Текст книги "Красные волки, красные гуси (сборник)"

Автор книги: Мария Галина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Уля, – сказал он шепотом, потому что в небе стали медленно зажигаться зеленые звезды и мир вокруг настоятельно требовал молчания и тихой нежности. – Уля, зачем все это? Я больше не хочу ловить животных. Не хочу их убивать. Даже эти зоопарки, эти вольеры… Да, я знаю, ходить вот так, с ружьем и силками, – это побег, единственный способ побега в наше время, другого способа нет, в городе сейчас гораздо легче пропасть, чем в горах, смешно да? По городу ночью ездят черные машины, бесшумные машины, и люди, перетянутые в рюмочку скрипучими ремнями, люди с кожаными портупеями, входят в подъезды чужих домов и уходят с добычей. И пока ты там, это может случиться с тобой в любую минуту. Как это случилось с моим профессором. С отцовским сослуживцем. С моим соседом-командармом… Но разве я не стал таким же воронком в ночи – для малых сих? Клетка в зоопарке, из которой выход – только в мусорную печь… десять лет без права переписки… какая разница? У них маленькая жизнь, полная опасностей, – лиса там, сова в ночи, я не знаю… ну а я – как бы сверх того. Как бы лишнее зло, карающий огонь, судьба, мельница смерти, разлука с близкими, с домом… Зачем мне это? Я устал, Уля. Каждый раз, когда я возвращаюсь в город… моя жизнь прекращается. Я не живу, я просто считаю дни до новой экспедиции. До нового поля. Но ведь есть другие способы выжить. Ведь можно просто… поселиться в заповеднике, на кордоне… никуда не уезжать, смотреть, как природа меняет наряды, как…

Ему ни с того ни сего вспомнился веселый бешеный взгляд Михаила Рычкова, и он осекся.

– Или уехать в маленький город, – сказал он безнадежно, – совсем маленький. Учить детей. Ходить с ними в походы по родному краю… Разве это не…

Уля вдруг толкнула его кулачком в грудь так злобно и яростно, что он не удержался, пошатнулся и с размаху сел на сухую землю.

– Ты что? – спросил он растерянно. – С ума сошла?

Вопрос прозвучал нелепо – поскольку мысль о безумии Ули все время маячила где-то на задворках сознания. Он остался один на один с сумасшедшей – в совершенно безлюдной, дикой местности.

Уля вдруг выругалась, замысловато и крепко, чего он никак не мог ожидать от скромной местной девочки. Скорее всего, сказалась суровая школа Рычкова.

– Э! – сказал он. – Полегче!

– Ты зачем? – Теперь она плакала злыми сухими слезами. – Зачем говорил? Зачем врал? Говорил, ищешь красную утку. Я поверила. Привела тебя. А сам…

– Я не врал, – сказал он беспомощно. – Я просто… ну вот подумай, Уля… вот сейчас я поймаю взрослую особь… взрослую птицу…

– Нет!

– Посажу ее… куда? В мешок? У меня есть специальный такой мешок. Увезу ее от ее пары, от ее гнезда. От ее дома.

– Нет! Гнездо! Гнездо!

– Что?

– Нужно гнездо, птица покажет! Покажет, где гнездо!

– Да мне и не заказывали гнездо, Уля. Разве что… птенца тоже нелегко довезти, впрочем.

– Тебе не нужно гнездо? – изумленно спросила Уля, закатившееся солнце продолжало страшно и неестественно полыхать в ее черных глазах. – Зачем ты врал? Значит, ты ищешь камни? Как искали те, мертвые?

– Какие мертвые? Какие камни? Да что вы все твердите одно и то же!

– Страшные камни, камни-убийцы. Те, что молчат, лежат и убивают.

– Нет, – сказал он сердито, – ничего я знать не знаю ни про какие камни-убийцы. Я ищу животных. Искал. Тьфу ты!

– Тогда пошли, найдем гнездо.

Опять двадцать пять. Разговор пошел по кругу, впрочем, от сумасшедшей чего ждать? Хуже всего было то, что и в своей собственной нормальности он уже не был уверен. Что тут творится такое, что сводит людей с ума?

– Уля, – сказал он проникновенно, – ну его, это гнездо. Лучше давай выбираться отсюда. Ты говорила, тут есть вода. Наберем воды и пойдем. Ночью, по холодку. Где тут вообще ближайший населенный пункт?

Уля как-то странно замычала, неразборчиво, словно сжимала зубами тряпку.

Он в ужасе взглянул на нее: бледное пятно лица плавало в наступивших сумерках, словно воздушный шарик. Она бессмысленно таращилась, пытаясь что-то выговорить, и он, проследив направление ее взгляда, тоже окаменел.

То, что пряталось за камнем, теперь стояло перед ними, пошатываясь на четырех лапах – влажно и черно блестя в полумраке; глаза, самосветящиеся бледным молочным светом, выкачены как два мутных рыбьих пузыря…

– Это… – Он понимал, что нужно стрелять, но не мог заставить себя пошевелиться. – О господи!

«От страха ночного и от стрелы, летящей днем» – неожиданно всплыло в памяти, а он и думать забыл, что помнит.

Зверь стоял, покачиваясь на высоких ногах, потом медленно припал к земле. Все движения его были замедлены, точно он двигался в воде, но не оставляли сомнения в намерениях животного. Уля взвизгнула и бросилась прочь, слепо, не разбирая дороги, он, сбросив наваждение, сумел наконец преодолеть столбняк, подхватил ружье и выстрелил – бессознательно, поскольку разум его все еще не в состоянии был осмыслить происходящее. Вспышка на миг выхватила из темноты алое влажное мясо морды, белые глаза без век, оголенные до корней острые зубы.

Отдача ударила в плечо, одновременно выстрел отбросил нечто, заскулившее и перевернувшееся на лапах, и только когда он увидел, как нечто медленно, неуверенно, но упрямо вновь поднимается с земли, он тоже бросился бежать, как утопающий за соломинку хватаясь за бесполезную «ижевку», которая сейчас только мешала ему в беге. За ним двигался влажный, блестящий сгусток тьмы.

Он петлял между полуразрушенными стенами древних строений, чьи купола сейчас темнели на фоне усыпанного звездами неба, один раз вспугнул большую мягкую сову, которая, гугукнув, чиркнула ему по лицу пушистым крылом и нырнула во тьму, потом развалины как-то незаметно кончились, пошли низкие холмики, было ни черта не разобрать, но тварь почему-то отстала, и он, стоя под огромным, страшным звездным небом, наконец-то смог осмотреться.

Его окружали низкие холмы, поросшие скудным жестким кустарником, частью полузасыпанные, обрушившиеся сами в себя, с чернеющими провалами, и он понял, что стоит на старом брошенном кладбище. Такие могилы – просто ямы в земле, перекрытые жесткими ветками кустарника и присыпанные сухой землей так, что сверху образуется небольшой холмик, – были ему знакомы; со временем они становились не только прибежищем мертвецов, но жилищем барсуков и лисиц, степных кошек и крупных сов…

Один холм был выше и длиннее других – темный горб на фоне текучего сияния Млечного Пути, и оттуда, из-под него, из черного провала в земле, доносились какие-то звуки.

Он прислушался, по-прежнему держа ладонь на остывающем стволе ружья. Словно бы шипел и ворчал какой-то зверь, степная кошка, что ли, но потом он разобрал искаженную эхом человечью речь:

– Сюда! Сюда!

Бледное пятно показалось в яме, блеснули глаза – алым, почему алым? – узкая рука, повернутая к нему бледной ладошкой, парила в воздухе, точно огромная ночная бабочка. Он, не смея повернуться спиной к равнодушным, облитым звездным светом холмам, боком протиснулся в тесный провал.

– Уля? – шепотом спросил он темноту.

– Он сюда не пойдет. Ему нельзя.

– Приятно это слышать, – сказал он устало.

– Не убил его. – В темноте он слышал ее тяжелое, со всхлипом, дыхание. – Зачем? Я говорила, надо убить!

– А его вообще… – от нелепости произнесенного горло напряглось, и голос получился чужим, не его, – можно убить?

Он не видел, как она пожала плечами, но черная коса, скользнув, прошуршала по шелку халата.

– Можно. Если серебром. Или если проткнуть сердце острой палкой. Или отрезать голову. Тогда можно. Тогда хорошо.

– Серебром, – сказал он, – хм… понятно. То есть… – Господи, что я такое говорю! – Он вообще кто, Уля?

– Зверь. – Ее дыхание, точно бабочка, трепетало у него на щеке. – Человек. Зверь. Все сразу. Чужак.

– Чужак?

– У нас таких давно не было. Старики рассказывали. Приходят с севера. Чужаки. Мы их боимся.

Я, наверное, сплю, подумал он, только сон какой-то вязкий. Хочешь выбраться, а не можешь.

– Отдали меня ему, чтобы был доволен. Чтобы никого не трогал. Я боялась, плакала, все равно отдали. Я два раза убегала, он меня находил. Всегда находил. Бил после. Крепко. А ты сильный. Ты меня увезешь. Увезешь ведь?

Если это сон, подумал он, тогда ладно. Тогда можно.

– Увезу, – сказал он.

Он обнял ее одной рукой – второй он придерживал ружье, поставив его между колен. Она прильнула к нему, она была горячая и по-прежнему пахла раскаленным на солнце металлом и горьким маслом. Грудь у нее была маленькая, точно у мальчика. А вот целоваться она не умела. Совсем.

– Ты будешь большим, – бормотала она горячечно, – будешь сильным. Теперь ничего. Не страшно. Мы уже совсем рядом.

Совсем рядом с чем? – хотел спросить он, но не спросил.

Темнота обволакивала их, как сухое войлочное одеяло, она и пахла, как сухое войлочное одеяло – пылью, горячей шерстью, чуть-чуть мышиным пометом.

Вверху, в проломе виднелось небо. Отсюда казалось, что звезд неимоверно много, некоторые из них были круглые, точно плоды, некоторые – словно бы шевелились, точно амебы или инфузории, а некоторые сверкали, как огни на елке, переливаясь синим, красным, желтым… Он никогда не видел такого звездного неба.

Он пошевелился; яма – в сущности, могила, – оказалась неожиданно просторной, он смог распрямить спину и даже привстать с колен, не касаясь при этом ни стен, ни земляного свода. Теперь он вспомнил, что и насыпь над могилой была гораздо выше и длиннее, чем над остальными; раза в два, а то и больше.

– Странная могила, – сказал он, чтобы сказать хоть что-то. – Почему такая большая?

– Так ведь это могила великана, – отозвалась Уля тоненьким голосом.

Ну да, верно. Почти на каждом кладбище здесь есть такая вот могила великана – скорее всего, групповое захоронение или место упокоения местного князька. Никто не помнит, что там внутри, но если спросишь, все говорят – могила великана.

– Здесь, наверное, есть змеи, – сказал он.

– Ну да. Змеи и лисы. Пойдем.

Она тихонько потянула его за рукав. Он пошевелил рукой и наткнулся на что-то холодное, гладкое, но тут же понял, что это ствол отставленной в сторону «ижевки». Он какое-то время колебался, потом отнял руку – если что, все равно стрелять в таком замкнутом пространстве равносильно самоубийству.

– Ты же говорила, выходить нельзя. – Он вдруг осознал, что вполне прижился внутри своего сна. Действительно, чему удивляться? Нельзя так нельзя. Снаружи, видите ли, караулит тварь с содранной кожей… ну да, бывает.

– Гнездо, – сказала она упрямо.

– Уля, – он покрутил головой, некстати осознав, что хочет пить, – ну подумай… куда нам сейчас это гнездо? Что мы его – с собой потащим? Зачем? Я тебя и так возьму с собой, я ж обещал…

(Если это сон, она просто растворится в нем, исчезнет, как ложка сахара в воде, если нет… документов-то у нее наверняка нет, никаких. Ладно, что-нибудь придумаем. Тем более, это все-таки сон).

– Нужно гнездо, – твердила Уля, продолжая тащить его за собой с той особой силой, которую поначалу в ней было трудно предположить.

Он покорно сделал несколько шагов во влажную тьму (наверное, здесь где-то действительно есть вода!), ударился макушкой о свод, пригнул голову, потом согнулся почти пополам, потому что коридор становился все уже и ниже, Уля шла впереди, юркая и невидимая во тьме, как ящерица-геккон.

Наконец тем шестым чувством, которое просыпается у людей, временно лишенных способности видеть окружающее, он угадал, что пространство расступилось, и он теперь стоит в некоей подземной полости, укрытой сверху плотным глиняным горбом.

– Ну и? – спросил он на всякий случай.

Уля молчала, звук ее дыхания мячиком отскакивал от гулких стен.

Он порылся в кармане, на ощупь достал обернутую вощеной тканью «ландриновую» жестянку со спичками, чиркнул. Красноватое пламя, отнесенное в сторону лаза, откуда они только что выбрались, осветило красно-бурое земляное возвышение, обрывки ковра, когда-то пестрого, а сейчас тусклого, точно изъеденная сыростью половая тряпка, вытянувшиеся на глиняном ложе кости.

– Ох, – сказал он.

Уля по-прежнему молча подобрала с земли сухую ветку и сосредоточенно подала ее ему. Но спичка погасла раньше, чем от нее успело загореться дерево, и в наступившей страшной, слепой темноте он поспешно чиркнул новой спичкой.

Новый красноватый огонек осветил длинные берцовые кости, длинные, уложенные вдоль тела огромные кости рук, огромный череп с чудовищными выступающими надбровными дугами и глубоко ушедшими в кость глазницами.

– Это… что? – спросил он растерянно.

Акромегалоид? Чудовищное врожденное уродство? В лежащем на спине костяке было по приблизительным прикидкам метра два с половиной росту. Кости рук и ног – грубые, плотные, – были под стать черепу, который, подумал он, мог с успехом противостоять прямому ружейному выстрелу.

– Великан, – чуть удивленная его непонятливостью, ответила Уля.

– Но это же… не человек!

– Конечно, нет, – сказала Уля терпеливо, как ребенку. – Это великан. Защитник. В каждом селении был такой. Они защищали людей от тех, кто приходит в ночи. Потом все умерли, но все равно защищают. Поэтому те, ночные, чужие, не могут пройти сюда. Им нельзя. Здесь защитник. Хозяин.

Она как-то очень по-взрослому, по-бабьи сцепила руки на животе и низко поклонилась великану. Ее черные волосы, аккуратно разделенные на прямой пробор, масляно блеснули в свете импровизированного факела.

Может быть, гигантопитек, продолжал лихорадочно думать он. Ну, считается, они вымерли еще когда людей здесь и не было, но вот выжили же гориллы в Африке. Может, их уберегли местные суеверия, почтение, которое проявляли к ним беззащитные перед внешним миром, запуганные туземные племена?

Всему должно быть рациональное объяснение, подумал он… и той твари, которая преследовала их среди развалин, наверняка найдется какое-то рациональное объяснение, ну, если я все-таки не сплю, конечно.

– Великан, – повторил он послушно, – понятно. Спасибо, что показала.

– Какое «спасибо»! – Уля опять начинала сердиться. – Зачем «спасибо»! Пойдем, тут гнездо. Надо гнездо.

– Тут?

– Конечно. Красная утка гнездится в могиле великана, ты не знал? Конечно, не знал. Ваши не знают таких вещей.

Он опять огляделся. Никакого гнезда в пределах видимости не было, зато в стенах чернело множество отнорков, сырость и характерный запах явно исходили именно оттуда.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Кто только не живет в старых степных могилах! Благодаря их характерной конструкции (яма, перекрытая ветками и хворостом, с насыпным холмом) в них со временем образуются провалы, сквозь которые проникают самые разнообразные животные – пернатые и четвероногие. Эти искусственные, созданные человеком совсем для других целей убежища населяют дикие кошки, степные лисицы-фенеки, отличающиеся от обычных лисиц огромными ушами, увеличивающими площадь испарения жидкостей тела, что в жарких условиях немаловажно, барсуки, а из птиц – домовые сычики и филины. Гнездится в заброшенных могилах и красная утка.

Чтобы узнать, в какой именно могиле старого кладбища она устроила свое гнездо, достаточно проследить за самкой, однако здесь мне помог случай: я решил исследовать то странное сооружение, которое местные называют «могилой великана». Обычно это очень крупная насыпь, которую можно найти на любом старом кладбище, и, разумеется, я не мог не гадать, что она под собой скрывает. Воспользовавшись тем, что пресловутая «могила великана» давно обрушилась, я заглянул в пролом. Никакого «великана» в могиле, разумеется, не было, хотя пожелтевшие обломки костей наводили на мысль о каком-то давнем захоронении, но здесь меня поджидала неожиданная находка совершенно иного рода – из тех, что столь приятны любому натуралисту…»

Почти из всех отнорков сверкали чьи-то глаза, отчего казалось, что кто-то выставил во мраке несколько пар красноватых и зеленых круглых маленьких зеркал. Животные, обычно избегающие человека, сейчас выглядывали из своих убежищ, тлеющая ветка выхватывала из тьмы то острую мордочку лисы, то черно-белую полоску на носу барсука, то странно человеческое лицо крохотного домового сычика… самые разные твари сидели на пороге своих жилищ, и блестящие цветные зеркальца неотрывно следили за ним.

И тогда он сказал то, чего вовсе не собирался говорить.

Он сказал:

– Простите меня.

Поскольку не было здесь ни одного создания, чьего маленького собрата не держал бы он, окровавленного, в руках, не снимал шкурку, не ставил бы капканы или силки… Он вдруг, неизвестно почему, вспомнил заснеженную казахскую степь, которую пересекает скорый поезд, и там, за окном уютного, жарко натопленного купе серое небо сливается с серой поземкой, и тащится сквозь эту мутную мглу одинокий хромающий волк, волоча за собой намертво вцепившийся в лапу охотничий капкан.

Животные по-прежнему неподвижно сидели на порогах своих маленьких жилищ, лиса вылизывала лапу, держа ее на весу и широко растопырив черные острые пальчики.

– Уля, – сказал он. – Уля… Они говорят, что Бога нет, эти атеисты, лекторы, агитаторы… люди в портупеях, в бескозырках, кто там еще… Они сбросили наземь колокола и превратили церкви в овощехранилища и скотобойни. Они смеются над старухами, они точно знают, что они правы. Что никто с нас не спросит. Никогда. За то, что мы натворили здесь, – никто не спросит. А если все-таки Бог есть? Как ты думаешь, Уля? Он же не только наш Бог. Он ведь и их Бог тоже. Все это – его создания, его твари, и, когда мы окажемся там… где все мы в конце концов оказываемся, кто подойдет к нам первым? Кто встретит нас у райских врат? А что, если, Уля, нам преградит путь не суровый старик с ключами за поясом, а вот эти… если они будут сидеть у входа, окровавленные, с перебитыми лапами? Все эти собаки Павлова? Все экспонаты зоомузеев, все лягушки с рассеченным хребтом, обезглавленные, все лошади Гражданской с перебитыми ногами, все… Как ты думаешь, Уля?

– Не понимаю, что ты говоришь, – сердито сказала Уля, – надо скорей. Почему ты все время говоришь? Не надо говорить, надо ходить.

Она указала на единственную пустующую нору, зияющую темнотой.

– Я не хочу, Уля, – сказал он, – мне не надо. Уйдем отсюда. Утром просто уйдем отсюда, ладно?

– Ты ничего не понял. – Уля печально покачала головой, и он услышал, как звякнули вплетенные в косы серебряные кольца. – Ты должен. Иначе мы умрем. Они нас убьют.

– Кто? – Плоские фосфорические зеркальца смотрели на него, не мигая. – Эти?

– Почему – эти? Эти – наши братья. Наши предки. Они нас любят.

– За что им нас любить, Уля?

– Потому что они – наши братья, – удивляясь его непонятливости, пояснила Уля. – Ты же любишь своего брата?

– Я ненавижу своего брата. Мой брат – трусливый самодовольный чиновник. Как это… служащий. Я не понимаю, как у такого отца, в такой семье мог вырасти такой сын… черт, что я несу!

– Значит, это не твой брат, – логично сказала Уля, – вот твои братья. Они ждут. Они рады тебе. Иди. Я не могу. Ты должен.

– Должен что?

– Загляни в гнездо, – сказала Уля, беря у него факел и становясь так, что свет падал у него из-за плеча расширяющимся и тускнеющим конусом.

Он неохотно опустился на колени, и, упершись руками в сырую плотно сбитую землю, засунул голову в отверстие и тут же отдернул ее, услышав громкое шипение. Судя по звуку, змея была очень крупная, не меньше той, что он убил у озера.

– Ты что? – спросила Уля за спиной.

– Змея, – сказал он, тяжело дыша. Руки, упирающиеся в грунт, вдруг мелко затряслись, а на лбу выступил холодный пот. – Там змея.

– Там нет змеи, – сказала Уля.

– Но вот же… шипит!

Уля тоже присела на корточки, отчего свет факела стал ближе и точнее, и он увидел, что шипит, широко раскрывая клюв, испуганная утка, сидящая на растрепанном гнезде из веток и соломы. Ее круглый глаз, обращенный к факелу, отсвечивал рыжим и красным, но сама она вовсе не была красной, так, буроватой, с грязно-белой полосой на крыле. Должно быть, потому, что самка, подумал он рассеянно, уточки обычно окрашены скромнее селезней. А когда он видел эту пару в первый и последний раз, они были облиты красными лучами заката.

Утка, увидев, что шипением страшных больших хищников напугать не удалось, приподнялась на гнезде, растопырив крылья, смешно и жалко раскрывая клюв, отчего стал виден маленький острый язык.

– Черт, – сказал он. – Уля, что ты хочешь, чтобы я сделал? Ну, жалко же!

– Дорогая, – сказала Уля тоненько за его спиной. – Уважаемая! Сойди, пожалуйста, с гнезда. Ты сама знаешь, за чем мы пришли.

Утка по-прежнему шипела, растопырив крылья, но с места не трогалась.

Теперь он различил еще звуки – невнятный писк, возню, приглушенную мягкими брюшными перьями сидящей на гнезде утки.

– Там утята, – сказал он.

– Ну да.

Он протянул руку, пытаясь согнать утку с гнезда, она еще шире растопырившись, распушив перья, чтобы показаться чужому человеку большой и страшной, ущипнула его за руку мягким клювом.

– Дурочка, – сказал он, – я ничего не сделаю твоим детям. Погоди.

Он осторожно отодвинул ее (она продолжала шипеть и щипаться) и увидел слипшуюся сырую соломенную подстилку, пустые скорлупы, нескольких смешных одетых пухом комочков. Утка заволновалась и начала толкать его руку клювом, отводя от малышей. Он уже было убрал руку и вдруг замер. В гнезде, среди утят, копошилось что-то красноватое, такое же пушистое, но более крупное.

И тихонько поскуливало.

Он осторожно подвел руку под мягкое брюшко и поднял на ладони. Четыре толстые лапки смешно свешивались по обе стороны ее, болтаясь в сыром воздухе. Утка, на которую больше никто не обращал внимания, снова плюхнулась, растопырив крылья, на гнездо, накрыв остальных птенцов. Она тревожно следила за его рукой, но словно бы успокоилась, примирившись с тем, что одного малыша у нее только что отнял большой страшный человек.

– Это не утенок, – сказал он глуповато, – это щенок.

– Это утенок, – сказала Уля у него за спиной, – и щенок. Это все сразу.

– Уля, – сказал он, – у утки не бывает щенков. У суки не рождаются утята. Так не бывает.

– Так бывает, – возразила она, – раз в тысячу лет. Царский щенок, царская добыча.

Щенок попискивал и тыкался ему в грудь, пытаясь забрать в беззубый рот пуговицу штормовки. Черт, его же надо как-то кормить. Ему нужно молоко. У уток не бывает молока. Тьфу ты, бред какой-то.

– Ты заберешь его, – сказала Уля. – Он вырастет. Повелитель степей, князь ветра, пожиратель пространства, великая собака, сын красной утки, гордость хозяина.

– Это просто щенок, Уля, – сказал он, – просто маленький щенок. Хотя, наверное, вырастет большой собакой – смотри, какие толстые лапы. Интересно, как он сюда попал? Может быть, волчонок? Щенок красного волка? Приполз в гнездо, утка приняла его… слышал, так бывает. Ладно, неважно.

– Это щенок, – сказала Уля, – его мама – утка. Она любит его, но отдает тебе.

– Да, верно, его лучше бы забрать отсюда. Он тут погибнет. Хотя… мы же не прокормим его. Может быть, подложить его в другую нору? У лисы наверняка свой выводок. И у барсуков.

– Он принимает дары, – сказала Уля. – Он царь среди собак. Пойдем.

Она отвела факел от норы, и он успел увидеть гаснущее во тьме оперение красной утки, круглый черный глаз с огненным отблеском, отблеск становился все глуше и наконец пропал совсем.

Они прошли мимо лежащего на своем глиняном ложе великана, и когда нырнули в темный коридор, факел погас, но он понял, что темноты вокруг больше не было, а лишь мутная сероватая мгла, похожая на стоячую фосфоресцирующую воду. Снаружи занимался рассвет.

Звезды в проломе исчезли, небо было пустым и зеленым, а с самого края – алым.

– А этот? – спросил он, вспомнив жирно блестящий сгусток мрака, таившийся где-то неподалеку.

– Этот? – Уля, вдруг откинув голову, презрительно засмеялась, смех дрожал и переливался в напрягшемся горле. – Он не посмеет. Ты – царь! Ты мой мужчина! И ты – царь!

Она захлопала в ладоши и закружилась на месте, полы халата завернулись вокруг узеньких щиколоток, перетянутых завязками шальвар.

– Ты – господин мира, господин пустыни, у тебя в руках властелин ветра, несущий смерть, страшный, необоримый! Тебе поклонятся народы, ты возьмешь меня в большой город, князь большого города поклонится тебе, ты воссядешь на престол, я по левую руку, властелин ветра – по правую, никто не посмеет тронуть нас! Никто!

Она подняла руки к небу в жесте то ли угрозы, то ли торжества, и он увидел стоящие меж горбатых могил, меж зияющих черных ям неподвижные черные фигуры.

Только теперь он понял, что это – просто деревенские старики, которых он раньше видел сидящими у стен своих глиняных мазанок, старики, одетые в бурки и высокие меховые шапки, отчего их фигуры в рассветном сумраке казались непривычно большими, нечеловеческими.

Уля выхватила у него из рук щенка и подняла на ладони. Щенок сидел, озирая вдруг открывшийся ему простор сонными молочными глазами.

– Вот! – закричала Уля на чужом, гортанном языке, который вдруг стал ему внятен, словно чужие слова сами собой рождались у него в мозгу. – Вы опоздали, хранители! Вот! Мой муж и царь, владетель великой собаки, вот он, стоит перед вами! Поклонитесь ему.

Старики, молчаливые, точно истуканы, вдруг распахнули бурки, и он увидел, что это – черные кожистые крылья, которые взвились и сомкнулись у них над головами, точно шатры.

В растерянности, ища поддержки, он оглянулся на девочку Улю и увидел, что она тоже стоит, распахнув и воздев к небу черные кожистые крылья, и на антрацитовых их перепонках играет рассвет.

И старики, сложив крылья над головами, низко склонились, и положили что-то на землю, и попятились, и застыли в молчании.

– Вот, – сказала Уля, опуская щенка на ладони и передавая ему, – здесь сыр и молоко, и вода, и вяленое мясо и золотые самородки, и барсовая шкура, и будут и другие дары, ибо ты царь, и царь сидит у тебя на руках. Повелевай ими, повелевай нами.

– Кто вы? – спросил он тихо.

– Мы – хранители, мы сторожа пустыни, мы – древнее племя. Мы держим в своих руках нити жизни, пока мы есть, живое окликает во тьме живое.

– А… старуха?

– Старуха знает. Никто не должен пройти сюда. Никто чужой. Ты сильный, ты прошел. Сильному награда.

– Я устал, Уля, – сказал он, – эти звери… они смотрели на меня из своих нор, так, как будто… Какая разница, кто тебя боится, Уля? Утка-подранок, лиса с перебитой лапой? Теперь я думаю, Уля… я ведь был для них… чем? Карающим богом, насылающим смерть – без суда. Какая разница – человек или зверь? Какая разница, Уля?

– Ты мой муж и мой царь, – упрямо сказала она, втолковывая очевидное.

– Ну, так… – Он вздохнул, глядя на девочку Улю, на ее черные крылья, которые, постепенно складываясь, исчезали в прорезях халата. – Какой же я царь? Времена изменились, Уля. Тут больше нет царей. Знаешь, что они, эти люди, делают с царями?

– Ты придешь в большой город, – сказала она, – все поклонятся тебе. Несущий смерть покарает отступников.

– Уля, – сказал он, – это просто собака. Честно говоря… собакам в городе положено носить ошейник, поводок, все такое. Намордник. Иначе будут неприятности. Зачем нам неприятности?

– Это князь ветра, – упрямо сказала она.

– Хорошее имя для собаки.

Он наклонился, поднял с земли плошку с молоком, обмакнул в нее палец и поднес к влажному черному носу. Нос пошевелился, крохотная пасть распахнулась и плотно охватила палец. Он осторожно подвел палец к плошке и смотрел, как розовый язычок зачерпнул желтоватое теплое молоко.

– Пускай поест, и пойдем. Надо идти, пока не стало совсем жарко, – сказал он, – такие маленькие щенки плохо переносят жару. У них еще не очень налажен теплообмен.

– Он вырастет и станет большим и страшным, – на всякий случай предупредила девочка Уля.

– Знаю-знаю, – сказал он, – и глаза у него будут как мельничные колеса. В райцентре тут есть знакомый ветеринар, надо будет попросить, чтобы он выправил ему документы. Попрощайся со старшими, Уля, и пойдем. Да, и собери подарки. Молоко быстро скиснет, но там вроде бы они принесли еще и творог.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Нет ничего лучше странствия по отдаленным краям, но разве не прекрасно оказаться дома, в старой московской квартире, и слушать, как шуршит, осыпаясь, прилипший к стеклу мокрый снег, как булькает вода в батареях центрального отопления – все такие знакомые, родные звуки. Князь Ветра, подаренный мне деревенскими стариками пес, сладко дремлет на своей подстилке, лапы его подергиваются во сне, ему снится лето и заповедник, куда меня пригласили в качестве консультанта – восстанавливать поголовье сайгаков и других редких видов антилоп. В таких условиях собака с пастушескими навыками может стать неоценимым помощником. Кстати, при всех своих замечательных рабочих качествах и редком уме пес оказался беспородным, вернее, представителем одной из тех местных разновидностей, которых полно в каждом отдаленном горном селении. Впрочем, это не мешает нам с Улей его любить, а всем местным собакам – уважать и бояться его. Он же платит нам преданностью, и, кроме меня и Ули, других хозяев над собой признавать отказывается.

Уля сидит за учебниками – она решила избрать профессию учителя младших классов, должно быть, следуя примеру своей замечательной старой учительницы, с которой мы до сих пор поддерживаем переписку. Сейчас она сдает экзамен по русской литературе, и уже успела открыть для себя чудесный мир Толстого и Чехова. Я же пишу эти записки. Однако пора натягивать телогрейку и валенки – пес проснулся и выжидательно смотрит на меня, постукивая хвостом по полу».