Текст книги "М7"

Автор книги: Мария Свешникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Так она выжидала несколько дней, а может, даже недель. И вот, однажды вечером, она решилась. Решилась сказать все, что накипело. И вернуться к себе самой ― к свободе. И, что скрывать, быть может, даже к В.

Тем вечером Николай стоял, переминаясь с ноги на ногу на обитом вагонкой балконе и курил. Взял из упаковки алюминиевую банку пива и со скрежетом открыл, пена струилась из отверстия, стекала на пальцы и чуть не затушила сигарету. Как вдруг его телефон разорвал тишину в клочья, и он ответил. Кати мало волновало, кто ему звонил. Она уже была готова встать с горчичного цвета софы с пошатывающейся спинкой, отложить в сторону книгу Мережковского и направиться в сторону балкона, когда Николай вышел ей навстречу, поцеловал в лоб и сказал, что ему нужно на пять минут «отъехать за сигаретами».

Эти пять минут Кати планировала потратить на формулировку своих слов и претензий. И уйти так, чтобы не оставить ни себе, ни Николаю поводов для новых начал с последующими концами. Разрубить знак бесконечности, перевести его в прямую и бежать на восток.

В ту ночь Николай так и не вернулся. Он сбросил несколько звонков Кати. И та спокойно отложила разговор на утро. Странно, она не ревновала и не переживала, а была рада, что он где-то... С кем-то... Подальше от нее...

* * *

Николай стучал пальцами по запотевшему стеклу. Нелепо вздыхал. Ему, в прошлом судебному приставу, претили разговоры на повышенных тонах. И по жизни он предпочитал отмалчиваться и выжидать, пока утихнет буря.

«Я тебе кохаю, невже ти не розумієш, безчуттєвий ідіот! Бовдур! Телепень!» ― вопила Сабина на мове. Она устала соблюдать декорум, быть вежливой и учтивой, ей претила любовь инкогнито.

Николая не пугало и не настораживало, что, смахнув слезы с румяных щек, Сабина начала улыбаться и расслабилась, нежными движениями пальцев совершая все более опасные повороты из одной полосы в другую, она перестала включать поворотники и спрашивать у кого-то позволения, она в секунду перестала считаться с чьим-то мнением, но оставалась элегантна и томна. Именно такой ей хотелось в тот момент казаться.

Сначала слова «Я тебя не люблю» казались ей оскорбительными, потом ― откровенной ложью, а сейчас она не сомневалась ― Николай в нее влюбится.

Все началось двадцать три минуты назад. В городе.

Она попросила Николая спуститься поговорить. На пять минут. Высказаться и отпустить. По крайней мере, именно так она объяснила причину своего приезда по телефону, умолчав, что уже который вечер просиживает в машине под его окнами. Николай выслушал ее просьбу, надел зимнюю куртку и спустился «на пять минут», не взяв с собой ничего, кроме телефона и мелочи с консоли.

И все вышло как будто ненароком.

Они оказались за пределами города спустя считанные минуты. На М7.

Николай считал минуты, километры и сбрасывал входящие звонки.

Сабина ненавидела время. Несколько километров назад она просила его одуматься и уйти от жены. Говорила, как сильно его любит, как хорошо им будет вместе, обещала заботиться и оберегать каждую минуту его жизни от превратностей быта и плохого настроения. Николай несколько раз повторил ей, что остается с женой не из жалости, а потому что действительно любит Кати. Сабина отказывалась принимать эти слова за правду.

Николай вообще находился в полнейшем недоумении от ситуации. Ловеласом он никогда не был и, как ему казалось, не сделал ничего такого, что давало бы повод подумать, что он готов уйти от жены. Он продолжал высматривать столбы, отображающие степень удаления от города. Семнадцатый километр кряду.

И все бы ничего, но уж больно долго он «ходит за сигаретами».

– Еще не поздно нажать на тормоза. ― Николай говорил спокойным и ровным голосом, наивно полагая, что этим поможет Сабине пережить эту обидную для нее и казусную для него ситуацию.

– Еще слишком рано, чтобы о чем-то сожалеть!

Сабина улыбнулась, посмотрела на Николая с явным чувством сострадания. И как-то доброжелательно. Чуть сбросила обороты. А потом с чувством выполненного долга нажала на газ, выкрутив руль до упора на восток. Не было ни визга тормозов, ни сигнальных гудков проезжавших мимо машин, автомобиль не переворачивался на крышу, а просто соскользнул в кювет и, пробив ограждение и смяв весь перед как алюминиевую банку, тихо и мирно скатился с дороги в низину, где покосился на бок. Стекло сначала походило на мелкую паутинку, а потом рассыпалось, оставив на память лишь рваную пленку от тонировки. Ничего не взрывалось, не пыхтело, топливо не разливалось. И никто даже не остановился, чтобы им помочь.

Начнем с того, что инцидент вообще не был никем замечен.

Николай почуял вкус крови у себя во рту, солоноватый привкус растекся и по уголкам губ. Он не испытывал ни боли, ни страха, ни сожаления. Покорно лежал на снегу, раскинув руки, искал глазами Большую медведицу и Кассиопею, думал закурить, но что-то ему помешало ― то ли природная лень, то ли сломанная ключица.

Когда Сабина выкручивала руль, она была счастлива. Детский восторг, эйфория от того, что она пересилила себя, нарушила запреты и позволила недозволенное. В душе ее играл «Сплин». «Скоро рассвет. Выхода нет. Ключ поверни, и полетели. Нужно писать в чью-то тетрадь... Кровью, как в Метрополитене... Выхода нет...» Когда они летели, скользили по индевелой трассе, душа Сабины пела. Секунда, ее доля, миг ― она была счастлива. Да, именно этого она так хотела. Свободы!

И, может, она бы написала чьей-то «кровью, как в Метрополитене». Но под рукой не было кисти.

В подобные моменты никто не задается вопросом, зачем он это делает. Делает и точка. Порыв. Видит Бог, она слишком долго хотела любви... и то, что она сейчас сделала, было наивысшей ее формой. Она не думала о родителях. Об отце, которого боготворила. О матери, которую не выносила, она даже ей не хотела сейчас причинять боль. Она просто ни о чем не думала. Поддалась порыву, страсти, настроению.

Сабина лежала головой на руле и улыбалась. Она потрогала приемник ― тот даже поприветствовал ее шебуршанием радиоволн.

Ее подташнивало. Сабина знала, что они с Николаем не умрут, просто жаждала еще немного побыть с ним рядом. Наедине. Без посторонних взглядов и мнений.

* * *

Когда Сабина, разобрав еле слышную просьбу о сигаретах, потянулась за сумкой, она была уверена, что просто угостит его сигаретой ― но снова порыв ― Николай ее притянул, взяв за ледяную ладошку, подобно католическим литаниям, она произносила «прости» без пауз и выдохов, как вдруг замолчала и поцеловала Николая. «Я тебе кохаю» ― вынудил Сабину повторить сказанное очередной порыв откровений. Быть может, Николай думал, что, целуя кого-то, не так больно умирать, он же не знал причину солоноватого привкуса крови во рту, да и какая разница ― из-за пористой тучи выглянула Луна, осветив пунцовый румянец Сабины на фоне лавандово-синего неба. Она касалась его губ очень нежно и неловко ― как будто пользуясь безвыходным положением ― и, лишь почувствовав, что его язык медленно скользит по уголку ее губ, расслабилась. И даже перестала чувствовать боль. Теперь же все будет иначе. Теперь он в любом случае уйдет от Кати.

Так они целовались до того момента, когда случайная, залетная скорая из поселка Зеленый не остановилась возле них... И оба немного расстроились. Им бы еще хоть несколько минут... Момента и порыва. А не вездесущего разума, врачей и объяснений.

* * *

Утро освещало мрачным заревом серые дома возле метро «Площадь Ильича», но ярче всего тот дом на Рабочей улице, где снимали квартиру Кати и Николай, ― он был выше соседних, по нему лучи скользили безвозвратно, оставаясь в глубине его квартир и человеческой жизни. Откуда-то издалека доносился перезвон колоколов Замоскворечья ― с той далекой стороны Садового кольца, слышались нервные гудки машин с вечно стоящего в пробках шоссе Энтузиастов и дребезжание блендера в соседней квартире ― как сложно в этой эклектической симфонии услышать собственное дыхание.

Каждый по-своему начинал это утро. Многие строили планы, одержимые мечтами о власти и покровительстве, проводили пальцами по открытым документам на рабочих столах, пытаясь оттереть капли кофе с монитора, и нервно щелкали шариковыми ручками в ожидании переговоров за ланчем, некоторые предавались сну. Еще реже любви.

Кати проснулась уже давно (хотя правильным будет заметить, что она не засыпала вовсе), часов в шесть утра, может, даже в пять. Она ловила каждый звук и всячески пыталась заклеймить его в воспоминаниях. Сегодня тот день, когда все станет иначе.

В голове крутился логический ряд из несвязных слов. Взаперти. Кандалы. Оказия. Замужем. Как окружающим казалось, вполне удачно. Он был ее мужем, она была его женой, и делали вид, что всецело принадлежали друг другу, но душа не палец, что можно заковать в обручальное кольцо ― она просочится и выберется сквозь все формальности и потребует свободы во имя любви. Кати знала, что больше так существовать нельзя, то, как складывалась ее жизнь, вряд ли было можно назвать жизнью. Просто день. Один, другой. Рутина. Какой-то кромешный ад. Без чувств. И без единой возможности их испытать.

В этой принадлежности кому-то, кто этого никогда не оценит, Кати потерялась. Те вещи, что казались для нее важными, сразу отошли на второй план. Зачем? Зачем, спрашивается, чего-то добиваться ― если она уже вытащила свой не слишком счастливый, но билет ― она любима. Разве этого мало?

У Кати была стабильность и условная защищенность. А лезть на амбразуру, кому-то что-то доказывать и добиваться куска хлеба с икрой ― это было в прошлом, и воспоминания о том, что было добыто и сделано, давно покрылись налетом новой повседневности, а оттого и вовсе потускнели. Кати знала себя. И знала себе цену. Собиралась бросить курить, родить двух белокурых девчонок и парня для продолжения фамилии и ближе к тридцати перебраться на север Франции чтобы вдали от шума автострад и вечной смены курсов валют предаваться женскому счастью. По крайней мере, она думала, что хотела именно этого. Пока не поняла, что все это не ее желания и мечты ― а просто то, чего она хочет хотеть в угоду фарисейскому обществу.

Тем роковым утром Кати ничуть не изменила себе. В тишине мыслей она осмотрела кухню и потянулась к широкой стальной ручке холодильника. На улице было так мрачно, что свет от холодильника осветил кухню, вплоть до штор. Кати достала пакет с молоком, открыла его ― понюхала (она делала это всегда, знала, что молоко свежее и купила она его вчера ― но все равно нюхала), налила в пиалу, достала с полки овсянку и высыпала добрую горсть в молоко, заварила зеленый чай, несколько минут выбирая, какой именно сорт она хочет. Включила новости, увидев нелицеприятное кровавое месиво из криминальных хроник, переключила на канал «Культура» и, пролив несколько ложек овсянки с молоком на себя, принялась смотреть документальный фильм про Шаляпина.

Когда раздалась телефонная трель, она не стала брать трубку, а просто пошла в душ. Она не любила отвечать на вызовы тех, чье имя не было доподлинно известно. А на домашнем у них с Николаем не было определителя. О том, что мобильный разряжен и выключен, она не помнила.

Громко шумела вода. Чуть тише прозвенел домашний телефон. В третий раз. Мокрыми руками она взяла трубку, испытывая головную боль от докучливых звонков.

– Здравствуйте, инспектор ДПС. Мы увидели пропущенные звонки на телефоне. Кем вы приходитесь Николаю Владимировичу Р.?

– Женой. Кажется. ― Кати сама не знала, почему добавила эти слова.

– Тогда, как нам кажется, вам следует приехать в больницу. Его направили... Ко-о-оль, а куда его направили?.. В центральную балашихинскую. Телефон его в машине остался, поэтому и звоним по последним набранным номерам.

– Мне кажется, это какое-то недоразумение, ― спокойно ответила Кати. ― Его машину я вижу из окон.

– Он не в своей машине оставил телефон. Но обстоятельства аварии, мы думаем, он сам расскажет.

– Где он попал в аварию?

– Двадцать третий километр. М7. Трасса «Москва–Волга». Недалеко от торгового центра, где клуб «МSeven» находится. В ста метрах оттуда слетели в кювет. «Скорая» забрала их в центральную больницу.

– Кого их?

– Его и женщину, которая была за рулем. Сабина Нигматулина. Оба живы, а машина под списание.

Николай был с женщиной. Кати вспомнила имя. Ситуацию. Причины. Она вспомнила, как один раз, пьяный, он признался, что виделся с этой Сабиной в Швейцарии, когда они с Кати только начинали встречаться ― а он якобы уехал по работе к друзьям, к каким-то Мартину и Густаву. Еще какие-то глупые ситуации. На которые тогда, уверенная в честности Николая, Кати не обратила внимания.

Кати не хотелось ехать по трассе М7 к Николаю. В этот момент она хотела, чтобы он умер. Это бы многое упростило.

Кати повесила трубку. Села завтракать. Да, она продолжила есть. И даже аппетит никуда не сбежал и не ушел. Ложку за ложкой ела свою любимую овсянку. Придумывая в голове самые мучительные формы этой аварии. Чтобы Николаю было нестерпимо больно. Чтобы ей вдруг стало нестерпимо жаль.

Оказывается, он ее предавал ― ее надежный мужчина, ее гранитная плита с ножками, ― ее обманывал. Он же заслуживает этой смерти. Это она, Кати, наивная дура, долго собиралась, решалась, пыталась не ранить его, закрывала себя от всех чувств и воспоминаний о В. А Николай себе ни в чем не отказывал...

Спустя несколько часов Кати охватила паника. Как он может умереть рядом с другой? Как он может закончить жизнь с кем-то другим, но не с ней, верной и преданной, даже несмотря на четкое желание уйти? Она была с ним рядом, она пережила с ним все финансовые и моральные трудности, она же столько всего вытерпела...

До этого дня каждое субботнее утро Кати уезжала в центр города, смога и денег ― ходила на выставки, устраивала бранч с матерью и иногда ходила на дневной сеанс в кино с институтскими друзьями. Ее муж по субботам работал и освобождался ближе к вечеру. Сначала она переживала, ныла, скулила, потом свыклась. И перестала замечать, что проводит в одиночестве на одно утро больше положенного. И привыкла. И вот сейчас что-то выбивающееся из обыденности нарушило это утро. Николай. Другая женщина. И трасса ее судьбы. Все воедино.

* * *

Кати было странно оказаться в Балашихе из-за Николая. До этого дня Кати казалось, что это место ― крепость ее прошлого. Что Балашиха окружена не только дивизиями и взводами, но и нерушимыми стенами ее души ― и быть может, даже В. Как мог Николай причинить ей боль в пределах этой крепости?

Видит Бог, когда-то и Кати хотела любви. Просто не с теми и не так, как предлагали. С В. И не важно, какой именно любви, пусть даже не взаимной.

Когда Кати приехала в больницу, Николая уже готовили к выписке. Кроме сотрясения мозга и разрыва мелких сосудов пищевода ничего более диагностировано не было, но его оставили до утра ― понаблюдать. Недавно город был признан самым благоустроенным в Московской области, и все учреждения, особенно медицинские, работали по строгим указаниям руководства. И, точно не удостоверившись, что состояние удовлетворительное, из больниц никого не выписывали.

Кати не могла зайти в палату, ком в горле и желание залепить пощечину не давали ей возможности пересечь порог. Лежачего не бьют ― так гласили провинциальные законы улиц.

Кати поймала медсестру у дверей.

– Покажите мне ту девушку, с которой он был в машине. Она же здесь. Я чувствую, что она здесь. ― Кати протянула медсестре помятую стодолларовую купюру.

– Неужели вы правда хотите это знать? Не проще ли забыть?

– Нет, не проще. Бери деньги и показывай.

Да, Кати выучила гадкий жизненный урок, что, заплатив, ты можешь командовать. У всего есть своя цена. Порой ей даже казалось, что и у любви.

– Ну тогда пошли за мной.

Они направились вдоль по коридору к одиночной палате «для избранных» с кондиционером, телевизором и кушеткой для посетителей. Возле соседней палаты для «сильных мира сего» сидел молодой человек лет двадцати пяти. Такой опрятный, холеный, но явно не богатый. Он сжимал в руках нелепый букет цветов ― видимо, самый недорогой из тех, что смог найти. Но явно переживал. Кати вдруг стало его по-человечески жалко. Чего он, интересно, здесь ловит? Еще одну избалованную девку на папином «Порше»?

В просторной ухоженной палате Сабины, нежно склонившись над дочерью, сидел отец, внешне даже излишне спокойный, мудрый, человечный и вечно виноватый перед дочерью, чем и был вызван вязкий и тягучий взор. Ильдар взглядом умел фотографировать человеческую боль и смятение. Седоватый, растрепанный, он теребил отросшую челку и смотрел серыми дымчатыми глазами в пустоту. Устало ждал, когда же перестанет ждать. Погоды у моря, весны за окном, благополучия дочери. Он давно уже считал любовь между мужчиной и женщиной верхом человеческой иллюзорности, а сквозь зашоренное человеческое сознание в нем пробивалась лишь отцовская любовь ― немая и безграничная. О других чувствах, кроме голода, он старался не думать. Лучше выпить. Меньше вреда организму и психике.

Кати мельком увидела шатенку, в ней было что-то цыганское, татарское, восточное ― но налетом, как будто сгусток случайной крови проник в ее генетику. Невысокого роста, плотная, мягкая, но как будто не живая ― так в ней было все вылизано ― волосок к волоску, идеально выглаженная рубашка, пиджак, даже джинсы и те как будто издавали аромат крахмала. Католический (хотя кто может знать точно) с доброй сотней бриллиантов крест. Она не была красивой. Это бы Кати заметила сразу. Она вспомнила ее семь лет назад ― с короткой стрижкой, невзрачно одетую, такую незаметную, сливающуюся со стенами, однообразную девушку. Ту, которую ей показывал Николай на старых фотографиях. К моменту их односторонней встречи Сабина уже была одета и готова выезжать. Но отец настоял на дополнительной капельнице. На руке Сабины красовался гипс, и потому в другой она сжимала вечно взятые взаймы мамины часы Van Cleef & Arpels.

Отец гладил Сабину по волосам, та продолжала нелепо извиняться. Кати снова взгрустнулось, что у нее никогда не было отца, дорогих часов, и никто к ней жалости не испытывал.

В какой-то момент Кати с отцом Сабины встретились глазами. Вроде как ненароком. Он посмотрел на нее так, как будто они знали друг друга давно.

Николая решили оставить в больнице до вечера ― сказали, что надо понаблюдать, не возникнет ли гематома головного мозга... Кати пообещала вернуться за ним. Ей требовалось время подумать и разобрать собранные в квартире вещи.

Потому что Кати вдруг снова стало страшно, а еще больше стыдно от него уходить. Так странно, казалось бы, Николай ее предал ― и ей хотелось неправды и остаться, или правды и убежать. Еще вчера все казалось таким простым и доступным ― еще вчера свобода была так близко.

Еще вчера Кати разрешила себе мечтать о В. И вот теперь снова мысли под запретом ― из-за чувства вины и обстоятельств непреодолимой силы.

А еще спустя час, когда Кати ехала домой разбирать или хотя бы спрятать собранные вещи под диван, поступил входящий звонок с незнакомого номера:

– Доброго дня! Меня зовут Ильдар ― я отец Сабины. Хотя вряд ли для вас он добрый. Я буду краток. Сколько вы хотите за то, чтобы уйти от мужа? Для меня счастье дочери, той, что была в машине с вашим мужем ― самое важное в жизни, скупиться не стану. Я понимаю, что вы, возможно, сейчас не одна ― просто сформулируйте цену, подумайте и вечером наберите мне по этому номеру, когда будете без посторонних ушей. А я знаю ― вы позвоните.

– Хорошо, я подумаю. Я сейчас одна в машине, Николая, в отличие от вашей дочери, еще не выписали. И у меня есть несколько свободных часов, только заеду домой, сделаю дела ― и можем с вами встретиться. По телефону я ничего обсуждать не намерена, ― выпалила как будто заготовленный ответ Кати. ― Кстати, деньги мне не нужны.

М3. Манипуляции

Ощущение, что кто-то новый пишет новую историю. Медиа-дети в медиа-мире. А на наших губах химический привкус «Юппи», за спиной несбыточные и несбывшиеся мечты наших родителей, впереди туман, обман и одиночество. Но мы счастливы даже в этом. Нам бы просто плеер в уши и попутный ветер под балахон. Перемен. Мы к ним слишком привыкли. И пусть Nirvana играет в такт.

ДД

Манипуляции: сознательные

Спустя несколько поворотов на мигающий желтый Кати и Ильдар сидели в лобио крохотного бутик-отеля на Дмитровке.

– Спасибо большое, что приехали! ― Ильдар поднялся с низкого дивана и по-партнерски пожал руку Кати.

Девушка подсела к нему ближе и держалась на коротком расстоянии. Динамично поправляла волосы. Мечтала о свободе и чае с молоком.

– Вы думаете, я настолько продажная, что приехала обговорить сумму и продать собственный брак? Сразу говорю ― я приехала из любопытства. Хотя, что я сейчас оправдываюсь! Налейте мне выпить! ― Кати вдруг поняла, что не хочет чая.

Ильдар улыбнулся. И взял Кати за прохладную ладонь.

– Давай на «ты». И я прекрасно знаю, что ты не продажная. Я просто вижу, что ты тоже не счастлива. Посмотри на себя, ты сама готова заплатить, чтобы только выбраться из этого брака.

– А зачем тебе все это нужно? ― Кати сама не поняла, почему так быстро согласилась перейти на «ты».

– У меня есть свои личные глубокие причины. Я хочу помочь дочери стать счастливой.

Ильдар закурил трубку, терпко и мрачно зазвучал ванильный аромат табака.

– Как я сразу не догадалась. Ты чувствуешь себя виноватым перед дочерью ― и пытаешься в очередной раз купить ей счастье. Машины и квартиры больше не радуют? ― Кати наклонилась к сумке и достала из нее пачку сигарет.

– Почему ты так резко реагируешь? Ты же не знаешь, в чем дело... Ты даже понятия не имеешь о том, что произошло с моей дочерью, и не понимаешь, как сильно ей сейчас требуется моя помощь.

– Да, я считаю ее избалованной дурой, которой приспичило получить чужого мужика, ― и она решила, что папа и за это заплатит. Я же без образования, я же выросла в Балашихе, а не под хрустальным колпаком, без богатого или любящего отца. Я же возьму деньги. Так получается?

– Она не в курсе нашей встречи. И я тебя попрошу сделать так, чтобы Сабина никогда не узнала. И Николай. ― Ильдар изначально был уверен, что Кати ничего не расскажет. Природное чутье.

– И ты готов заплатить за мое молчание? Господи, какой сумасшедший мир. Какая чокнутая Москва.

– Ты все равно не любишь мужа. Посмотри на себя ― ты хочешь жизни, хочешь свободы, хочешь начать все сначала, я же вижу, что ты больше всего на свете мечтаешь встать на ноги. И я готов тебе в этом помочь.

– Интересно, как ты понял, что я не люблю мужа? Тем более за пять минут разговора. ― Кати устало потерла виски и зевнула.

– По твоим глазам в больнице. Тебе было все равно, жив он или нет, ― ты приехала из чувства долга. Посмотри на себя ― ты живешь по инерции. А я предлагаю тебе шанс начать все с нуля. Новую жизнь. Хочешь ― пропутешествуй полгода, хочешь ― сниму тебе на несколько лет прекрасную квартиру. Только скажи, чего ты хочешь. Или скажи мне, что ты любишь своего мужа. И никогда от него не уйдешь. Только так, чтобы я поверил.

– Не могу. Не могу я сказать, что люблю его. Я плохая? ― Кати вдруг начала всхлипывать, сглатывая слезы. От усталости и абсурда.

– Нет, с чего ты взяла? ― Ильдар уже собаку съел на женских истериках и восклицаниях. И к своим пятидесяти наконец понял, что самое важное ― это слушать женщину. И желательно слышать.

– Потому что я не люблю его. Я хочу его любить. И я правда пытаюсь. И иногда мне кажется, что у меня начинает получаться... А иногда мне хочется, чтобы он исчез... Пропал... Растворился... Ушел к другой... И пусть я не знаю, как и на что мне тогда жить... Я готова и к этому. А потом я начинаю по нему скучать. Как вот сейчас ― когда я подумала, что сейчас соберу вещи, уйду и оставлю его одного после аварии... Мне вдруг захотелось остаться. Чтобы потом не жалеть.

– Я прошу тебя ― подумай... Неделю, можешь дней десять... Я все равно сейчас увезу Сабину в Швейцарию, чтобы она отвлеклась.

– Почему ты это делаешь? Почему мой муж?

– Потому что мне нужно уберечь свою дочь. И потому что я перед ней очень сильно виноват, ― признался Ильдар. ― Я не сплю уже почти год. Каждую ночь думаю, как мне изменить то, что я наворотил с Сабиной.

– Что ты ей такого сделал? Я хочу, чтобы ты рассказал мне правду, что произошло в ее идеальном кукольном мире, может, тогда я перестану завидовать и сожалеть. Почему ты не можешь спокойно спать? От чего ты пытаешься ее спасти?

– От самого себя. ― Услышав эти слова от Ильдара, в голове Кати пронеслось самое страшное...

– Дай мне сутки. И если я решусь ― тебе придется рассказать мне всю правду. И если пойму, что своим уходом спасу твою дочь, я уйду от мужа. И никакие деньги мне не нужны. Я уйду просто так. Чтобы никогда не винить себя за то, что продала и предала свой брак. И... чтобы у моих злодеяний было хоть какое-то оправдание. И иногда мне жаль, что у меня не было такого отца, как ты... Мой отец меня никогда не спасал. Даже от самого себя.

– Ты не плохая. Поверь. Я бы даже сказал больше ― ты хорошая, просто ты запуталась... И мне очень жаль, что ты выросла без отца. Это неправильно, что мужчины оставляют своих детей.

– А разве оставлять мужей лучше?

Отцы и дочери. Вечный конфликт. Некоторые отцы просто покидают своих детей и даже не задумываются, как сложилась их жизнь, им неинтересно, какие отметки они получали в школе, у них нет потребности вытирать детские слезы и обнимать в моменты страха и обиды. Таким был отец Кати.

Но отец Сабины... Сабине было двадцать шесть, а она все еще ютилась под отцовским крылом, не работала, жила в свое удовольствие. Кати никогда не видела более близких отношений отца и дочери. Пока она просто не видела, что именно за этим скрывалось.

* * *

Кати обещала забрать Николая из больницы около девяти вечера. Так назначил врач. Когда между встречей с Ильдаром и второй за день поездкой Москва–Балашиха Кати заехала домой, то сразу начала убирать квартиру: вытирать пыль с карнизов, натирать до блеска кафельную плитку в туалете, гладить каждую из рубашек Николая с особой тщательностью, стелить чистую постель, менять полотенца, а те, что она посчитала все еще грязными, моментально перестирывать. К восьми вечера она приготовила несколько вариантов обеда ― на все случаи из его диет и даже накрыла на стол, постелив белую скатерть, которая досталась ей от прабабушки и давно уже пылилась в ящиках с кухонными полотенцами. И все из проклятого чувства вины, из-за того, что она решила от него уйти. Кати представила себе, как кто-то другой до сегодняшнего утра не знакомый ей будет улыбаться его манере есть, которую Кати прежде ненавидела всем сердцем, считая ее женской и жеманной ― особенно то, сколько мяса он из брезгливости всегда оставлял на кости.

Кати спрятала свои собранные вещи, вымылась, расчесала волосы, накрасила ресницы, надела привычное дождливо-серое платье в пол и посмотрела на себя в зеркало в надежде, как любая нормальная женщина, полюбоваться несколько минут собственным отражением. А увидела только унылость и промозглость своего взгляда, и не было в этом отражении главного ― волнения за собственного мужа. Она была безликой, грустной, утомленной, изможденной, не имевшей больше сил надеяться, но еще страшнее ― не родной, чужой для самой себя ― холодной уставшей незнакомкой, показывающей Кати, до чего она докатилась. Наглядно. Она была женщиной, еще несколько часов назад желавшей, чтобы ее муж погиб в самых страшных муках, а сейчас не испытывавшей ничего, кроме равнодушия и всеприятия.

Ровно в девять Кати и Николай снова увиделись. Он спустился к ней в машину. Потому что она не нашла в себе сил отворить двери его палаты, так и не сумев пересилить свой страх вновь оказаться в том кошмарном состоянии всепрощающей жены, какой почувствовала себя утром. Кати слушала тишину и старалась скрыть от глаз Николая эту аморфную тоску. Но зачем притворяться? Зачем делать вид, что ты счастлив и спокоен, когда ты готов вены вскрыть от безысходности? Зачем улыбаться тогда, когда хочется рыдать во всю глотку, истошно и животно выть, кричать и молить о помощи? Потому что так надо? Потому что так воспитали? Или потому что, улыбаясь нелюбимым, со временем можно поверить, что ты действительно счастлив и скрыть тот факт, что глубоко ненавидишь человека, с которым живешь? И смиренно и самозабвенно жить в этом страшном (хотя почему страшном) самообмане? Люди во все времена строили семьи из кирпичей обмана на осколках несостоявшейся любви.

Николай знал, что виноват. Но не считал себя виноватым. Он не хотел поднимать никаких тем ― просто сделать так, чтобы все забылось. Чтобы все было, как раньше ― привычно и спокойно.

– Привет! ― Николай обнял Кати, чуть сдавив плечи, и крепко поцеловал в одну из скул холодными губами.

– Привет! ― Кати привычно взяла правой ладонью его озябшие пальцы и принялась вести машину одной рукой. Они ехали молча, обсуждая забавные проблемы общих друзей, новости, рабочие моменты ― что купить, что продать, кому дать в долг, у кого взять. Все ни о чем ― но зато привычно. Правда, отчего-то совсем не спокойно.

На светофорах она рассматривала его, как матери рассматривают сыновей, когда те возвращаются после многолетней разлуки и армии, тюрьмы или войны. Как они просто смотрят и привыкают к новому образу родного человека. Кати вдруг заметила, что Николай за эту ночь постарел. Как будто. И постарел он не столько внешне ― дело не в морщинах, а в сухости взгляда. Это же хладнокровие заметил в Кати Николай.

– У тебя усталый вид, как будто ты в больнице лежала, а не я, ― подметил он, ощутив на себе серость ее взгляда. Взгляда, скользившего по сторонам, ничего не подмечая, а просто охватывая общий силуэт повседневности.

– Просто не выспалась. Тебе есть-то все можно?

– У меня же сотрясение мозга, ушиб легкого и разрыв мелких сосудов пищевода, а не удаление желудка.

– А как же твоя аллергия? Не обострится? ― пыталась показать условную заботу Кати, понимая, что сегодня уходить от Николая бесчеловечно. Но разве не менее человечно оставаться во лжи?

– Да черт бы с ней, ― привычно фыркнул Николай и закурил.

– Ты не меняешься. Все так же халатно относишься к своему здоровью.

– А ты все такая же брюзга.

– Я же о тебе забочусь, ― сухо отрезала Кати.

– Я знаю.

И тут Кати посмотрела на Николая и отчего-то начала формулировать сумму ― за сколько она согласится от него уйти. Она была готова и за бесплатно. Она была готова и сама заплатить, чтобы выбраться из этого кошмара. Но тут возникла «сумма». И она вдруг простилась со всей своей скрытой человечностью и начала подсчитывать... Ей же тоже надо как-то выживать... И Кати вдруг захотелось вернуться в Балашиху, открыть танцевальную студию или небольшой спортклуб... Вернуться к той мечтающей молодой девчонке, которой она была когда-то... И увидеть В. Она же все эти годы пыталась сделать из Николая В. Именно В., и каким бы иногда любящим и заботливым Николай ни был ― это был не В. Вот где крылась причина ее поломанной жизни. Точнее, вот в ком.