Текст книги "М7"

Автор книги: Мария Свешникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Хотя иногда я не понимаю, зачем ежедневно все это повторяю ― ты же все равно меня не слушаешь! Ведь тебе плевать на свое здоровье! ― продолжала Кати параллельный мыслям диалог.

– Прости меня! ― Николай вдруг начал целовать ее руку, каждый палец, а особенно тот, на котором должно быть обручальное кольцо. Но кольца не было ― в первые несколько минут раскаяния он этого не замечал ― рук-то две, а где левая, где правая ― эта задача с детского сада была для него непосильна. Кати вдруг почувствовала, что его губы мокрые, она увидела, как он вытирает слезы о ее руки, как боится посмотреть в ее сторону и просто плачет. Сначала она хотела выдернуть руку ― Кати всегда страшили мужские слезы, хотя за годы брака и к этому начинала привыкать. Все мы люди, в конце концов, а не японская техника с пультом управления.

– Ты же не за халатное отношение к аллергии просишь прощения.

Николай отвернулся к окну, закурил очередную сигарету и отрицательно покачал головой.

– Я все знаю. ― Кати выпалила коронную женскую фразу. Женщины ждут, что, произнеся подобное, мужчина испугается и вмиг поведает ей всю сюжетную подноготную. Зачем женщинам нужна эта правда? Из мазохизма и любопытства они ворошат боль на дне израненного сердца, тискают ее в нездоровых объятиях и жалеют себя. Здравого смысла там нет. Но в Кати он иногда проявлялся, именно потому она добавила, увидев испуганный и бледный вид Николая. ― Я знаю, что ты был не один. Что с тобой в машине была женщина. Больше я ничего не хочу знать. И я тебя прошу впредь никогда не поднимать этой темы. Мне очень больно ее обсуждать.

– Клянусь тебе, я с ней не спал! У нас с Сабиной ничего не было. Клянусь всем, что у меня осталось!

– Мы же только что договорились не поднимать этой темы. И заканчивай курить ― холодно, ― спокойно попросила Кати.

* * *

Любой диалог о любви ― это два монолога не понимающих друг друга людей. Иначе бы они не говорили, иначе бы они просто друг друга любили.

– Поцелуй меня! Только так, как целовал, когда мы только познакомились. Немножко нелепо, помнишь, как ты все поджидал момент, чтобы это сделать! ― озвучила еще одну просьбу Кати, когда они с Николаем вошли в квартиру.

– Я поцелую, когда ты ответишь мне на вопрос, где твое кольцо...

– Я его потеряла. В бассейне, когда плавала.

Он знал, что Кати обманывает, но в силу своей трагической оплошности решил не обострять.

– Поцелуешь меня? ― повторила свой вопрос Кати.

Николай стоял в ступоре и просто смотрел на жену. Он понимал, что она просила поцеловать в последний раз.

– Ты от меня уходишь? Навсегда? ― с улыбкой произнес Николай, снимая на половике ботинки и шагая в сторону кухни.

– Я не знаю. Скорее всего, я вернусь. Просто не сегодня. И не завтра. Может, через месяц... Может, через полгода... Думаю, я вернусь.

Когда Кати кричала, что уходит навсегда, то возвращалась спустя день или два. И если теперь в разговоре мягким голосом она говорит или даже поет заунывную песню об отдаленных возможностях, значит, уже все решила. Значит, не будет вендетты и других поводов к возвращению.

И ничего у них с Николаем не будет. Будет она. В мыслях. Глубоко в воспоминаниях, иногда всплывая на поверхность брюхом неудавшейся любви. И будут даже звонки, расспросы о здравии и делах насущных, но той Кати, которая просыпалась с ним рядом по утрам, уже не будет никогда.

Еще утром Николаю казалось, что это он пересек недозволенные сплошные полосы. На М7 с Сабиной... Которую там, лежа в снегу, он вдруг не захотел отпускать. Это должны были быть его две сплошные. Но их пересекла Кати. Пересекла без возможности развернуться ― только отбойники, баррикады и убегающее по разделительной время. Его не догнать, не вернуть... Время всегда в пути.

В мыслях Кати и Николай еще долго искали виноватых в том, что их любовь так быстро закончилась.

* * *

Кати схватила сумку, документы, ключи от старой дачи и вышла из дома без вещей, наконец вдохнув студеный воздух полной грудью.

– Я ушла от мужа. Но, чтобы я к нему никогда не вернулась, ты расскажешь мне всю правду о своей дочери. Таков был наш с тобой договор.

– Приезжай! Я все равно один дома ― Сабина с моей женой уехали в какой-то подмосковный отель с процедурами. И я тебе обо всем поведаю.

Когда Кати подъехала к дому Сабины ― то осознала, как сильно мечтала жить в доме с огороженной территорией, без коммунальных квартир и мусоропроводов, без бедных и обездоленных, без старых лифтов с прижженными сигаретой пластмассовыми кнопками, с чистой детской площадкой, которая использовалась бы по назначению, а не для распития спиртных напитков... А главное, как сильно все детство ее обуревало желание обрести отца. Кати на секунду, а лучше на день захотелось стать Сабиной. Проснуться в ее теле, в ее кровати с балдахином, в ее выглаженном мире белых воротничков.

Ильдар отворил высокие двери из светлого дерева, и Кати очутилась в просторном помещении с колоннами, декоративными барельефами, мягкими белоснежными диванами, гардинами от потолка до пола ― все здесь было ухоженным, казалось, даже фикус в этом доме получает больше внимания и заботы, чем получала в детстве Кати. Она не смела винить свою мать, но считала причиной многих своих бед уход отца.

Ильдар пригласил девушку в кабинет и вынул из ящика антикварного резного стола, который запирался на ключ, стопку писем.

– Вот что я ей сделал.

– Что это?

– Это письма, которые моя дочь писала одному человеку по имени Георгий. Я сейчас все объясню. Но для начала мне нужно рассказать тебе о том, кто такая Сабина.

Кати не знала, что именно ей интересно ― женщина, к которой она толкает Николая и с которой он, возможно, был бы счастлив, Ильдар как собирательный образ любящего отца, не ее, чужого, или узнать, какой дочерью нужно быть, чтобы тебя так сильно любили... Или она просто хотела найти оправдание своему уходу от мужа и обратить свой поступок в добродетель.

Манипуляции: бессознательные

Сабина: холодное детство.

Сабина всегда хотела, чтобы ею гордились. Чтобы ставили в пример. Или, на худой конец, просто замечали. Она столько лет простояла на обочине ситуаций, смотрела, как другие дети резво играли в резиночку и волейбол в то время, как она корпела над нотами, стуча коротко обрезанными ноготками по клавишам фортепиано «Аккорд». Она смиренно засыпала под стихотворения Ахматовой и лиловый закат за окном, пока соседские подростки лазили по паутинке во дворе или бодро и шумно играли в салки, с визгом и хохотом.

Однажды одноклассницы пригласили Сабину на день рождения, собирали на праздник всем соседством, тетя даже сшила по этому поводу парадную шелковую юбку с красочным кантом ― ведь Сабина со своей скромностью редко пользовалась успехом, и по большей части ни на какие мероприятия ее не звали. И тут раз и такой фурор! Однако счастье длилось недолго ― бабушка пришла забрать ее в половине восьмого и утащила домой первую из всех приглашенных, еще до именинного торта и английского распева Happy Birthday. Чувство стыда нахлынуло волной, Сабина зарделась, насупилась, но заплакать так и не смогла ― уж слишком жгло на сердце. Бабушка как всегда расчесала ей волосы на балконе, уложила на раскладной диван и села читать стихи вслух. Листала своими морщинистыми жилистыми руками Фета. А через много-много лет Сабина наткнулась на это стихотворение и узнала, как оно называлось ― «Ничтожество».

 
Тебя не знаю я. Болезненные крики
На рубеже твоем рождала грудь моя.
И были для меня мучительны и дики
Условья первые земного бытия.
 

Если говорить о Боге, Сабина старалась о нем не задумываться. Если его нет, то грехи уйдут вместе с ней в винтажной тройке Коко Шанель под землю. А если Бог есть, то папа отправится на тот свет раньше и к ее приходу все уладит. Она не понимала ни молитв, ни постов, церкви воспринимала как здания с особым эстетическим изыском. В своем безверии она была благочестива. К понятиям веры и правды Сабина относилась предвзято лет с четырех. Родители оставили ее с бабушкой. Приезжали редко. Иногда, не каждый год, летом на два месяца увозили на море, где она обращалась к ним на «вы» по инерции, как и ко всем других взрослым, за исключением бабушки.

Когда в четырнадцать лет Сабину забрали в Москву, она долго не могла понять, где просыпается. Все казалось ей чужим, но привлекательным, возвышенным и необыкновенным. Но главное, она никак не могла поверить, что родители теперь рядом. Подходя к отцу, она долго принюхивалась. Это был самый сладкий запах. Она ценила каждое домашнее утро, когда, проснувшись раньше всех, можно было, лежа в кровати, прислушиваться к каждому шороху и стуку ― как папа брал в руки золотые часы, вглядывался, как стрелки колесят циферблат, пытался сфокусироваться, а потом громко клал их обратно на лакированную блестящую тумбочку возле кровати. Сабина слышала, как сонно и устало он кряхтел, потягиваясь, упираясь ногами и руками в спинки кровати, да так свирепо, что раздавался треск. Все ждали, что спинка отвалится ― но она почему-то держалась... От треска просыпалась мать, переворачивалась на другой бок, с закрытыми глазами брала с зеркальной тумбы по другую сторону кровати свои наручные часы, усыпанные бриллиантами, и, не глядя на время, шлепала их обратно в фарфоровую плошку для украшений, снятых на ночь, по квартире разносился металлический звон. Сабина представляла, как отец надевал бордового цвета халат и, не застегнувшись, брел в ванную, почесывая низ живота. Иногда он на минуту замирал в коридоре и шел в туалет. Слышалось, как он поднимает сиденье, мочится и с грохотом опускает сиденье обратно. Лишь потом спускает воду. Временами после этого он не выходил, а еще какое-то время шелестел журналом или газетой (а иногда попросту покряхтывая мастурбировал). После него всегда пахло сигаретами. Сабина часто замечала, что бычки остаются на поверхности воды и даже множество раз нажимая на кнопку спуска, маленькой глупой девочке не удавалось потопить их. Они размокали, разбухали, но не тонули. Сабина любила прятаться в туалете, пока отец принимал душ. Просто сидела на прикрытом крышкой унитазе, рассматривала картинки в маминых журналах на иностранных языках и ждала, когда перестанет литься вода, отец снимет с крючка полотенце, насухо вытрется, наденет халат и в этот момент можно зайти и обнять его.

От папы будет пахнуть зубной пастой, одеколоном и чистотой. Так пахло ее московское утро. Сабина могла часами утыкаться во влажную шею Ильдара. Ей хотелось плакать. От того, что подобное утро временно. Да, она будет плакать и выдумывать причины, по которым плачет. Она научится выдумывать сотни причин, потому что за эти причины обнимают и дарят игрушки. Из чувства вины. Ах, это благородное чувство вины ― каких только манипуляций не изобретет это создание, одаренное властью над чужими ошибками. Свою же вину она научилась не испытывать. Зачем? Жертвы не испытывают этого чувства. А она отныне и навсегда будет жертвой. Потому что так выгодно и удобно.

О том, что она станет жертвой самой себя и себя же уничтожит, Сабина пока не знает. Но разве есть смысл или позволение Бога ей об этом сообщать? В конечном счете, все мы жертвы собственных ошибок и заблуждений.

Сабина к своим шестнадцати научилась хорошо манипулировать своей аллергией... И когда ей хотелось заботы, любви, подарков и внимания, когда ей хотелось, чтобы ее заметили, ― она начинала есть запрещенные продукты. А дальше уколы, иногда кареты «скорой». Раскаяние родителей. Их чувство вины. И ее заиндевелые слезы.

Однажды Ильдар застал ее на полу в ванной комнате... Прямо накануне ее шестнадцатилетия.

– Я некрасивая. Только не надо говорить, что это не так, ты же родитель ― ты должен сказать мне то, что утешит, ― кричала она, когда в очередной раз убедилась в отсутствии к ней чувств у Николая. ― Дело в том, что я страшная! Папа, как мне жить дальше? Я не хочу больше жить. Я никому кроме тебя не нужна. Почему ты молчишь?

Сабина хотела совета, быть может, новой одежды и чуда из отцовских рук. Папа же всегда может помочь.

― Я не собираюсь ничего говорить ― я просто послушаю... Ты красивая, ты просто потерпи ― годы все расставят по своим местам, тебя обязательно полюбят. Погоди, это что? ― Ильдар вдруг заметил пластиковые упаковки с едой и столовую ложку на полу. ― Это же салат мимоза, там же рыба... А это что? Ты хочешь сказать, что съела четыре пакета фисташек и арахиса?

– Да, ― абсолютно спокойным голосом ответила Сабина. Ее совершенно не заботило, что минут через пять ее ждет сильнейший приступ астмы. Что отец получит уйму седых волос и лишится доброй половины нервных клеток. Что будет «скорая», промывание желудка, антигистаминные препараты, капельница. Она же просто хотела мужского внимания. Почувствовать себя той, ради которой сердце танцует фокстрот и бьется в темпе allegro. Раз соратники по школьной скамье ее не любят ― пускай тогда отец любит за всех остальных. Пусть он совершает подвиги и боится ее потерять. Пусть не ей одной будет больно.

Сабина и капор, которого у нее не было

Сабина хватко цеплялась за любое проявление внимания к своей персоне. Умела ценить его, уважать, оберегать. Как верный стражник она охраняла тех, кто по нелепости ситуации или хорошему настроению одарил ее взглядом, словом. Слова она берегла в особенности. Никогда не удаляла писем, сообщений, открыток. Обычно одинокими вечерами она перечитывала их, предавалась уже отредактированным воспоминаниям и наивным, как будто дошкольного возраста, мечтам. С легким эротическим подтекстом.

Друзей у Сабины, как ей казалось, было достаточно. Особенно мужчин. Увидеться за обедом, сходить на выставку в Музей современного искусства воскресным утром, несколько раз списаться во всемирной сети и позвонить в праздники ― это для нее значило «хороший друг», а если дружба сопровождалось еще и чашками кофе, пусть редкими, но вечерами, то «хороший друг» превращался в «близкого мужчину».

Сабине всегда хотелось сражать и поражать, оставлять раны или хотя бы занозы в сердце ― чтобы ее запомнили, оставили в памяти и своей жизни, вспоминали, пусть плохо, пусть обвиняя во всех смертных грехах, ― но только бы не быть той самой девочкой-невидимкой, которой она была в школе.

Желание доказать окружающим, что она успешный человек, а не просто незаметная субстанция, проявлялось во всем ― ей хотелось, чтобы все заметили деньги отца, картины Менегетти в гостиной, ее ровные зубы после отбеливания ― на фотографиях она улыбалась так широко, что были видны практически все тридцать два зуба ― вплоть до зубов мудрости, светить на фотографиях мамиными сумками с огромными логотипами, коллекционировать антиквариат, купленный за бесценок во Львове.

Все началось именно там. С обычного бабушкиного оренбургского платка. Сердце Сабины в ту зиму совсем продрогло в отсутствие визитов отца, озябшие пальчики от обиды сжимались в испуганное стадо. Зимы во Львове, в отличие от Москвы, были достаточно теплыми, компактными, учтивыми, но морозы тем не менее случались. Чаще в январе, после школьных каникул. Но в тот год морозы грянули настоящие, скрипучие, покалывающие. Винниковское озеро, которое до 1990-х называлось Комсомольским, покрылось толстой коркой льда, и жители Львова, тепло укутавшись, отправлялись строить из себя великих конькобежцев и фигуристов, падая и спотыкаясь. Сабина с утра до ночи просила бабушку купить ей коньки ― та отправляла в Москву телеграммы с просьбой поскорее прислать денег, но ответа не получала.

Обычно бабушка заставляла Сабину надеть только легкий шелковый платок и шерстяной берет, который подарили родители еще до небывалых морозов. А тут нужно было утепляться. У всех в музыкальном интернате имени Крушельницкой были капоры ― шапки, сочетающие в себе шарф и головной убор, ― мягкие, из ангорки, броских кислотных цветов. Капоры продавались на рынках и считались привилегией школьников и молодежи, яркие ― в тон куртке и настроению. Все ходили в капорах. Сабине же повязывали перед выходом оренбургский платок, она снимала его и шла по морозу, неловко уворачиваясь от ветра за спинами шедших впереди, и даже озябшие красные уши не могли заставить ее надеть белесую пряжу, которую она прятала на дне школьного рюкзака. Ей так хотелось показать всем, что у нее есть капор. А лучше украсть денег, побежать на рынок и купить капоры всех цветов радуги ― и каждый день появляться в новом. Чтобы все видели! Чтобы все видели ― она не хуже. У нее есть капор. Бабушке мечты о капоре казались бессмыслицей.

Непонимание. Мелочи. Сейчас можно было бы пойти на компромисс или просто смириться, но тогда ― только страдать.

Жизнь подарила ей многое в итоге ― любящего отца, социальный статус, красивую одежду ― она могла позволить себе то, о чем сверстники лишь мечтали. Кати в юности душу дьяволу бы продала за шанс хоть неделю пожить в ее шкуре, Сабина ― за то, чтобы стать женщиной.

Стать женщиной по любви. А не просто с итальянцем во время отдыха на Сицилии, как это случилось, когда ей было уже двадцать два. Первая попытка потерять девственность не увенчалась успехом и оставила глубокую занозу в и без того исполосованном сердечке.

Манипуляции: ошибочные

Студенческой компанией Сабина любила ездить в дом отдыха «Колонтаево». Старая усадьба без архитектурных изысков, в советские времена больница, потом санаторий, в девяностые, при новых владельцах, обзавелась несколькими пристроенными корпусами, и вот он ― рай для грибников и рыбаков среднего класса.

Институтские друзья Сабины в основном брали самые простые номера ― за тысячу рублей с носа можно было на сутки получить трехразовое питание (не самое поганое, надо заметить), кровать с несильно выпирающими пружинами, правда, одноместную. Мышино-серое ковровое покрытие, светлые совковые обои с почти невидимым человеческому пьяному взору узором, старый телевизор «Хитачи» и вид на столовую.

В начале апреля отдыхающих практически не было, и удавалось провести третьего в двухместный номер. Конечно, приходилось потесниться ― но в тесноте, да не в обиде.

Они уезжали в пятницу сразу после учебы и возвращались под вечер воскресного дня ― по самым пробкам на М7.

Все делились перед выездом на группки по три-четыре человека, некоторые отправлялись с Курского вокзала на электричке до станции «Электроугли». Девушек периодически отвозил водитель Сабининого отца, а ребята грузились в старый зеленый «Фольксваген» Димки ― ему папа отдал машину на совершеннолетие. По тем временам рулить в восемнадцать лет считалось «круто и почетно» и сильно прибавляло Димке козырных карт в глазах общества. Он с затуманенным от взрослости взглядом давил педаль в пол и гнал в ритме попутного ветра. Пятница обещала стать жаркой и веселой, одногруппники скинулись по пятьсот рублей на выпивку, ребята заехали в дешевый гипермаркет и закупились водкой, пивом, отечественным вином в пластиковых пакетах. Девушки отдельно сбросились себе на мартини. А Сабина и вовсе стащила из домашнего бара сливочный ликер и бутылку вина, обычно никто не замечал подобной пропажи.

Сабине порой становилось стыдно за свой откровенный выпендреж, ведь она всегда снимала самый дорогой номер в подмосковных пансионатах, ведь иными она брезговала.

Да и просторный номер с телевизором, диваном и полноценной ванной комнатой давал определенную гарантию, что после полуночи «избранные» переберутся к ней, а некоторые даже уснут ― рядом.

Ленка иногда делила с Сабиной затраты ― она тоже предпочитала спать на широкой удобной кровати, и если у нее не было планов ночевать с кем-то мужского пола в темную пьяную ночь, то с радостью и удовольствием составляла Сабине компанию ― перед сном они вместе чистили зубы, засекая на часах три минуты, как советовал стоматолог, делали девчачьи записи в красочных записных книжках и зачитывали друг другу вслух гороскоп из толстого глянцевого журнала. Разглядывали «идеальный мир» на его страницах: перелистывали одну мечту за другой, фантазировали, помещали себя в придуманные интерьеры и обстоятельства, принюхивались к прохладным глянцевым листам, вырезали фотографии холеных гомосексуалистов с измазанным маслом прессом и вклеивали себе в дневники.

Сабине последнее время нравился Димка, она даже ездила к бабке под Владимир, заговаривала сандаловое масло, мазала запястья, подсыпала приворотный порошок ему в стакан с колой. Но вопреки всем старанием, Димка встречался третий год с одной и той же девушкой ― Викой, она училась на дизайнера интерьеров в какой-то шараге, но все выходные кряду проводила именно с компанией Димки. А когда, имея свои планы и виды, она оставляла его наедине с институтскими соблазнами, он вроде как не изменял.

Этой апрельской ночью все было иначе. Сабинины щеки горели румянцем в тон бело-красной клетчатой рубашке, а улыбка не сходила с лица ― Димка был один, без своей извечной пассии. Сначала все толпой ушли в лес. Взяв напрокат мангал, жарили сосиски, пили водку и играли в «семерочку». Все по кругу должны были говорить «один», «два», «три», «четыре», когда дело доходило до «семи» и чисел, содержащих семерку или кратных ей, круг разворачивался в обратную сторону, и тот, кто неправильно называл число или не замечал, что очередь двигалась в другом направлении, выпивал стопку. И игра начиналась с самого начала ― «раз», «два», «три», «четыре»...

Ошибившись, Сабина выпивала стопку мартини (которую в темноте выдавала за водку), однако не часто ― следила за игрой, боясь оказаться самой пьяной и полночи блевать на опушке. А бравая Ленка, чтобы сохранить трезвость, аккуратно выливала половину стопки беленькой под стол.

Сегодня «семерка» играла против Димы и на руку Сабине.

Он был пьян вдребезги и, распевая Григория Лепса «То-о-о-олько рюмка водки на столе...» и облокотившись на Сабину всем своим весом, в этих полуобъятиях шаркал в сторону корпуса. Те, кто хотел спать после учебного дня, отвалились, а Сабина, Ленка, Димка и еще пара ребят и девчонок из параллельной группы отправились в большой и просторный номер, прихватив оставшееся бухло.

Они сели на пол и начали играть в «правду или действие». Вопросы становились все более каверзными, и добрая часть круга предпочитала брать действие ― снять носок, станцевать шуточный стриптиз в одежде, сорвать майку и устроить зажигательное танго. Полуголые, веселые, хмельные, они смеялись.

А Сабина строила коварный план соблазнения. Она уже осталась в одном кружевном топе и чуть приспущенных джинсах ― пуговицу пришлось расстегнуть, чтобы полноватые бока не свисали с тугого пояса. Несколько раз Димка клал голову ей на плечо, иногда, вроде как невзначай, гладил горячими влажными пальцами по ключице, касался рукой коленки, улыбался и смотрел довольными пьяными раскосыми глазами. И все было так гладко и так сладко.

И каково было ее удивление, когда, выйдя в туалет промокнуть салфеткой потные подмышки, Сабина обнаружила его, целующегося с Ленкой взасос. Она сидела на широком подоконнике, расставив ноги, а он, поглаживая икры и задирая спортивные штаны, вылизывал ей ухо.

Вот она ― женская дружба. Конечно, Ленка не сделала ничего плохого, хотя бы потому, что понятия не имела о симпатии Сабины и, слышав все ее истории про придуманного молодого человека Николая, с которым они встречаются уже который год, и подумать не могла, как больно ей сейчас на все это смотреть. «Просто он учится в Америке, когда приезжает ― у нас полная идиллия, а в остальное время ― телефон и электронная почта не дают нам сойти с ума от разлуки», ― это была любимая фраза Сабины, когда кто-то интересовался подробностями ее личной жизни.

Действие около окна ударило как обухом по голове ― внутри Сабины горела ярким пламенем горечь обиды и предательства. Она злилась на себя, что размечталась, как они проведут вместе эту ночь и случится секс. Наконец-то. Она бы промолчала, что у нее это в первый раз, а кровь на простыне ― просто месячные, и мужественно стерпела бы боль, хотя наивно полагала, что женщины с широким тазом боли от первого полового акта не испытывают.

Ленка смеялась ― для нее это всего лишь небольшое развлечение. Сабина же пыталась скрыть слезы и смущение. Главное, чтобы никто ничего не понял. Главное, чтобы никто ничего не заметил.

Ей было удушливо жарко, хотелось залпом глотнуть свежего воздуха, но выбежать в такой момент ― значит, признать поражение, признать, что она без боя и даже его возможности сдалась. (А был ли у нее выбор?) Духота заставляла голову кружиться до тошноты. Но как открыть окно? Как набраться смелости подойти к этому окну?

Ленка меж тем своей ножкой тридцать пятого размера водила между Димкиных ног ― то вверх, то вниз, то застывала посередине.

В номере восторжествовал полумрак, старый пыльный ночник над кроватью в их с Леной номере работал на «ура», отложив верхний свет до лучших и более приличных времен. Те, кто не участвовал в неумелом петтинге на окне, сидели на полу, играли в «бур-козла», собираясь идти спать, и пили «по последней» уже третий раз подряд.

А куда идти спать Сабине? Оставаться тут с ними? Это как-то против правил. Но с какой стати она должна была отправляться в неясную темную ночь одна? Куда идти, в какую подушку зарыться и проплакаться, Сабина не знала.

И почему это произошло именно сегодня? Когда она строила столько планов.

Нет, Димка и раньше, когда напивался, начинал приставать к Лене, но та ловко выкручивалась из этой ситуации и даже забывала наутро все полученные непристойные предложения. Он должен был, получив отказ, прийти к ней ― Сабине. Но что-то пошло иначе.

Спустя несколько минут ситуация разрешилась сама собой ― Дима с Леной, пожелав «спокойной ночи», оба поцеловали Сабину в щеки с разных сторон и, улыбаясь, потеребили волосы и удалились в свою запретно-эротическую ночь.

Сабина надела шелковую пижаму кофейного цвета, забралась под одеяло и попыталась отвлечься на «Доживем до понедельника» по Первому каналу. Ей бы тоже ― протянуть до понедельника. Или хотя бы до утра и на первой электричке убежать в Москву.

В комнате стоял алкогольный смрад, и сейчас он как никогда раньше вызывал у Сабины отвращение. Казалось, липкий воздух, пронизанный спиртом вдоль и поперек каждой молекулы кислорода, конденсировался у нее на коже ― ей хотелось в душ, смыть бездарную попытку лишиться девственности, но с двух ночи до шести утра отключали горячую воду. Тогда Сабина вскипятила воду в электрическом чайнике и, стоя босиком на студеном днище душевой, выливала на себя едва теплую воду из стакана, где разбавляла кипяток. Изведя все содержимое чайника, Сабина вытерлась и, озябшая, уже трезвая и немая от обиды, забралась обратно в кровать. Поиграла в змейку на телефоне, перечитала все когда-либо полученные невинные дружеские сообщения от Димы ― Сабина хранила их в запароленных папках на телефоне и где-то в сердце. Теперь уже в дальнем, поросшем тростником и обидой, углу. Она уже было хотела их удалить ― но в сердце снова затеплилась надежда, что будет следующий раз. Будет еще много возможностей.

Начитавшись и наревевшись, Сабина так и не смогла заснуть: откуда-то издалека доносились пьяные крики, из соседней комнаты сквозь вентиляционную шахту прорывался смех, и все это было нестерпимо для нее ― чужие яркие, запоминающиеся приколами и развратом события. А она одна-одинешенька просто лежала и разглядывала потолок. Ни единого зазора или трещинки.

Через полчаса хохот в соседней комнате утих и послышались шаги.

Ленка тихо проворачивала ключ в замочной скважине, уверенная, что Сабина по привычке заперлась.

– Давай, проходи. Она уже спит... ― Ленка сунула свой раскрасневшийся нос в щелку двери.

– Слушай, а это точно нормально, что я тут с вами останусь? ― Димка хоть и был бравым дебоширом, но какие-то правила приличия все же пытался соблюдать ― им же еще учиться вместе целых три года.

– Ну, я же не виновата, что Пашка запер твой номер. Можем, конечно, еще по улице погулять... Или снять отдельный.

– Блин, снял бы, денег уже нет, ― оправдывался он шипящим шепотом.

– Тогда бери и проходи. Хватит выпендриваться.

– Она точно спит? ― Димка пальцем показал на Сабину, которая закрыла глаза так неестественно, что, будь они потрезвее, обязательно заметили бы, что она неловко зажмурилась, а вовсе не спит.

Ленка пыталась найти в своих вещах пижаму, с шумом и грохотом все перерывала, светила телефоном ― но от него света, как от козла молока. Под Димин практически вырвавшийся на полную громкость смех она даже уронила сумку на пол ― он прикрывал ладонью рот, а она, задыхаясь от хохота, грозила ему кулаком.

Ленка поманила его пальцем, и они отправились в ванную комнату, где еще полчаса назад Сабина смывала с себя ночь и обиду. Было слышно, как расстегивается ремень, как джинсы падают на пол... Поцелуи, потом одиночные почмокивания Ленки, потом полилась вода ― холодная, Димка взвизгнул, и они снова засмеялись.

Ленка появилась в комнате уже в ночном наряде, а Димка в ядовито-зеленых с каким-то желтым узором боксерах ― остальные вещи так и остались валяться на мокром кафельном полу в ожидании утра.

Новоиспеченные любовники забрались под соседнее одеяло.

Сабина лежала головой к окну, Ленка повернулась к ней спиной, и в порыве своих объятий Димка иногда касался рукой спины, шеи и волос Сабины. Она не могла уснуть. Боялась пошевелиться. Но еще пугал тот факт, что она может сейчас заплакать. В голос. И они бросятся утешать ― и снова придется выдумывать повод.

Сначала было тихо. Казалось, Димка с Леной уснули. Но потом Сабина почувствовала движения. Он начал руками водить по Лениному телу, пробирался под полупрозрачную майку для сна и занятий подростковым сексом, целовал ее слюняво и нежно ― Ленка проснулась.

– Ты с ума сошел? ― прошептала она.

– Да ладно тебе, Сабинка вон как крепко спит ― иначе бы уже проснулась.

– Нет, я так не могу, ― пыталась вывернуться из его объятий Ленка.

– Да ладно? «Нет» мне сейчас скажешь? Ну посмотрим! Будем испытывать тебя на прочность и стойкость! ― Это была чистой воды провокация, Димка начал опускаться губами по ее телу, сначала скользил по ключице и шейной впадинке, целовал грудь, задрав майку, руками проводил по полоске от трусов, каждым движением стягивая их все ниже, кончиком языка касался пупка... Потом снял трусы (надо заметить, Лена не сопротивлялась и сама приподняла пятки, чтобы остаться без белья) и спрятался с головой под одеяло. Ленка, с одной стороны, боялась, что Сабина проснется, а с другой ― чувствовала необычайный азарт и адреналин, все добавляло остроты. Было, правда, одно «но» ― Ленка не кончала. Но не из страха или стыда, а потому что не кончала вовсе ― однако это не отнимало приятных ощущений и крайней степени возбуждения. Так продолжалось несколько минут. Казалось, вот-вот ― но все как-то мимо.