Текст книги "Дохлый таксидермист (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Интерлюдия. Сердечный приступ
10.07.1942
Москва. Дворец съездов.
Имя: данные изъяты
Я столько видел смертников, но этого почему-то жалко. Этот – совсем молодой, а, значит, не видел жизни в том мире. А тут? Только и было, наверно, что посмотреть, это Президиум во Дворце съездов.
Вот он, смертник, стоит сбоку, в проходе. Поставил стакан с водой на трибуну и отошел. На вид ему лет восемнадцать, и щеки еще хранят следы юношеской пухлости. Кем он был раньше? Как умер? Не важно: в этом мире он станет овечкой на заклание.
Мне жаль его, правда. Одного из немногих. Я не убью его лично, но это не важно, потому, что после сегодняшнего неумолимая машина государственного принуждения уже не выпустит его из лап. Сотрет в пыль, пытаясь выяснить, знал ли он, что в стакане, который отнес на трибуну.
Того, кто читает речь – жаркую, экспрессивную, обличающую на пределе человеческого чувства – не жалко. У него руки по локоть в крови. Он говорит про ужасы бюрократии, и я слышу в его резком голосе далекое сожаление о запрещенных в этом мире расстрелах. Берет стакан, пьет, и продолжает говорить про светлый мир будущего, который нужно построить – а я вспоминаю, сколько жертв он положил на алтарь революции в прошлом мире. И сколько готов положить тут, чтобы ее не допустить.
Бледнеет.
Наверно, кровь приливает к сердцу. Хотя у этого и сердце железное. Забавно даже, что в прошлой жизни он умер от инфаркта.
Я знаю, что сейчас будет, и бросаю последний взгляд на того, невиновного. Просто потому, что скоро все взгляды будут прикованы к трибуне, и смотреть в сторону будет опасно. Несчастный еще не понял, что происходит. Не знает, что нужно бежать, и просто моргает, теряя время.
Когда там, на трибуне, хватается за грудь и оседает всесильный Феликс Дзержинский.
Глава 9
10.07.1942
Москва, Главное Управление уголовного розыска НКВД СССР
Ганс Густав Адольф Гросс
Это был отвратительный день.
Он не задался с самого утра, когда я пришел на работу и обнаружил Васильченко, с недовольной физиономией сидящего у меня за столом. Оказалось, что на свой стол он пролил утренний кофе и ждал, пока тот высохнет.
Я тут же отчитал Васильченко за то, что он изучает чужие документы вместо работы. С того момента, как какая-то свинья сунула нос в мою ташкентскую телеграмму, я не оставлял на столе ничего важного, так что любопытному Васеньке пришлось изучать дело о краже велосипеда возле дома отдыха высокопоставленных партработников. Но я все равно его отчитал и прогнал работать «в поле». Пусть занимается кражей века на местности.
Кофе на этом эпизоде, кстати, закончился, что вовсе не улучшило мое настроение.
Потом я снова обдумывал непонятные результаты экспертизы по трупу Троцкого. Очень хотелось отстранить эксперта, который его проводил, от работы, только это был я, а отстранять самого себя совершенно непродуктивно. Под ногтями у Троцкого обнаружились волокна, которые полностью совпали с волокнами от пиджака Ленина, а на самом пиджаке были найдены пятна крови. Все это серьезно путало мои планы.
Ленин! Я не был знаком с ним, но заочно испытывал неприязнь. Мы до сих пор не нашли его трупа, однако подозрительное следы его участия в происходящем попадались и тут, и там. Стоило только получить минимальную информацию об этом типе, как тут же выяснилось, что он крутился вокруг дома погибшего царя Николая Романова. Экономка Романовых, почтенная дама, посмотрела на фотографию и сразу идентифицировала его – и посетовала еще, что лицо смутно знакомое, вроде писатель или политик. Или киноактер! А что поделать, мадам умерла до Октябрьской революции.
Пожалуй, основное, что мешало определить вождя мирового пролетариата в качестве основного подозреваемого, это показания моих писателей. Без них все складывалось просто отлично: Ленин застрелил Николая II, убил Троцкого ножом для колки льда (видимо, у него были какие-то сложности с тем, чтобы добыть альпинистский ледоруб) и напал на главу Минсмерти Л.А. Штайнберг.
Однако выкидывать писателей из дела было совершенно непрофессионально.
Два дня я вспоминал голос Евгения Петрова в трубке и все больше и больше убеждался в необходимости поговорить с этим человеком лично. Устранить, так сказать, противоречия. Что, если журналист обманул меня? Он мог увидеть в списке завканцсмерти не Ленина, а кого-то другого, и наврать мне по просьбе Ильи Ильфа.
Если Ильф был замешан, конечно.
Я попытался представить Ильфа сообщником Ленина. Пожалуй, вдвоем они могли быть весьма эффективны. Там, где у Ильфа было однозначное алиби, мог орудовать Ленин – ну, и наоборот. Возможно, что жертв их преступной деятельности было гораздо больше, и Евгений Петров случайно увидел в списке завканц кого-то другого – и после того, как завканц назвала его имя, это поставило под угрозу всю преступную операцию.
Для Ленина, конечно, в таком случае проще убить Петрова. Но Ильф не хотел пускать старого друга в расход, и они придумали новый план. Журналист убедил соавтора обмануть меня и организовал наш телефонный разговор, а Ленин тем временем скрылся – и, возможно, что где-то меня поджидают «убедительные доказательства» его смерти.
В пользу этой версии говорили и загадочные «моральные убытки», на которые писатели ссылались в разговоре, и даже поездка в Ташкент. Ильф вполне мог использовать ее для того, чтобы держать соавтора подальше от меня.
Мог ли Петров пойти на лжесвительствование? Допрошенные мною знакомые по той жизни описывали его как честного и глубоко принципиального человека и коммуниста. Но честность и принципиальность сама по себе вовсе не гарантировала отсутствие проблем с уголовным законом.
Показывали мне тут заметки Петрова, добытые по линии Минсоответствия. И там было свежее, прошлогоднее:
«Один раз я даже сел и написал несколько мрачных страниц о том, как трудно работать вдвоем. А теперь я почти схожу с ума от духовного одиночества. Трудно писать об Ильфе как о каком-то другом человеке».
Так что же Петров мог сделать для этого человека?
Все, что угодно.
Сначала Ильф предложил ему прилететь в Ташкент под предлогом поисков брата, и через пару часов Петров уже сидел в самолете.
А потом Ильф попросил его соврать мне, и он тоже не смог отказать. В самом деле, он же не об убийстве его попросил!
Пока что не об убийстве, да.
И если для Ильфа все складывается достаточно гладко, то Ленин не может не нервничать. Мало того, что ему приходится скрываться, а их совместные планы находятся под угрозой срыва, так он еще и не испытывает к Петрову никакой привязанности, и считает, что убить его и проще, и безопаснее. Поэтому Ильф не торопится вылетать из Ташкента – переживает, что в Москве Ленин быстро устроит его товарищу «несчастный случай». Он, очевидно, еще не готов пожертвовать близким человеком для своих преступных планов.
На мой взгляд, этот расклад прекрасно решает вопросы с Ильфом, Петровым, поездкой в Ташкент и подозрительным участием Ленина в предыдущих убийствах.
Но остаются две основных проблемы.
Во-первых, зачем Ленин с Ильфом оставили столько следов? Причем в основном Ленин, потому что участие Ильи Ильфа в этой истории выводится чисто теоретически. То, что Ленина видели у дома царя, можно списать на случайность, но забирать из дома вещи и оставлять именно тот пиджак, в котором он убивал Троцкого?
А, во-вторых, какая цель у всей этой незаконной деятельности? У Ленина могут быть личные счеты с Троцким и Николаем II – хотя это довольно натянуто, скорее, это у них счеты с ним – а Ильфу-то с какой радости в этом участвовать? Вопрос явно не в шантаже, потому, что по характеру действий предполагается равноправное партнерство, и едва ли советский писатель решил подработать заказными убийствами.
С такими серьезными дырами я не могу принять эту версию в качестве основной. Но проверить ее все же следует, и я возлагаю надежды на то, что писатели все же вернутся из Ташкента и попадут ко мне на допрос с пристрастием.
Вторая версия основана на том, что Петров сказал правду, и Ленин действительно мертв, а его чересчур частое участие в уголовном деле объясняется либо тем, что он был одним из исполнителей, которого потом пустили в расход, либо тем, что его элементарно подставили, чтобы сбить милицию со следа. В самом деле, не так уж и сложно украсть пиджак, убить в нем Троцкого, а потом похитить Ленина и подбросить пиджак на место.
Ленина в таком случае выбрали в качестве «козла отпущения». Возможно, на него планировали свалить вину за несколько убийств. Именно поэтому его подманили к дому царя – под нос экономки – а потом провернули авантюру с пиджаком. Фабриковали доказательства.
Правда, в таком случае остается вопрос по способу убийства. Как говорил Петров? «Ленина выпотрошили»? Козла отпущения редко убивают таким экзотическим способом. Обычно это подделка под суицид или несчастный случай.
По правде говоря, смерть Ленина не дает мне покоя не первый день. И дело не просто в чудовищной, совершенно немотивированной жестокости. Николая II застрелили, Троцкого закололи, а вот Ленина почему-то выпотрошили. Очень странно.
Ситуация с Л.А. Штайнберг в таком случае это просчет преступников. Никто не планировал, что она нарушит свои регламенты, сболтнет про Петрова, и следствие узнает о смерти Ленина. Значит, теперь им нужно замести следы: убить моих журналистов и увести расследование в другую сторону.
Хотя если вспомнить, что какая-то сволочь уже порылась на моем столе и сунула нос в телеграмму от Ильфа, убивать их с Петровым – только внимание привлекать. Преступники знают, что Ильф и Петров рассказали мне все, что знали, так что гораздо эффективнее сразу меня и устранить.
На этом мысли я усмехнулся в усы: если придерживаться второй версии, становится ясно, что против нас действует целое преступное сообщество. С кровавыми методами и неясными целями.
Хотя я, конечно, загнул насчет «неясных целей». У преступных сообществ их может быть только две: это или жажда наживы (убийства, кражи, сутенерство, торговля наркотиками и прочее общеуголовное), или жажда власти (убийства, взрывы, поджоги, террор и прочее политическое).
Ах, да, есть еще секты, их тоже пока не стоит сбрасывать со счетов. В пользу секты говорит экзотический способ убийства и то, что убийство Ленина не стало достоянием широкой общественности. У сектантов обычно нет в этом нужды.
Несколько членов преступного сообщества или секты могут скрывать улики, фальсифицировать доказательства, создавать себе коллективное алиби и всячески мешать мне работать. Особенно, если кто-то из их членов проник в московскую милицию – а я еще не забыл, как кто-то из коллег совал нос в телеграмму от Ильфа! Если бы комната не была проходной, подумал бы на Васильченко, но у меня кто только не ходит!
После кофе я собрался, перестал мечтать о сектах и преступных сообществах и спокойно проработал часов до трех.
А потом меня выдернули в больницу, в кардиологию – личным звонком главврача. И пока я ехал на Воздвиженку с Петровки, 38, он, кажется, поседел на треть головы. По крайней мере, в прошлый раз, когда я навещал его по поводу визитов к мадам Штайнберг, ее волосы точно были темнее.
И это тоже не добавляло мне оптимизма.
– Здравствуйте, товарищ Ганс, – он сжал мою левую руку, мимолетно покосившись на следственный чемоданчик в правой. – Знаете, мы не одобряем визиты к таким тяжелым больным, но, – он понизил голос, – Феликс Эдмундович очень просил.
Я мрачно взглянул на него и прочистил горло. День стал еще хуже.
Главврач воспринял мой кашель как руководство к действию, схватил меня за рукав и поволок в палату, параллельно пытаясь рассказывать. На каждой лестнице, с каждой открытой дверь и с каждой встречей с кем-то знакомым он прерывался, и в итоге рассказ выглядел так:
– Феликс Эдмундович! Стабильное тяжелое! Выступал на Пленуме! Здравствуйте! Острый приступ стенокардии! Слег сразу! Здравствуйте! Зайду к вам позже! Вкололи камфару! Не вставал! Привезли, было плохо! Дали нитроглицерин, – закончил он уже у палаты. – Многие считают, что такое лечение экспериментально, но…
Я пожал плечами:
– Меня тоже удивляет пренебрежение к нитроглицерину, – я говорил совершенно искренне. В самом деле, многие знакомые врачи избегали назначать нитроглицерин при сердечных болезнях из-за не самых приятных побочных эффектов, и делали это абсолютно зря. – Иногда камфары недостаточно. В каком состоянии товарищ Дзержинский?
– Уже лучше, – негромко сказал главврач. – Инфаркт исключили. Приступ купировали. Постарайтесь не утомлять его.
Я погладил усы и сказал, что это от меня не зависит – в конце концов, Железный Феликс сам меня вызвал. Наплевав на рекомендации врачей, как и всегда.
Когда я вошел, он лежал в постели – точнее, полусидел, опираясь на высокие подушки – и не сразу посмотрел на меня. Я разглядывал его секунд тридцать и успел обратить внимание и на измученное, нездорово-бледное лицо с посиневшим носогубным треугольником, и на взлохмаченную темную бородку, и на капельки пота, висящие на усах.
По правде говоря, я знал Дзержинского чуть больше года, и в свои сорок восемь он выглядел так, как будто само предложение позаботиться о своем здоровье составляло для него страшное оскорбление. Но сейчас, конечно, он бил все рекорды.
– Мое почтение, Феликс Эдмундович, – сказал я, протягивая руку.
Дзержинский слабо пожал мои пальцы:
– Быстро вы приехали. Думал, успею чуть отлежаться.
Я жестом приказал ему замолчать:
– Вы понимаете, что ваше поведение безрассудно? После приступа вам нельзя волноваться. И тем более нельзя оказывать давление на медицинский персонал, чтобы они привели меня в реанимацию.
– Товарищ Ганс, вы… – он смерил меня горящим взглядом испанского инквизитора.
– Я знаю, что вы совершенно себя не бережете, – я усмехнулся в усы. – И, судя по выражению лица, даже не собираетесь. Ну, рассказывайте, чего хотели. Как вас угораздило, а?
Мы мрачно посмотрели друг на друга. То есть это я смотрел мрачно, а у Феликса Эдмундовича был его обычный взгляд Торквемады.
Что поделать, мне нужно было как-то устраиваться в Москве полтора года назад, и передо мной тогда не выстраивалась очередь из министров, желающих оказать мне покровительство. Приходилось работать с тем, что есть. Дзержинский оказался неплохим вариантом. Мне даже почти не пришлось прикладывать усилия, чтобы войти к нему в доверие: опытным путем я установил, что лучше всего помогает ёрничать и поить его коньяком. Хотя тем, кто проводил на работе меньше двенадцати часов в сутки, можно было даже и не стараться.
– Помните, я рассказывал вам, как умер? – внезапно спросил Дзержинский.
– Помню, только молчите, – вздохнул я. – Вы же обожаете это рассказывать. Смерть от трудоголизма. У вас много лет была грудная жаба, которую вы ни черта не лечили, некогда было. И вот, вам понадобилось читать доклад на Президиуме ЦК, это было 20 июля 1926 года. У вас страшно заболело сердце, но вы все равно дочитали. Потом легли на кушетку и два часа тихо лежали, пока вам не стало лучше. На расспросы врачей вы бессовестно врали, чтобы не сорвать Президиум, и вам даже нитроглицерину не дали, только камфару и ландышевые капли. Как стало чуть лучше, вы встали и пошли на квартиру, чем окончательно добили вашу сердечную мышцу. В четыре часа вас не стало, и все были настолько потрясены этим, что не могли ждать до утра, и Абрикосов вскрывал вас в час ночи.
Еще он, кстати, рассказывал, что из-за описки невыспавшегося секретаря Абрикосова, который записал в протоколе, что вскрывает «труп пожилого мужчины», всюду распространяются конспирологические теории о том, что тело Дзержинского подменили.
– Все верно, – сообщил Железный Феликс. – Сегодня было то же самое. Я читал доклад про бюрократию, и сердце заболело, – он посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся, – но я учел ошибки. Сразу лег и вызвал врача. Лежал и думал, что всё это слишком странно. Слишком похоже. Нет, Ганс, так не бывает.
Дзержинский откинулся на подушки, отдыхая, и предоставил мне самому додумать мысль. Я сокрушенно покачал головой:
– Кажется, я не поспеваю за вами.
– После смерти у меня не было проблем с сердцем, – сказал он будто бы невпопад. – Ни одного приступа за столько лет. И я почти не нервничал сегодня. С чего бы нервничать, товарищ Ганс? В тот раз против меня стояла банда Каменева и Зиновьева. А сейчас? Зам Минсмерти? Мне даже почти не возражали. С чего бы сердце?..
Вот тут я наконец-то сообразил, куда он клонит:
– А вы там что-нибудь ели? Пили?..
– Пару глотков из стакана с трибуны, – презрительно сказал Дзержинский. – Ну, что скажете?
Мне очень хотелось вместо ответа выругаться по-немецки. Каким же я был идиотом!
– Так, значит, они хотят, чтобы все соответствовало? – прикинул я. – В 1926 году вы умерли от инфаркта после доклада на Президиуме ЦК. Сегодня вы снова читали доклад на Президиуме, и снова инфаркт. Так?
– Вроде обошлось приступом грудной жабы, – поморщился Железный Феликс. – Не знаю.
В самом деле, при настоящем инфаркте он бы так много не разговаривал.
– Тем не менее, направление умысла ясно. Царя Николая II расстреляли – и тут его тоже расстреляли. Льва Троцкого убили ледорубом, а у нас ледокол, в смысле, нож для колки льда. Спишем на эксцесс исполнителя. А Ленин? Он же умер от инсульта, – я заходил по палате, стараясь не волноваться. – Или нет? Напомните, от чего он умер, вы же его ближайший сподвижник! Соратник по революциям! Вы были главой его похоронной комиссии! Я думаю, вы бы заметили, если бы его выпотрошили заживо!
Идиотскую версию про сифилис я даже озвучивать не стал.
– Атеросклероз и последствия трех инсультов, – Дзержинский нахмурился. – Действительно, товарищ Ганс, Ленин не совсем подходит под нашу версию.
– А, по-моему, очень даже, – возразил я. – Просто они пошли чуть дальше. Вы же помните, что в старом мире труп Ленина лежит в Мавзолее? Я думаю, что из нашего тоже решили сделать мумию.
Мы ненадолго замолчали, обдумывая эту прекрасную идею. Если верить рассказам Евгения Петрова, Ленина не просто убили и мумифицировали, его потрошили заживо! Мне было сложно представить, зачем нужна такая бессмысленная жестокость.
Глаза Дзержинского горели фанатичным огнем:
– Террористы, – предложил он. – Попытка «раскачать» обстановку для захвата власти. В свое время мы с товарищем Лениным тоже так действовали, – он поймал мой удивленный взгляд и уточнил. – Нет-нет, мы никого не потрошили. Хотя кого-то, может, и следовало.
Теперь на лице Железного Феликса не осталось ни единого следа недомогания. Казалось, что бессменный министр Внутренних дел сейчас вскочит с постели и помчится бороться с врагами советской революции. Я разделял его воодушевление, но понимал, что лечащий врач Дзержинского в восторге не будет.
К тому же я не совсем понимал, зачем террористам возиться с потрошением Ленина заживо, если можно вытащить внутренности у трупа?
Странно, что я не подумал об этом раньше. Наверно, мне было проще поверить в сговор Ленина с Ильфом, чем в то, что по мирной Москве разгуливает новый Джек Потрошитель.
Все же я постарался взять себя в руки и начать рассуждать логически:
– Возможно, сектанты, – сказал я. – Потрошение заживо как часть культа. Сакральная жертва. Мумия в Мавзолее. Знаете, я бы подумал на кого-нибудь из Министерства Соответствия, но…
– Но это выглядит слишком топорно.
– Верно.
Дзержинский медленно выдохнул и откинулся на подушки – кажется, эта вспышка отняла слишком много сил. Однако отступать он не собирался:
– Ганс, вы же понимаете, у них должен быть исполнитель, – сказал он сквозь зубы.
– Судя по объему работ, это должен быть не просто сотрудник похоронного бюро или патологоанатом, а какой-нибудь египтолог или хотя бы таксидермист... ну, пожалуйста, постарайтесь не волноваться, – смущенно проговорил я, заметив, что Железный Феликс прижимает руку к груди. – Болит? Давайте я позову врача.
Дзержинский покачал головой. Все же он послушался и какое-то время полулежал на подушках с прикрытыми глазами.
– Как жаль, что Абрикосов еще живой, – пробормотал он уже спокойнее. – Знаете, Ганс, это был бы идеальный кандидат, – он еще немного подумал и добавил. – Есть еще Владимир Воробьев, он как раз тут. Они с молодым Збарским курировали проект бальзамирования Ильича. Я лично дал ему разрешение. Эта парочка мне понравилась, они чем-то напоминают ваших Ильфа и Петрова.
Я вздрогнул, представив Ильфа с Петровым за бальзамированием.
– Ну, ладно. Давайте пока сойдемся на секте. Мы с Васильченко составим список возможных исполнителей и проверим их на причастность, – сказал я, скрывая неловкость.
На самом деле, я мог заниматься этим уже два дня. Просто мне было проще думать о сговоре Ильфа, Петрова и Ленина, чем о том, что в Москве орудует сумасшедший таксидермист-сектант.
Дзержинский кивнул в знак согласия.
– А вас я попрошу провести в постели не меньше двух недель, – добавил я. – Во-первых, вам действительно нужен покой. Во-вторых, я хочу, чтобы наши сектанты были уверены, что вы на грани жизни и смерти. Последнее, что нам нужно, это повторное покушение. И еще, подумайте, пожалуйте, над тем, какие у них могут быть идеи. Не думаю, что их конечная цель это подставить Министерство Соответствия такими топорными методами.
Железный Феликс пристально посмотрел мне в глаза. Я нахмурился: он, очевидно, все же намеревался заработать сегодня инфаркт.
– Нужно подумать, – согласился он. – Когда-то я хотел стать священником, поэтому я… словом, я подумаю. Может, они хотят показать, что лучше бы этой новой жизни вообще не было? Или наоборот, им хочется, чтобы новый мир был полностью таким же, как и старый? И мумия Ленина лежала в Мавзолее на Красной площади?.. Да, Ганс, нужно подумать.
