв тетради, Володя даже не удосужился сесть – сразу зашуршал плохо гнущимися страницами. – Да, это не какая-нибудь там лабуда с банальной двойной перестановкой[55]55
  Достаточно простой вид шифрования


[Закрыть], – прокомментировал он погодя. В голосе его слышался восторг, который он и не думал скрывать. – Здорово, Лев Поликарпович, вот уж угодили так угодили! Есть над чем голову поломать!

Тонкое Володино лицо сделалось как у охотника, заметившего след редкой дичи. При виде взрослого мужика, чуть не пускающего слюни над кипой старой бумаги, испещрённой какими-то закорючками, нормальный обыватель в лучшем случае покрутил бы пальцем у виска. Однако профессор Звягинцев именно такую реакцию и предвидел. Чего ещё ждать от человека, у которого фундаментальный труд «The Code Breakers»[56]56
  «Взломщики кодов» (англ.)


[Закрыть] был настольной книгой ещё в школьные годы. Который, помимо своей «родной» математики, знает шесть языков, из них три мёртвых, и страшно комплексует оттого, что не может, видите ли, читать без словаря Тексты пирамид[57]57
  Иероглифы, вырезанные на плитах внутренних стен одной пирамиды Пятой династии древнего Египта и четырёх – Шестой. Это самые древние эзотерические религиозные надписи в мире. Тем не менее, они не являются оригиналами, а имеют какой-то более ранний источник, неизвестный современной науке


[Закрыть]. Что же касается тяги и способностей к криптографии, то их Володя получил по наследству. Ещё дед его, сотрудник царской охранки, расшифровывал, сидя на Шпалерной, переписку лидера большевиков, работавшего, под псевдонимом «Николай Ленин». Расшифровывал, к слову сказать, не слишком при этом потея. Володин отец, сотрудник Спецотдела[58]58
  Особая структура в системе ВЧК-ОГПУ-НКВД, созданная 5 мая 1921 года. Официальными её функциями являлись радио – и радиотехническая разведка, дешифровка телеграмм, разработка шифров, радиоперехват, пеленгация и выявление вражеских шпионских передатчиков на территории СССР


[Закрыть], участвовал в разработке «Русского кода».[59]59
  Система кодирования, разработанная в Пятом отделении Спецотдела. Включала в себя восемьдесят два шифра, на которых разрешалось выходить в эфир, не привлекая внимания контрольной системы наркомата связи


[Закрыть] Видный, как говорили, был специалист. Однако, случись всем троим соревноваться, внук заткнул бы за пояс и деда, и отца. Причём без труда.

Несмотря на подобное – сплошные спецслужбы – генеалогическое древо, Лев Поликарпович относился к Володе безо всякой предвзятости. Наверное, оттого, что тот лично сам с «компетентными органами» контактов не имел никаких и никогда, разве только во время присвоения «детской» формы допуска во время учёбы. Володя вообще не интересовался политикой и вряд ли знал, кто у нас сейчас президент. Загадки истории, нераскрытые тайны древности – вот что вызывало у него благоговение и восторг, вот что заставляло до одури ломать голову и просиживать за компьютером ночи напролёт. Вот тут круг его интересов представлял собой скорее разомкнутую окружность: от розенкрейцеровской символики в творчестве Шекспира до загадочного текста Весткарского папируса[60]60
  Папирус, названный в честь мисс Весткар, привезшей его из Египта и подарившей в 1839 году немецкому египтологу Р.Лепсиусу. Содержит ряд загадочных фрагментов, в частности, связанных с божественным происхождением фараонов Пятой династии и наличием таинственных «покоев Тога» в пирамиде Хеопса


[Закрыть].

В настоящее время Володя занимался личностью аббата Тритемия, чья жизнь была полна тайн, недомолвок и загадочных обстоятельств[61]61
  Настоящее имя Иоганн Гейденберг (1462 – 1516), астролог, алхимик и оккультист, настоятель Спонгеймского и Вюрдбургского монастырей. Написал восьмитомный труд под названием «Стеганография», полная рукопись которого была сожжена по приказу графа Электора Филиппа (наместника Филиппа II), пришедшего от неё в ужас, – в ней, по словам самого Тритемия, содержались все тайны мира. К настоящему времени сохранилось примерно три восьмых первоначального объёма манускрипта, причём, вне сомнения, в зашифрованном виде. Тритемий был большим знатоком криптографии, в 1518 году вышла ещё одна его книга – «Полиграфия», в которой он рассказывал о способах тайнописи. Для более полного представления о личности аббата интересен тот факт, что он предсказал возрождение еврейского государства в Израиле за четыреста с лишним лет до того, как это событие действительно произошло


[Закрыть]. В общем, за что ему предстояло получать Нобелевскую, за теорему Ферма или за расшифровку манускрипта Войнича[62]62
  Средневековая рукопись с пятицветными миниатюрами, якобы вышедшая из-под пера самого Роджера Бэкона. Была приобретена в 1812 году книготорговцем Уилфридом Войничем в школе иезуитов Мандрагоны во Фраскате (Италия). В семнадцатом веке её пытался расшифровать знаток криптографии и египетских иероглифов Афанасий Кирхер, но безуспешно. В XX веке ею занимались множество специалистов США, но столь же безрезультатно. В помощь исследователям были даже открыты знаменитые архивы Ватикана, но и это ничего не прояснило. Декан Пенсильванского университета профессор Уильям Ньюболд якобы нашел ключ к шифру и сделал ряд сенсационных докладов, однако на поверку его метод не выдержал никакой критики, так что содержимое рукописи по-прежнему является тайной за семью печатями


[Закрыть], – вопрос оставался открытым.

– Так, так… – Быстро пролистав последнюю тетрадь, Гришин закурил, извиняющимся жестом отогнал табачный дым от Звягинцева:

– Интересно!

– Это… – начал было профессор, но Володя, кажется, даже не услышал.

– Лев Поликарпыч, – выговорил он почти с мольбой, – вы в самом деле не Возражаете, чтобы я попробовал это на зуб?

Глаза его блестели, всё тело напряглось, борода колюче топорщилась. С таким видом наркоман говорит о новом, ещё неосвоенном зелье. Вне сомнения, Володя Гришин полагал перманентное напряжение всех наличных извилин единственно возможным способом жизни. Крылатое выражение «пока я мыслю, я существую» известно всем. Увы, абсолютное большинство народа ведёт себя так, что мыслительного процесса не заподозришь. Что у нас, что за океаном. Выпивка, секс да сериалы по ящику, от которых мозги уподобляются арбузу: полоски ещё видны, а вот извилин… В этой квартире обитал яркий образец прямо противоположного свойства. Что тоже имело свои издержки.

– Послушай, Володя… – Звягинцев обстоятельно щёлкнул замками опустевшего кейса. Ему не хотелось показывать, как дрожат руки. – Это тетради моего отца. Ты уж извини, если от важных дел тебя отвлекаю.

Володя, снова вскинувший голову от драгоценных бумаг, в этот раз против обыкновения не перебил его на полуслове. Быть может, развод с любимой, как выяснилось, женщиной кое-чему его научил.

Лев Поликарпович отказался от предложенного кофе и спустился на улицу, чуть не забыв палку в прихожей. Перед его глазами плыло лицо широко улыбающейся Марины. «Пап, а давай пойдём по улице далеко-далеко? Вот просто пойдём и пойдём…»

Солнце успело скрыться за горизонтом, и из мокрых кустов выползали густые, далеко ещё не весенние сумерки. Они надёжно окутали и укрыли фигуру рослого, плотного человека, неподвижно стоявшего возле угла соседнего дома. Человек был облачён в долгополое .бесформенное пальто и «всесезонную» шляпу, низко надвинутую на лицо. Плюс тёмные очки в пол-лица, плохо соответствовавшие освещению и времени суток. Он проводил взглядом удалявшегося профессора и стал смотреть на окна квартиры на втором этаже.

При полном параде

«Может, взять да покраситься?»

А что. Посмотришь на улице – мужики чуть не через одного крашеные. Осветлённые, мелированные и какие угодно. Не говоря уже про рекламу на телеэкране. Все эти так называемые мужчины, которым другого дела нет, кроме как трясти перед камерой ухоженными локонами. Естественно, без единого седого волоска. Не с чего, наверное, было их наживать.

«Или вообще наголо? Под Котовского…»

Утро есть утро. Чего только спросонья в голову не взбредёт. В ту самую, полуседую и неисправимо кудлатую. Маша сейчас взъерошила бы ему вихры и заявила, что седина бобра не портит. А он бы ей ответил…

Сегодня она опять приснилась ему. Это был очень страшный сон. Он снился Кудеяру время от времени все полтора года вдовства, повторяясь почти один к одному, но от этого только становился страшнее.

Вот и сегодня ночью Иван задыхался и прыгал через ступени, мчась бесконечными лестницами на седьмой – из пятнадцати – этаж потрясённого взрывом, объятого пламенем «Гипертеха». Туда, где рушились горящие стены обширного лабораторного зала. Ещё полуторасаженный прыжок… и ещё… и ещё…

«Ваня!..»

Ему говорили, что Маша и с нею двое сотрудников погибли мгновенно, и атомы, на которые их разнесло, смешались с хлопьями жирной сажи, повисшей на потолке. Во сне всё было не так. И он был не в Москве, куда уехал в действительности, и Машу не убило сразу при взрыве. Она отползала на четвереньках по опрокинутому железному шкафу, отбиваясь от огня рабочим халатом, и звала его на помощь, звала…

«Ваня!..»

Иван рванулся вперёд, чтобы бешеными скачками преодолеть пылающий пол, подхватить на руки, унести… Незримая стена встретила его в двух шагах от Маши и отбросила прочь. Он вновь бросился на приступ и врезался в эту стену с такой силой, что затрещали суставы и кости… Прозрачная преграда оставалась неодолимой.

«Ваня…»

И тогда он проснулся, взмокший и обессиленный. Проснулся, чтобы зачем-то продолжать жить без неё…

Скудин хмуро посмотрел в зеркало, поудобнее перехватил опасную бритву и принялся соскабливать с лица мыло вместе со щетиной. Всякие там станки «Жиллет», которых лучше для мужчины нет, он не уважал. Баловство.

Часы показывали начало восьмого. Зарядка сделана, холодный душ принят. До прихода машины оставалась варка пельменей – и тоскливый завтрак в компании с Валькой да Жириком.

Сегодня ему предстояло дело особого рода. Лев Поликарпович Звягинцев, конечно, сам ничего Ивану не говорил. Но он пожаловался своей молодёжи, Виринея по секрету сообщила Гринбергу, а уж тот во всех деталях и красках, с подробностями и собственными дополнениями, передал командиру. Кудеяр не особенно удивился, узнав, что по прочтении отцовского дневника профессор исполнился нетривиальных научных идей и буквально бегом устремился к академику Пересветову. «Надо, – сказал он, – срочно экспедицию собирать! На Кольский!» – «Друг мой, – будто бы устало и мудро ответил ему Валентин Евгеньевич, – ты бы лучше огород готовился возле института – разбивать. Как пулковские астрономы, которые возле обсерваторий капусту сажают. Где я тебе денег ещё И на экспедицию наскребу? Чего доброго, вообще тему придётся закрыть…» Рассказывая это Гринбергу, язвительная Виринея чуть не плакала, так что Женя пришёл к подполковнику весьма удручённый. «Мне, может, дедушкин горшоквыкопать, а, командир?.. Посоветуй…» – «Погоди, – сказал Кудеяр. – Без самопожертвовании обойдёмся». И, выманив профессора Звягинцева из лаборатории, отозвал его в уголок коридора. Через пять минут Лев Поликарпович заметно посветлел лицом, а ещё через пять они вчерне разработали план, в котором каждому отводилась одинаково важная роль.

Вечером того же дня профессор звонил из дому в Америку другу Иське и думать не думал о зубодробительном счёте, который ему за эти переговоры пришлют.

Сегодня пришла очередь действовать Кудеяру. Следовало предпринять всё возможное, чтобы не оплошать.

Повесив полотенце, Скудин вышел в коридор и принялся накручивать диск телефона. Рановато, конечно, но вечерами у Риты линия была непробиваемо занята. Ничего не поделаешь, коммуналка. Коридор один, сортир один, телефон тоже один.

– Слухаю! – сняли наконец на том конце трубку. Скудин уже знал, что Ритина бабуля, славная, в общем-то, старушенция, была глуховата. Орать было без юлку, подполковник только добился бы нашествия собственных соседей. Он решил использовать военные средства в мирных целях и выговорил каждое слово особым образом, раздельно, точно на морозе:

– Здравствуйте. Ангелина. Матвевна. Будьте. Так. Добры. Риту.

Спецназовский приём подействовал, как и всегда, безотказно. Зато… Увы – на мгновение утратив бдительность, Иван выболтнул слова, являвшиеся кое для кого кодовыми. Вопль воодушевлённого Жирика, раздавшийся прямо над ухом, заставил Кудеяра вздрогнуть:

– Так добр-р-ры, так добр-р-ры! – Попугай взмыл на стенной шкафчик и гордо распушил хохолок. – За чир-рик р-раком, за чир-рик р-раком!

Скудин замахнулся на него носками, которые держал в руке, заранее, впрочем, зная, что это бесполезно. Вставать на путь исправления попугай отказывался категорически.

– Риту? Это можно, в ванной моется. – Бабушка тоже узнала Скудина, закашлялась, со стуком опустила трубку на что-то твёрдое и начала удаляться, крича на ходу:

– Рита! Рита! Хорош плескаться, тебя твой мужик к аппарату требует!

«Твой мужик». Скудин про себя усмехнулся. Он никогда не был монахом, но своё отношение к Рите с некоторых пор уверенно квалифицировал как братское.

Ритин голос в трубке был осторожен:

– Слушаю?

– Рита, привет, это я. – Скудин переступил по полу босыми ногами и тотчас вспомнил, как они стояли друг против друга в дверях «нехорошей» квартиры: он чуть ли не при полном параде, она – в банном халатике и босиком. Тогдашние происшествия быстренько их уравняли. И вот что-то подобное, кажется, происходило опять.

– Здравствуй, Ваня!

В голосе молодой женщины прозвучало явное облегчение.

– Извини, если не вовремя. Как там Натаха-то, не лучше?

Он знал, что накануне она собиралась к подруге в больницу.

– Ой… – Было слышно, как Рита судорожно сглотнула. – Лежит трупом… смотрит в одну точку… А глаза… пустые, мёртвые… Ваня… – Рита всё-таки не выдержала и разревелась взахлеб:

– Господи, за что это ей, ведь кошек бездомных кормила, хека покупала без хребта… Оттаивала в мисочках, чтобы мерзлого не наглотались… Говорила, иначе животы заболят… Я ещё нос воротила, пахнет, мол, по всем комнатам…

Вот такие пироги. Жила себе девка, жила, как умела. Не строитель коммунизма, конечно, но и не киллерша какая-нибудь, не бандерша. А потом появились четыре ублюдка с паяльником. Из-за чемодана поганого. Как её на том свете рассудят – заслужила? Не заслужила?.. Скудин про себя полагал, что не заслужила. Таких видел, противу которых Натаха – ангел небесный. Особенно по нынешним временам.

– Никого не узнаёт, Ваня, ходит под себя, доктор, симпатичный такой, говорит – полностью распалась как личность, одни рефлексы остались…

Что в переводе с врачебного означало – крыша съехала напрочь.

– Может, надо чего? Денег? – Скудин хрустнул пальцами, снова переступил по полу, в глаза его в этот момент лучше было не заглядывать. – Лекарство, может, какое? Ты скажи, мы мигом достанем.

А в глубине души было жаль, что Глеб с Борисом кончили тех сволочей слишком уж быстро. Тоже, святые угодники. Мать их. Перед умственным взором Кудеяра пронеслось согревающее душу видение рашпиля и плоскогубцев. Ещё фигурировала табуретка, перевёрнутая ножками вверх. Как раз на весь квартет и хватило бы… Паяльник – тьфу, детский садик на травке. А впрочем, Натахе-то от этого лучше бы уже не стало…

– Нет, Ванечка, спасибо, всё есть… – Рита взяла себя в руки, голос её перестал срываться. – Ты… лучше мне ещё как-нибудь позвони…

– Ладно. – Скудин непроизвольно глянул на часы и кивнул, хотя Рита не могла его видеть. – Счастливо. Ты осторожнее там.

Вешая трубку, он успел услышать на другом конце однократное басовитое гавканье. Странно. АВпрочем, не его дело.

Отскрёб ногтем от телефона присохшую белую каплю и отправился на кухню разбираться с пельменями. В магазинчике неподалёку бесперебойно продавали его любимый сорт – «Семейные». Вот так, пельмени есть, а семьи неё равно нет. И в перспективе не предвидится…

Грязную посуду он сложил в раковину – никуда не денется, потом. Снова вспомнив нехорошим словом телерекламу, выволок из шкафа пропахшую нафталином парадку. Надел, посмотрел в зеркало. Всё как надо, на ботинках блеск, на брюках складка. Не говоря уже про нашивки за ранения и награды…

– Уср-р-раться! Уср-р-раться в доску! – Жирик в восторге забил крылами и, видимо, от нахлынувших чувств густо обляпал пол – к счастью, по мундиру всё же промазав. – За чир-рик! За чир-рик!

Снизу дважды бибикнула тёмно-зелёная «Волга». Бибикнула осторожно, деликатно, этак шёпотом. Пора было ехать пред светлые генераловы очи. Прогибаться перед начальством. Отход-подход… Тьфу. Здесь тебе, подполковник, не джунгли.

– Благослови, пернатый. – Скудин подмигнул Жирику, включил сигнализацию и тоже «шёпотом» притворил квартирную дверь.

– Здравствуй, Федя, – отозвался он на приветствие водителя. – Давай в контору.

Многоопытный Федя сразу подобрался, улыбаться перестал. Знал небось, что лучше быть поближе к кухне, а от начальства – подальше. Знал и все эти шуточки, что у главнокомандующих лампасы и лбы – ширины одинаковой, а извилина одна, да и та снаружи. От фуражки.

На Захарьевской, почти начисто вытоптанной джипами бандитов, приглашаемых давать показания в соответствующий отдел, припарковаться оказалось непросто, но Федя справился. «Волга» – символ советского благополучия – сразу стала казаться маленькой, тусклой и неприметной среди сверкающих громад «Ландкрюйзеров», «Дефендеров» и «Лендроверов». Впрочем, сами они тоже терялись на фоне серого дома, такого большого, что из его окон некогда – а на самом деле и до сих пор – напрямую видна была Колыма. Скудин вошёл в боковой подъезд, миновал прапорщиков на вахте и, сдав шинель в гардероб, двинулся по лестнице вверх. Награды позванивали в такт шагам, как колокольцы в колхозном стаде.

Ну и шут с ними, пускай звенят. Всерьёз раздражал Кудеяра только орден Большого Чёрного Гиббона, который вообще мешал нормально шагать. Орден, выданный далёкой африканской республикой Серебряный Берег, представлял собой стилизованную набедренную повязку из обезьяньих хвостов. И носить его полагалось на соответствующем месте. То бишь на бёдрах. Всякий раз, когда приходилось надевать эту высокую правительственную награду, Иван чувствовал себя идиотом. Но и чёрт бы с ней, с меховой набедренной повязкой поверх мундира, – так спереди ещё болтался череп того самого гиббона, язви его в корень. Из серебра, в натуральную величину. Саблезубо оскаленный и со здоровенными рубинами вместо глаз!.. Голова примата вызывала ужас у всех встречных чекистов, но и это можно было бы пережить… если бы тяжеленная чертовина при каждом движении не колотила немилосердно прямо в пах. Иван давно уже подозревал, что орден являлся замаскированным орудием пытки, и с каждым шагом вспоминал «Монохорда» Капустина – как же я тебя понимаю, Боря, ох, как же я тебя понимаю!..

Всё-таки он без потерь и опоздания добрался до небольшой, не испорченной особыми излишествами приёмной. И, храня каменный вид, представился дежурному капитану:

– Подполковник Скудин. Мне назначено на десять ноль-ноль.

– Минуточку… – Тот не глядя потянулся к местному телефону и чуть не промахнулся по трубке – смотрел, точно загипнотизированный, на – серебряную обезьянью башку, где ж ему, служаке кабинетному, было видеть что-то подобное. Но выучка не подвела, всё-таки поднял трубку, прошептал в неё нужное заклинание и "кивнул на дверь:

– Пожалуйста. Павел Андреевич вас ждёт.

– А-а, Ванечка, привет, привет! Ну проходи, садись! Что тут у тебя? Рассказывай.

В генеральском кабинете Ивана встретили как родного. Что ни говори, а совместное сидение в дерьме очень сближает. Бывший «капитан Кольцов» рявкнул по селектору насчет кофе, внимательно просмотрел содержимое скудинской папки – сметы, экспедиционные планы, маршрутные листы (все – украшенные печатями, штампами «согласовано» и размашистой директорской подписью). Крякнул, почесал шрам на щеке и снял телефонную трубку:

– Владимир Зеноныч, Кольцов беспокоит… Вы бы не смогли уделить мне пару минут? Я касательно дела Скудина, да, того подполковника из «Тройки». А, помните? Ну и память у вас, Владимир Зеноныч, дай Бог каждому… Так мы забежим? Ну конечно же, быстро, вся документация в пакете. Есть! Конечно, без соплежевательства… – Повесив трубку, он подмигнул Скудину:

– Слыхал, что начальство велело? Без соплежевательства! – И, не дав ему допить кофе, быстро потащил на самый верх, в обиталище генерала. Который с ними, увы, вместе в дерьме не сидел.

Приемная у того была куда как попросторней. С тотемическим портретом российского Президента, с офицером на побегушках – да не каким-нибудь капитаном несчастным, а целым полковником. Ордена Чёрного Гиббона этот полковник, правда, тоже доселе никогда не видал – и навряд ли увидит. А сам памятливый Владимир Зенонович с тех пор, как ему довелось некогда решать скудинскую судьбу, из семизвёздочного стал ажно девятизвёздочным. Полным генералом[63]63
  Примечание для особо ушлых читателей: авторы полностью в курсе, что начальники такого калибра в Санкт-Петербурге не водятся


[Закрыть].

– Ишь, каков орёл! – Он сам был награждён десятком иностранных орденов, но и его взгляд намертво приковала к себе многострадальная скудинская ширинка:

– Ух ты, четвёртой степени! С рубинами и клыками! Погоди-ка – к нему ещё, я слышал, гарем полагается?

– Так точно, товарищ генерал армии. – Скудин вытянулся и замер, давая рассмотреть гиббонью голову со всех сторон. В полной красе, с хибангинскими рубинами и клыками, вручную выточенными из бивня чёрного жертвенного слона.

Его страшно тянуло слегка согнуть ногу и незаметно закрыться бедром. Так, на всякий случай.

– Ну и как он? Гарем?.. – Впрочем, шутливый тон был мгновенно оставлен, девятизвёздочный удовлетворил своё любопытство и вновь превратился из восторженного созерцателя в сурового начальника. – Прошу садиться. Ну? Что тут у вас?

«Без соплежевательства». Скудин выложил свою папку на стол.

Генерал мельком просмотрел бумаги, выдержал паузу, закурил и со значением выпустил дым в потолок.

– Значит, собрались в экспедицию. На свежий воздух. В родные края…

– Так точно, товарищ генерал армии. – Скудин вытянулся в кресле и глянул на Владимира Зеноновича честными немигающими глазами. – Как вы совершенно верно заметили. На Кольский.

Подход-отход от начальства…

– А может, лучше в Чечню? Там тоже воздух, говорят, свежий… – Девятизвёздочный ласково усмехнулся, посмотрел на невозмутимого Скудина и, видимо, понял, что шутка пропала впустую. Этого никакой Чечнёй не прошибешь, даже и юмора не поймtт. Откозыряет и поедет… и очень скоро воевать там станет не с кем. Генерал сунул сигарету в пепельницу и вновь стал серьёзен:

– Ладно, Бог с ним… но вот Америка здесь при чём? И что ещё за Шихман? Своих сионистов нам мало? Всяких Айсбергов-Вайсбергов-Рабиновичей…

В его голосе отдалённо послышались нехорошие нотки.

– Шихман, товарищ генерал армии, – глава индивидуального частного предприятия, финансирующего экспедицию, – Скудин подпустил точно отмеренную дозу патриотической горечи. – Коренной россиянин, можно сказать, из поволжских немцев… троюродный шурин бывшего премьера Черномырдина. – «Если уж это для тебя не авторитет…» – Американские учёные, которых он теперь представляет, готовы безвозмездно передать лаборатории профессора Звягинцева уникальную, особо точную аппаратуру… если только мы им разрешим хоть одним глазком взглянуть на криптозоологического реликта, обитающего в Кольской тайболе. Конечно, ежели случай позволит .его пронаблюдать. Между прочим… – Неотрывно следя за выражением лица генерала, Кудеяр пришёл к выводу, что пришла пора наносить упреждающий удар, и снайперски нанёс его, – товарищ Шихман поручил мне передать некоторую сумму на реставрацию памятника Юрию Владимировичу Андропову… внучатая племянница которого доводится ему пятой свояченицей…

С этими словами Иван извлек чудовищно раздутый конверт и скромно положил на край стола. Взгляд его был всё так же честен и чист:

– Вот, товарищ генерал армии. Валютный вклад, как теперь принято говорить.

Холодная голова, горячее сердце, что там ещё?

– Смотри-ка, и в самом деле патриот! – Сразу повеселев, девятизвёздочный хмыкнул и, смахнув, как нечто незначительное, конверт в ящик стола, мельком покосился на Кольцова:

– Зайдёте потом, Пал Андреич, заприходуем по всей форме. – И подытожил:

– Ладно, быть по сему. Езжайте, благословляю. Визу Шихману вашему выправим. И воздушный коридор дадим американским интернационалистам, пусть на здоровье изучают своего снежного человека… Вот только будет у меня к тебе, подполковник, личная просьба. Приватного, можно сказать, свойства.

Генерал резко замолчал. Открыл на своем столе небольшую панель и нажал две кнопочки. Под ними тотчас забегали красные точки светодиодов. На окна плавно опустились плотные мохнатые шторы из особой, ни с каких магазинах не продающейся ткани, послышалось чуть различимое гудение, воздух в кабинете слегка завибрировал. Красные огоньки сменились зелёными: система защиты от прослушивания вышла на рабочий режим.

Скудин вновь напряжённо выпрямился в кресле:

– Слушаю, товарищ генерал армии…

– Так вот, подполковник. Есть у меня сынок… шустрый мальчонка…

«Так-так». Дело, кажется, принимало не совсем уж безоблачный оборот. Кудеяр знал: рано овдовевший Владимир Зенонович был женат вторым браком на женщине много моложе себя. Оттого и единственный отпрыск пребывал в том возрасте, в котором могли бы сейчас быть генеральские внуки. И вот с этим сынулей явно происходило что-то не то. Упомянув о недоросле, девятизвёздочный зримо погрустнел и нахмурился. «А я тут при чём?! – мысленно рассвирепел Кудеяр. – Твои проблемы, ты и…»

– Не буду утомлять подробностями, но надо бы ему, подполковник, на воздух. Не в Чечню, конечно… – Генерал вспомнил собственную неудачную шутку и ещё круче свёл тяжёлые брови. «Конечно», – подумал Иван. А Владимир Зенонович продолжал:

– Просто… по-спартански, знаешь, по-суворовски, чтобы, как говорится, в здоровом теле здоровый дух… А то что-то засиделся он у меня в городе, сам понимаешь, переходный возраст, акселерация… искушения всякие… Мужской пример нужен. Возьмите-ка его с собой на Кольский, а я американцам устрою такой зелёный свет, что этот их реликт позеленеет.

Лицо девятизвёздочного светилось сумасшедшей надеждой.

– Всемерно рад помочь, товарищ генерал армии. – Скудин кивнул и тоже решил пошутить:

– На время экспедиции будет сын полка.

– Ну-ну, – расплывшись в улыбке, генерал поднялся и от души пожал Скудину руку. Кудеяр, как полагалось, вскочил, и серебряный череп весомо приложил его по и так уже изрядно намозоленным частям анатомии. Обрадованный Владимир Зенонович ничего не заметил:

– Я, подполковник, на тебя очень надеюсь…

«Ох». Иван, конечно, мигом заподозрил, что генерал чего-то крепко недоговаривал… Ну да где наша не пропадала. Довести до потребных кондиций барского отпрыска – это гвардейскому спецназу раз плюнуть. Ну там, два раза.