Текст книги "Черная луна Мессалины"

Автор книги: Мария Спасская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А ты зачем мне голову морочишь?

– А что тут такого-то? – фыркнул он. – Налево мужику сходить – это нормально! Хороший левак укрепляет брак.

– А если бы я поверила, все бросила: работу, мужчину – и поехала с тобой?

– Ну и что? Подумаешь! Погудели бы до пятого числа на даче у Севки, а потом я пошел бы сдаваться. Лариска бы простила. Что я, в первый раз, что ли, наши деньги с бабами пробухиваю?

– А как же я?

Удивление Игорька было неподдельным, в глазах сквозило искреннее непонимание моих претензий.

– А тебе-то что? Нашла бы новую работу и другого мужика. Короче, Ален, давай решай, едешь или нет?

– Прости, Игорек, никак не могу. – Я протянула извлеченную из-за пазухи измятую газету. – На вот цветочки. Пригодятся. Подаришь кому-нибудь при знакомстве.

Даритель невозмутимо взял назад цветы, чего я, честно говоря, никак не ожидала. И я в порыве обиды выдохнула:

– Да, кстати, недавно была в «Метелице» и знаешь, что заметила? Там много симпатичных девчонок. Я бы на твоем месте прямо сейчас туда и двинулась. Благо недалеко.

– Ну, Аленка, с наступающим тебя, не кисни, – чмокнул меня в щеку Игорек, усаживаясь в салон такси. И повернулся к водителю: – Шеф, гони на Новый Арбат!

Рим, I век н. э.

В тот день Луций Гимений Стратоник, изнывая от жары, привычно прохаживался под окнами прекрасной Валерии, когда к военному легату приблизилась застенчивая рабыня из дома сенатора Мессалы, та самая, с которой Мессалина приходила в священные рощи. Гречанка взглянула в суровое лицо Стратоника ясными карими глазами и сообщила, что его ждут в спальне Валерии этой ночью. Не веря в свалившееся на него счастье, легат из сословия всадников вернулся в свой дом, уселся за стол и принялся возносить благодарности всем двенадцати главным богам, особенно часто возливая в честь Марса-мстителя, ибо почитал бога войны своим личным покровителем.

Желание еще раз познать полет занимало все мысли Валерии, и она не замечала, что творится дома. А между тем Мессала Барбат, узнав о нападении раба на дочь, разослал во все концы империи центурионов с приказом найти взбунтовавшегося иудея, особой приметой которого стал свежий шрам на левой щеке. Сенатор поклялся Юпитером Громовержцем, что глаз не сомкнет до тех пор, пока не изловят мерзавца. Воинственный настрой патриция подогревала супруга. Больше всего матрона Лепида опасалась, что беглый раб в поисках справедливости вернется к ним в дом и попытается рассказать о случившемся сенатору Мессале. И женщина приложила все усилия, чтобы не дать рабу ни малейшего шанса ее выдать. Патрицианка с утра до вечера живописала мужу о ловкости и коварстве Исаака, и скоро сенатору стало казаться, будто негодяй непременно вернется, чтобы отомстить бывшим хозяевам и доделать то, что ему помешали совершить в прошлый раз, – убить его дочь. Отец Мессалины твердо уяснил основную мысль, которую пыталась донести до него Лепида. А именно, что нужно сыграть на опережение и, как только Исаак появится возле их дома, убить его первым.

В ту ночь сенатор Мессала принимал гостя. В центре богато обставленной залы, потолок которой был расписан изображениями Венеры и Амура, под сладострастную музыку, извлекаемую из флейт и бубнов чернокожими музыкантами, извивались гедесские танцовщицы. Их маленькие ножки в браслетах с колокольчиками грациозно притопывали по выложенному мозаикой полу. В глубине залы, на двухместном ложе, рядом с хозяином полулежал, облокотившись, Клавдий. Перед гостем возвышался столик с ножками в виде лап грифона, инкрустированный перламутром, серебром и слоновой костью. Столешница была уставлена золотыми блюдами с изысканной снедью, а амфоры с вином покоились в специальных серебряных сосудах, заполненных льдом.

Когда вино в хрустальной амфоре, бессчетной за этот долгий вечер, подошло к концу, Клавдий хлопнул в ладоши, подзывая мальчишку-арабчонка, чтобы тот помог ему опорожнить желудок. Мессала Барбат сделал знак, и музыка смолкла, не смея отрывать высокого гостя от процедур. И в тишине, прерываемой лишь звуками изрыгаемой в таз пищи, послышались тяжелые шаги, доносившиеся со двора дома. Хозяин приподнялся на ложе, настороженно прислушиваясь. Шаги прогрохотали по плитам и затихли у гинекея. Сенатор схватил со стола нож, которым разделывал птицу из Фаза, и торопливо выбежал во двор.

Мессала Барбат не сомневался, что это явился убийца-раб. Черная тень промелькнула и скрылась в окне Мессалины. Обезумевший от страха отец, надеясь изловить злоумышленника до того, как тот обидит его девочку, бегом бросился на женскую половину. Приотставший Клавдий, освещая дорогу светильником, семенил следом за родственником прыгающей походкой воробья. Распахнув резные воротца, сенатор ворвался в покои Мессалины и замер от охватившего его ужаса. Спальня дочери тонула во мраке, и в лунном свете на фоне окна вырисовывался черный мужской силуэт.

Не разбирая, куда бьет, сенатор принялся ожесточенно наносить удары по неповоротливой туше, но получил вдруг неожиданный отпор. Злодей грубо схватил его за руку и, выкрутив нож, ударил сенатора в живот. В руках подоспевшего Клавдия подрагивала масляная лампа, при свете которой открылась кошмарная картина. Луций Гимений Стратоник замер с ножом в руке посредине комнаты, а перед кроватью Мессалины корчился ее окровавленный отец. Испуганная Валерия возлежала на ложе, и сползшее шелковое покрывало лишь подчеркивало ее совершенную наготу. Выкатив глаза, Клавдий рассматривал юную родственницу с новым, совсем не родственным интересом.

– Н-не бойся, д-д-девочка, – наконец, заговорил он, по своему обыкновению заикаясь и продолжая бесстыдно разглядывать Мессалину. – Б-боги свидетели! Э-э-этот по-похотливый ж-ж-жеребец пришел о-обесчестить тебя, и я з-засвидетельствую сей факт перед К-к-калигулой.

– Это ложь! – вспыхнул Стратоник. – Валерия Мессалина сама призвала меня в свои объятья! Как бы я попал в ее покои, если бы служанка меня не провела?

Лежащий на полу сенатор Мессала застонал, то ли от боли, то ли от ярости.

– Как ты можешь такое говорить! – всхлипнула Мессалина, глядя на соседа невинными глазами цвета бирюзы. – Я виновна лишь в том, что улыбалась тебе и разговаривала с тобой, так же, как с остальными благородными мужами!

– А разве не ты приходила ко мне в священные рощи? Спросите у служанки! Мессалину сопровождала маленькая гречанка, которая и сегодня передала, что меня ждут в этом доме. Я могу поклясться в храме Марса его именем!

По красивому лицу Мессалины покатились слезы, и она в отчаянии тряхнула головой, отчего ее медные кудри рассыпались по точеным плечам.

– Он лжет! Он всегда меня гладил по руке и смотрел так, что мне становилось жарко!

– Похотливая сучка – вот ты кто! – вскричал легат. – Лгунья и развратница! Разве я попал бы в эту комнату, если бы ты сама не открыла мне окно?

– Н-ну, в-все, хватит! – рассердился Клавдий. – Н-н-нас рассудит и-и-императорский суд! А чтобы п-п-пресечь гнусные р-р-разговоры, которые ты тут в-в-ведешь, я ж-женюсь на бедной д-девочке!

Опираясь на локоть, сенатор Мессала, застонав, привстал и, не в силах говорить, сделал протестующий жест, но уже в следующее мгновение повалился на бок, потеряв сознание. Подоспевшие центурионы, вызванные кривым надсмотрщиком Дарием, увели понурого соседа. А раненого перенесли в атриум на низкую скамью, застеленную атласной тканью, и патриций поступил в распоряжение старика Мордария. Осмотрев кровоточащую рану, лекарь вынес глубокомысленный вердикт, что на все есть воля мудрого Зевса, и коли будет угодно богам, то хозяин поправится, а коли боги прогневались, значит, больной в скором времени сойдет в Тартар. Сенатор Мессала метался в жару, повторяя:

– Нет! Нет, Валерия! Кто угодно, только не Клавдий!

Опасения отца Мессалины были понятны. Мессала Барбат вырос рядом с Тиберием Клавдием Друзом и помнил своего дальнего родственника хилым юнцом, страдавшим затяжными болезнями, от которых тот так ослаб умом и телом, что к совершеннолетию считался не способным ни к каким общественным делам. Рано лишившись отца, Клавдий и в зрелом возрасте продолжал оставаться под присмотром дядьки, приставившим к юноше простого конюшего. Варвар жестоко наказывал своего воспитанника по любому поводу, и это не могло не сказаться на его психике.

Отец Клавдия, Нерон Друз, был благородным мужем и прославился тем, что первым из римских военачальников совершил плавание по Северному океану и прорыл за Рейном каналы для кораблей. За свои ратные подвиги герой был удостоен овации и триумфальных украшений. Благородный муж открыто говорил о своем намерении при первой же возможности восстановить прежний государственный строй, имея в виду республику, поэтому ходили слухи, что император Август, подозревая готовящийся заговор, отозвал его из провинции, а когда Нерон Друз замешкался в исполнении приказа, отравил непокорного ядом.

Мессала Барбат помнил, что Антония, мать юноши, проявляла к сыну мало интереса и, желая укорить кого-либо в тупоумии, с усмешкой говорила, что он глупее ее Клавдия. Но не только мать презирала сына. Бабка его, Августа, общалась с внуком крайне редко и даже замечания ему делала или в записках, коротких и резких, или через рабов. С возрастом положение его не изменилось.

Опасаясь, что Клавдий станет посмешищем в глазах народа, унаследовавший за Августом власть Тиберий отказал родственнику во всех должностях, оставив только сан авгура [20]20
  Член почетной жреческой коллегии, выполняющий официальные государственные гадания.


[Закрыть] , и Клавдий, потеряв надежду на возвышение, вынужден был удалиться от всяких дел, укрываясь то в садах и в загородном доме, то на кампанской вилле. Там он проживал в обществе лишь самых близких людей, усугубляя позор своего слабоумия дурной славой игрока, пьяницы и бабника. К правлению Калигулы Клавдий успел два раза побывать помолвленным, но расторгнуть помолвки, и два раза жениться, и оба раза развестись. Мессала Барбат и помыслить не мог о том, чтобы этому хворому душой и телом чудовищу отдать в жены нежный цветок, свою любимую дочь!

Время шло, и боги не гневались на сенатора Мессалу, но и не проявляли особую милость. Состояние больного оставалось тяжелым, но и не ухудшалось настолько, чтобы подтолкнуть его к самому входу в царство Аида. Патриций то метался в жару, то, приходя в себя, с трудом узнавал Домицию Лепиду, неотлучно сидящую у постели супруга. Раскачиваясь из стороны в сторону, матрона Лепида смотрела на мужа невидящим взглядом. Бледные губы ее шевелились, точно она с кем-то спорила.

С того момента, как ранили сенатора, она впала в прострацию и пребывала где-то далеко, ведя безмолвный и бесконечный диалог с Гекатой. Обезумевшая от горя патрицианка просила Великую Темную Мать вернуть все на круги своя, упрекая Черную Богиню в случившемся. Заходя в комнату к хозяину, чтобы сменить воду в тазике для обтирания лица на свежую, Хлоя каждый раз сжималась в комок, когда Мессала Барбат разлеплял запекшиеся губы и, хмурясь, требовал:

– Скажи мне, моя дочь была со Стратоником в священных рощах?

– Нет, господин, не была! Клянусь богами! – испуганно лопотала гречанка, больше всего боясь, что хозяин узнает правду.

Лицо страдальца светлело, и он чуть слышно просил:

– Позови Валерию!

Покидая покои, гречанка обходила впавшую в забытье матрону Лепиду, ловя на себе умоляющий взгляд больного, слышала его свистящий шепот и давала Мессале Барбату обещание, что обязательно передаст его просьбу дочери. Но Валерия лишь раздраженно отмахивалась, когда речь заходила об отце. Виновница несчастья, приключившегося с сенатором, мысленно уже пребывала в покоях Калигулы, навсегда покинув опостылевший родительский дом. Ее мечта жить в императорском дворце наконец-то обретала реальность. Роскошь жилища Гая Цезаря была поистине невообразимой, и каким путем она попадет туда, чтобы почувствовать себя в раю, Мессалине было безразлично. Предстоящее замужество давало ей такую возможность, и дочь сенатора Мессалы не собиралась ее упускать.

Слухи о преступлении Луция Гимения Стратоника стремительно распространились по Риму, и вскоре этим происшествием заинтересовался сам император. Калигула хотел услышать все из первых уст, потребовав привести к себе героиню драмы. В один из погожих дней Клавдий подпрыгивающей походкой вошел в ворота дома Мессалы Барбата, миновал атриум, многочисленные коридоры и торопливо направился к спальным покоям. Лекарь Мордарий дремал на низкой скамеечке у двери хозяина.

– К-как себя ч-ч-чувствует наш б-больной? – осведомился родственник.

– Ни хуже, ни лучше, – вздохнул старик. – Похоже, боги забыли о нем. – Он горестно покачал головой.

– В л-л-любом с-случае мне н-нужно к нему по д-д-делу, – сообщил Клавдий, заходя в опочивальню.

Сенатор лежал, обессиленный и мокрый от пота, раскинувшись на подушках. Похудевшая и осунувшаяся матрона Лепида, неподвижно замерев, смотрела в стену, ничего не замечая вокруг себя.

– Я п-пришел с-с-сказать, – начал посетитель, – ч-что Валерию М-м-мессалину ждут во д-д-дворце. Гай Ц-цезарь желает с н-н-ней поговорить о т-том неприятном п-п-происшествии.

Мессала Барбат не повернул в его сторону головы. Похоже, он не заметил присутствия постороннего, ибо снова пребывал в беспамятстве.

– Л-л-лепида, т-ты слышишь? – тронул Клавдий родственницу за плечо.

Та не пошевелилась. Будущий зять потоптался на месте и, так и не дождавшись ответа, смущенно покинул помещение. Из покоев сенатора он направился на половину Валерии. Предупрежденная рабами о визите жениха, девушка встречала его во всем великолепии своей юной красоты. Стоило ее будущему мужу толкнуть воротца и шагнуть в спальню, как он зажмурился, ослепленный.

В лучах утреннего солнца перед ним стояла сама Венера, родившаяся из пены морской. Огненные волосы струились по молочно-белым плечам, целомудренно ниспадая на нежные груди и распаляя воображение Клавдия, на которого и был рассчитан этот искусственно-непорочный вид. Несколько дней от него не было вестей, и Мессалина начала уже было опасаться, что слабый умом жених ее забыл.

– Б-б-божественная! – воскликнул Клавдий возбужденно. – Ц-цезарь ж-ж-ждет тебя. Идем же, р-расскажешь о н-нападении Стратоника! А з-з-затем я объявлю императору о нашей с-с-свадьбе.

Мессалина застенчивым жестом, преисполненным томной грации, накинула на мраморные плечи кисейную накидку, при этом во всем великолепии продемонстрировав грудь и бедра, и стыдливо отвернулась, показав еще и ягодицы. По сути, неискушенная в женских уловках, девушка словно следовала неожиданно пробудившемуся в ней древнему инстинкту, который вел ее за собой. Смутившийся жених поспешно вышел, давая невесте возможность привести себя в порядок.

Москва, 199… год

Вернувшись в клуб, я первым делом отправилась в дамскую комнату и вымыла руки с мылом, не забыв тщательно сполоснуть и щеку. Особенно то место, куда пришелся поцелуй. Сама виновата, кретинка сердобольная! А ведь когда-то я всерьез полагала, что это именно тот человек, который мне нужен. Ну, да бог ему судья. У меня есть работа, которую за меня никто не сделает. И мужчина, которому я не безразлична. И я не имею права его подвести.

Сияющий праздничными огнями зал постепенно заполнялся посетителями. В ожидании главного номера новогоднего вечера клиенты заказывали выпивку и легкие закуски, без особого интереса поглядывая на сцену, где наши стриптизерши работали на разогреве. Костик поймал меня за рукав, когда я торопилась в гримерку американки.

– Ну, как ты? – тепло улыбнулся он. – Жива?

– Сил моих нет, – вздохнула я, утыкаясь лбом в его шерстяное плечо. – Давид напился, Серж скандалит – требует не просто минералку, а «Эвиан», как у мисс Секси Бум. Скорее бы все закончилось!

– Ленусь, потом придешь ко мне? – Костя обхватил меня за талию и притянул к себе. – Я приготовил для тебя миленький такой подарочек. Помнишь, нам с тобой понравился браслет в ювелирном?

– Заранее спасибо за подарочек, но насчет того, смогу ли прийти, не знаю, Кость, – смутилась я. – Меня ждет Элька. Может быть, в другой раз?

– Ну что твоя дочь, маленькая? – начал злиться Костик. – Я тоже хочу проводить с тобой вечера, а лучше ночи. Хотя бы в праздники.

– Ладно, любимый, не дуйся. Конечно же, приду.

Вообще-то дочь собиралась встречать Новый год в компании однокурсников и вовсе не ждала меня дома. Я просто привыкла, что моя девочка всегда находится рядом, и мне дика даже мысль, что может быть по-другому. Но Элька права. Теперь она выросла, и, быть может, пришло время и мне подумать о своем женском счастье? Я коснулась губами гладко выбритой щеки, в том месте, где она переходила в аккуратно подстриженную бородку, почувствовав такой знакомый аромат парфюма от Шанель. Но Константин отстранился и холодно сказал:

– Решай сама. Поступай, как хочешь.

Окинув меня пристальным взглядом, точно задаваясь вопросом, зачем он возится со мной, Костя развернулся на каблуках и устремился в сторону кабинета. А я, все еще находясь под впечатлением от его пренебрежительного взгляда, пробежала по коридору и, толкнув дверь служебного входа, выскочила в зал, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Огляделась по сторонам, да так и застыла от изумления. Элька сидела за ближним к подиуму столиком напротив Дениса и потягивала дорогое шампанское. Глаза ее были прикованы к эротично двигающей бедрами Зое, а Элькин однокурсник, в свою очередь, не спускал восхищенных глаз с моей дочери.

Я поспешно шагнула за дверь и скрылась в служебном коридоре, не зная, что и подумать. Это так-то она встречает праздник в компании друзей? Устремившись в свой кабинет, я, преисполненная решимости, взялась за телефонную трубку. Открыла записную книжку и нашла домашний номер Дениса. Дождалась, когда на том конце провода послышалось барственное «алле» главы семейства, и сухо проговорила:

– Владимир Андреевич? Это мама Эли Левиной. С наступающим вас.

– Вас так же, Леночка. – Голос в трубке звучал обволакивающе, но я не дала себя обаять и сбить с толку.

– Владимир Андреевич, вы знаете, где сейчас ваш сын и моя дочь?

– Простите великодушно, – виновато зажурчал собеседник. – Это я посоветовал Дениске отвести Элю в клуб «Эротика». Увидели рекламу по телевизору. Хорошая реклама. Красивая. И место достойное. Да и выступление Секси Бум обещает быть интересным. Вы же не думаете, Леночка, что наши дети, встречаясь, запираются в Денькиной комнате и читают сказки Андерсена? Они давно уже вместе спят. Как это ни грубо прозвучит, несколько раз я заставал вашу Элю в постели Дэна.

– Вы так спокойно об этом говорите, – буквально задохнулась я от возмущения.

– А что тут такого? – Было слышно, как заулыбался Макаров-старший. – Мой сын любит вашу дочь и хочет на ней жениться. Пока что о свадьбе думать рановато. Ребятам нужно закончить институт. Однако ничто им не мешает попробовать жить вместе. Мы только что купили Денису кооперативную квартиру на «Щукинской», вчера завезли мебель и технику. Поселившись там, дети узнают друг друга получше.

– Ну, если так, то я ничего не имею против, – обескураженно протянула я.

– Вот и славно, – откликнулся мой собеседник. И игриво добавил: – Я смотрю, вы и сами, Леночка, не прочь заглянуть в «Эротику»? Да ладно, не смущайтесь. Я рад, что наши вкусы совпадают.

– Всего хорошего. Еще раз с праздником, и извините за беспокойство, – смутившись, выдохнула я, вешая трубку.

Заперев комнату на ключ, я вышла в коридор, радуясь за дочь. Да это же отлично! С таким мужем Элька не пропадет. Она за Денисом как за каменной стеной. Хотя еще неизвестно, кому повезло больше – моей дочери или ее жениху. Замечательный характер в совокупности с красотой и добрым сердцем – согласитесь, это большая редкость. К тому же моя девочка начисто лишена эгоизма. Никогда не забуду один характеризующий Эльку эпизод.

Как-то в пятом классе ребята планировали поехать на весенние каникулы на автобусную экскурсию в Суздаль. С желающих за месяц до мероприятия собрали деньги, и все разговоры моей девочки были исключительно о предстоящей поездке. Ехал весь класс, только Миша Саламатин не смог собрать нужную сумму. Его родители пили, и мальчишка крайне редко участвовал в классных мероприятиях, сопровождавшихся финансовыми вложениями. В последний учебный день рядом со школой стоял большой автобус, и женщина-экскурсовод вместе с классным руководителем помогала рассесться в салоне маленьким путешественникам. Пропуская товарищей, Элька обернулась ко мне, чтобы помахать рукой и забраться в салон, как вдруг увидела глаза Миши Саламатина. Мальчик смотрел на одноклассников с безысходностью и тоской, и моя девочка тут же выбралась из толпы радостно галдящих мальчишек и девчонок и направилась к одиноко стоящему однокласснику.

– Миш, я передумала ехать, – весело проговорила она. – Что-то живот болит. Хочешь поехать вместо меня?

В первый момент меня захлестнула волна негодования. Как это так? Мы деньги сдали, Элька так ждала этой поездки, а поедет за нее какой-то Саламатин? Но когда я увидела потрясенное лицо Миши, до конца не верящего в свое счастье, прикусила язык. Готовая сорваться с губ гневная тирада так и застыла в горле. Миша быстро кивнул и растерянно проговорил:

– Да, конечно, я поеду… А как же деньги, Эль? Я не смогу тебе отдать…

– Какие деньги, Мишка? Ведь место все равно пропадает.

– А мама и папа? Они будут волноваться.

– Ты езжай, не беспокойся. Мы скажем твоим родителям, что ты уехал на экскурсию.

Те каникулы мы провели с Элькой в походах по музеям и кинотеатрам, и дочь ни разу не вспомнила о своем широком жесте. И вот теперь моя золотая девочка выросла и создает свою семью. С ума сойти, как летит время! Кстати, о времени. Я взглянула на часы и прибавила шагу. До Нового года оставались считаные минуты, и на сцену уже, должно быть, вышла Мессалина. Пропустить ее номер было бы обидно, и я выглянула из-за кулис, стараясь не особенно светиться, чтобы не попасться Эльке на глаза.

Грохотала «Кармина Бурана», и зал, до отказа заполненный людьми, в напряжении замер под завораживающие звуки оркестра и диковинную игру света. Световой круг выхватывал Мессалину из темноты, эффектно подсвеченной огнями декораций. К тому моменту актриса успела спуститься со сцены и находилась уже в зале. В ее рыжеволосой прическе, состоящей из хитро закрученных кос и локонов, я увидела лунный гребень и тут же успокоилась. Все в порядке, музейная ценность никуда не делась.

А между тем одетая в прозрачную тунику цвета лазури порнодива, призывно улыбаясь, тянула за галстук из-за столика одного из гостей, сидящего в компании приятелей. Мужчина с самодовольной улыбкой последовал за Секси Бум. Аккорды «Бураны» набирали мощь, заставляя леденеть кровь в жилах. В глубине сцены, замерев в героических позах, застыли Серж и Алекс, одетые в костюмы легионеров. Глаза их были устремлены вдаль, подбородки мужественно выпячены. Импресарио американки пригласил наших стриптизеров для антуража, решив украсить интерьер, и потому роль парней сводилась к минимуму – «римские воины» должны были всего лишь красиво стоять среди колонн.

Взойдя по ступеням на подиум, Мессалина резко толкнула добровольца из зала в грудь. Тот опрокинулся на низкое ложе и попытался было подняться, но стриптизерша проворно скинула лазоревую тунику, явив залу стройное бронзовое от загара тело с тонкой золотой полоской на бедрах, оседлала партнера и отработанными движениями начала снимать с него одежду. Расстегнула его белоснежную рубашку, сдернула галстук, добралась до ремня и, покончив с ним, перешла к ширинке. Украшенные спиральными накладками груди Мессалины ритмично покачивались, отливающие медью волосы растрепались и ниспадали на лицо. Публика напряженно следила за тем, как прекрасная римлянка, точно явившаяся из прошлого, на их глазах овладевала их современником.

Это была игра, иллюзия, но настолько правдоподобная, что не поверить в происходящее было невозможно. Элька смотрела на сцену, раскрыв рот, и в глазах ее застыло восхищение. Зрелище и впрямь было завораживающее. Зрители словно перенеслись из настоящего в прошлое и с замиранием следили за эротическими играми непревзойденной развратницы всех времен и народов. В какой-то момент мужчина потерял голову и стал срывать с себя плавки с широкой резинкой, на которой прочитывалась надпись «Кельвин Кляйн», с самым очевидным намерением заваливая на ложе вырывающуюся американку.

На этот случай заранее приготовили медный гонг, ударом в который Лео должен был прервать представление. Стоявшие за кулисами охранники клуба сделали шаг вперед, намереваясь в случае нежелания остановить игру помочь несговорчивому гостю покинуть сцену. Стоя за их широкими спинами, я больше всего хотела, чтобы обошлось без эксцессов и чтобы мужчина спокойно дал себя увести, предоставив другому желающему из публики занять его место.

Но гость, и не думая уходить, возмущенно махал руками, в порыве отчаяния круша декорации. Сотрудники клуба были вынуждены взять дебошира под локти и буквально вынести за кулисы. Он подгибал кривоватые ноги в высоких белых носках и выкрикивал в их адрес проклятья. Алекс и Серж даже бровью не повели. Они продолжали стоять в глубине подиума, устремив глаза в потолок. Когда мимо «легионеров» волокли сопротивляющегося дебошира, Серж сделал шаг в сторону, уступая дорогу.

Когда сцена опустела, импресарио оставил в покое бесполезный гонг, в который непрерывно звонил, собрал разбросанную одежду гостя и под смешки посетителей скрылся за кулисами. По замыслу организаторов клиент мог бы одеться в будке диджея, но бузотер не желал ничего слышать, вырываясь и матерясь. И буяна потащили в комнату охраны, усмиряя по дороге чувствительными тычками в спину.

– Мессалина, давай! Вытащи на сцену меня! – неслось из зала. – Вау! Я тоже так хочу!

Мне показалось, что я вижу в переполненном зале знакомую серую кофту экстрасенса и его сверкающую в свете стробоскопов лысину, но пристально всматриваться в похожего на Цацкеля посетителя было некогда. Декорации оказались разрушены, пенопластовые обломки дорических колонн валялись по всему подиуму. В таком интерьере продолжать выступление Мессалины было проблематично. И именно я, как арт-директор, должна была проявить изобретательность и что-то придумать, дабы не сорвать праздничный вечер и не уронить честь заведения.

Москва, 1952 год

После уборки у Королевы Ведьм мама с Котей каждый раз ехали к отцу в больницу. Мальчик сидел в приемном покое, а мама на пару часов поднималась в палату. А потом, усталые и голодные, они возвращались к недовольной бабушке. Этот вечер не стал исключением. Им снова были не рады.

– Снимайте обувь на коврике! – шипела в передней старуха, стоило им только войти в дом.

Мама молча раздевала Котю, стаскивая с него ушастую шапку, разматывала шарф, закрывавший пухлые щеки и пуговку-нос. Котя бросал опасливые взгляды на хмурую бабку и до ужаса боялся ее воспаленных глаз-буравчиков, которыми она сверлила мальчика.

– А наследили-то, наследили! – бурчала старуха, и губы ее кривились в сторону, обнажая железные зубы.

– Гертруда Яновна, я все уберу. – Мама, не успев раздеться, бросилась торопливо затирать натекшую с обуви лужу.

– Покорно благодарю! – злилась старуха. – Я сама в своем доме управлюсь! У себя в квартире будешь хозяйничать.

– Зачем вы так? – Губы матери предательски задрожали, в глазах блеснули слезы, и Котя погладил ее по голове, чтобы не плакала. – Вы знаете, что я здесь из-за Леши. Кто-то ведь должен в больнице за ним ухаживать.

– Он будет напиваться, драться, попадать с ножевым ранением к врачам, а кто-то должен за ним ухаживать, – хмыкнула старуха. – Приехал, командир! Все за всех решил. Кто где будет жить и что делать.

Наскоро сварив пельменей, мама покормила Котю и уложила спать на сундучок. Сон снова не шел. Хитрый глаз усатого на стене внушал безотчетный страх. Пока Котя украдкой изучал портрет вождя, он слышал, как мама доела то, что за ним осталось, и, помыв тарелку, окликнула старуху:

– Гертруда Яновна, можно вас на минуту? Мне необходимо с вами поговорить.

Ведьма, что-то недовольно бурча себе под нос, поднялась из-за письменного стола и, кинув на Котю неприязненный взгляд, направилась на кухню. Чиркнула спичка о коробок, и громыхнула какая-то посуда.

– Слушаю, Наташа, – сухо проговорила бабушка, и Котя поежился, представив себе, как жутко маме, если даже у него, находящегося на приличном расстоянии, от этого голоса мороз по коже.

– Гертруда Яновна, сделайте одолжение, посидите с Котей, – быстро заговорила мать. – Завтра никак нельзя его брать на работу. Мне запретили приводить Котю в дом.

– Почему это я? – неподдельно изумилась старуха. – С какой это стати я должна сидеть с твоим, Наталья, сыном?

– Без прописки Котю в садик не берут, – с нажимом сказала мама. – Мне больше некого просить.

– А где твои родные? Где семья?

– На Севере. – Голос матери дрогнул. – В Магадане.

– Ну, ясно, – понимающе хмыкнула бабка. – Враги народа! Поэтому ко мне и заявилась.

– Я ж не сама приехала, а с мужем. С вашим Алексеем. Жду не дождусь, когда он выйдет из больницы. Без Лешеньки все валится из рук.

– Наливку будешь? Я выпью. Для профилактики от простуды.

Звякнула бутылка, стукнули о столешницу стаканы.

– Ну, будем здоровы, – провозгласила красноглазая ведьма.

– Будем, – подхватила мама. И со слезами в голосе добавила: – Так Лешки не хватает!

– Что ты все хнычешь? Запомни, Наталья! Не терплю женщин, ждущих милости от мужчин, – шумно выдохнув, отрезала старуха. – Сама должна о себе заботиться, а Лешу нечего ждать. Чем он тебе поможет? Поставит к плите, чтобы борщ после работы ему варила? Носки в свой выходной стирала? Грязь с утра до ночи за ним возила? А он тебе все зубы выбьет и спину покалечит, как мне. Или ты думаешь, я родилась горбатой и с железными зубами?

– Не может быть! – ахнула мать.

– А вот представь себе! Приехал перед самой войной, избил, нахулиганил. Сын называется! Я ведь тогда почти что посадила Алексея, да, на его счастье, началась война. А так сидел бы до сих пор в тюрьме, как милый! Поднять руку на женщину! На собственную мать. Меня – и обозвать кукушкой! Когда мне было его растить? Я с юных лет боролась вместе с Александрой Коллонтай за освобождение женщин от рабского домашнего труда, стремилась уравнять гражданок советского общества в правах с мужчинами! Скажи, Наталья, разве плохо, когда на женщине не лежит тяжелая домашняя рутина? Когда не надо готовить, стирать, убирать, вытирать сопливые носы орущим детям? Когда для этого есть специальные прачечные, фабрики-кухни, детские колонии?

– Колонии? – испуганно охнула мама.