Текст книги "Там, где два моря"

Автор книги: Мария Песковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тюрин. Василий Тюрин

– Неужели это Вася? – Алла увидела скромную «девятку» у ворот, и догадка ее насчет гостей, которые хуже сами знаете кого, была лишена приятности.

Они только что вернулись с Машей: эти культурные выходы на выставки так утомляют.

За большим столом на веранде сидели двое – Андрей Иванович и гость. По лицу хозяина можно было угадать, что жизнь налаживается. Физиономия другого, который гость, вовсе светилась довольством и хорошим уровнем гемоглобина в крови, оттого что он только что выиграл партию в шахматы у старого кореша, да и сидели, видно, уже давно и хорошо. О количестве выпитого, точнее было бы сказать, отпитого можно было судить по блюду с хребтинами рыб рядом с разбросанными черно-рыжими фигурками: вяленая рыба и экзотические напитки разной крепости из бара-арсенала (в таких домах не пьют – дегустируют) – пиршество холостяков по случаю.

– ...А вот и Маша.

Двое мужчин уже поднялись из-за стола навстречу выражению легкой укоризны на всегда приветливом и открытом лице опытной и очень светской – московской – дамы...

– Тюрин. Василий Тюрин, – представился гость, и безо всякого перехода: – А я тебе давно говорил – привези Машку! Тебе это зачтется!..

Ядренов поморщился.

Тюрин улыбался, разглядывая Машу. Улыбались глаза, улыбались губы, даже красные кровяные тельца в нем улыбались. Маша улыбалась тоже, думая, как забавно читается его фамилия вместе с первой буквой имени.

– Ну надо же! Я сразу ее узнал, красивая девушка, смотрю – и тебя вижу, и Татьяну! Какое сходство! Прямо вижу ее. И тебя!..

Маша Ядренова улыбалась, глядя на Тюрина во все глаза: и любопытно, и забавно до ужаса... Вот будет рассказов потом! Ей хотелось понравиться – тому, кто знал ее маму в молодости, хотелось быть похожей: и на нее – ее-то нельзя было не любить, и на отца – вот он какой, все его обожают!.. Нет, нельзя все принимать за чистую монету.

– Нет, ты молодец! Я давно тебе говорил!.. – не унимался Тюрин. – Маша, а вы знаете песню: «Долго-долго шли дожди...»? Это я написал! Текст, конечно.

– Да вы что! Это моя любимая песня! Во втором классе.

– Это я с Вареновым тогда работал. Ты слышишь? Ее любимая песня!

– Во втором классе!..

– Долго-долго шли дожди... – пропел Тюрин, театрально раскинув руки.

«Да-а... Богема!..» – подумала Машка, с еще большим интересом глядя на автора-песенника, работавшего не с кем-нибудь – с самим Вареновым! Ну, вы знаете: «Там, за синим морем», «Зеленая трава» и другие хиты.

«Никогда не понимала, что их связывает?» – сказала потом Татьяна. Ничего удивительного: физики и лирики. Противоположности сходятся. Да и отец ее, вот, тоже стихами грешит.

– Мы хотим мяса! – заявил Ядренов, призывая женщин к очагу. Настроение его явно улучшилось. Они снова уселись с другом Васей за шахматы.

– Ни встать, ни лечь не может, а тут сидит! Да так долго! – ворчала Алла Руслановна на кухне.

Она уже поднялась наверх, проигнорировав мяукающего Яшку и Клепочку, путающуюся под ногами, и переоделась в алую блузу. Первым делом.

– Марья! Я посвятил эту партию тебе – и выиграл! – сказал Андрей Иванович.

– Да? Поздравляю...

Маша не знала, как реагировать. До сих пор было невозможно настроиться на одну волну с человеком, который, по определению, должен быть с ней «на одной волне», для того она и здесь... Но тому мешает то, что все время больно. А ей тоже что-то мешает.

Маша оказалась напротив него, рядом с Тюриным. Тюрин продолжал проявлять дружелюбный интерес и какие-то необязательные слова его сопроводил весьма неожиданный жест: он вытянул руку, и объятие его пришлось как раз пониже спины... Маша продолжала глупо улыбаться, застыв в некотором изумлении от происходящего прямо на уровне взгляда ее отца.

Где ты, очаровательный «морской волк»? Была вполне романтичная ночь. Рядом не было папы. Но он ведь этого не делал. Хотя, может, ему и хотелось.

«Москвич! Богема!»...

...Тюрин стоял с бокалом в руке и говорил тост. И по красным прожилкам в его затуманенных глазах было видно, что бокал за сегодня не первый, и, видимо, это должно было извинить всю патетику его речи.

Как истинный профессионал, гость начал со здравицы хозяйке, заявив миру о ее беспримерной доброте и великодушии, кои... ибо... И как в кино, «не перебивайте меня, я сам собьюсь». В общем, Машка, она здесь благодаря и явно вопреки. И Алла, которую он так любит, мужественная женщина. А Ядренов вообще молодец, и он ему давно говорил, и теперь ему зачтется...

– Тюрин, кончай трепаться!..

...и Бог простит его. И Машка тоже простит.

– Мне – прощать нечего, – сказала та самая Машка.

– Меня не надо прощать, я сам... – сказал Ядренов.

А Тюрин все стоял и все говорил: про то, что вот теперь появилась Маша, про тех, других, которые бессердечные, не спросят: «Папа, как ты себя чувствуешь?»...

– Так нельзя говорить!.. – выступила Маша, а на лицах папы и мамы не проступило ничего...

...и про стакан воды, который теперь будет кому подать.

Маша краешком глаза отмечала, что прожилки в глазах Тюрина – еще краснее, а взор еще больше туманится, но про стакан воды – это было уже слишком!..

Она закрыла лицо руками – это ее и подвело. Держаться было уже невозможно, губы предательски дрогнули, слезы крупным горохом стали капать прямо сквозь пальцы. Беспонтово. Злясь на поэта-песенника и еще больше на себя, встала с места, почти не отрывая рук от лица, которое точно стало таким некрасивым, стул скрежетнул ножками по «элитной» плитке, и проскользнула в гостиную, к зеркалу, чтобы хоть сколько-нибудь вернуть себе лицо...

Вернулась – и уже вдвоем, Тюрин и Ядренов, продолжали дырявить душу:

– А ты помнишь, Татьяна, она ведь даже не из города была – как же ее... Из деревеньки какой-то, района... Из сибирской глубинки!..

«Вот, блин, жлобство московское! Откуда это журналистское – „сибирская глубинка“? Где они и не были сроду, да и не будут никогда!» – царапнуло Машу. Это из Красноярска в Москву – нормально. По делам, да по Европам там, проездом. А в Красноярск из Москвы – это не-е ... Дорого. И холодно, бр-р-р... И медведи там ходят. Толпой. С лисицами.

А застольная беседа приобрела уже какое-то новое течение. И мясо не жевалось.

– Да, Татьяна – очень хороший человек, – поддержал Ядренов, – она как чистый родник... Но в качестве жены я ее себе не представлял. Даже когда появилась Машка...

Сказав это, Ядренов бросил взгляд на жену. А Машка чуть не поперхнулась.

Ядренов говорил так, словно ее здесь не было, как не было никогда. Только это было еще не все.

– Ее ведь никто не ждал, – продолжил он ничтоже сумняшеся.

Алла Руслановна – она ведь близко была, совсем рядом. А с дочерью Андрея Ивановича что-то разделяло. Примерно два стула. Да на Машку он и не глядел. И слез ее этих он не видел.

«Извините, что я есть» – как-то напрашивалось, да слова застряли... «В горле», – сказал бы настоящий журналист и поэт-прозаик.

– А я ее видел, еще совсем маленькую, когда она родилась... – сообщил всем Тюрин.

Похоже, ни Тюрина, ни Аллу ничто не смутило в этом разговоре.

– Ехали мы в лифте, кажется, университетского общежития с Татьяной, – вещал Тюрин, – и там была ты... – сказал он, уже глядя на Машу.

– В розовой коляске... – очнулась наконец Марья.

– Точно! А ты откуда знаешь?..

– Маша, давай мы будем называть тебя Масяня, – выдал вдруг Ядренов.

– Давайте, вы не будете. Я и Машкой-то никогда не была, – ответила Маша, ловя отклик в непроницаемом взгляде. Она словно оценку получила. Еще одну.

Злилась она на Ядренова. И на Тюрина. И на себя – еще больше. И искорки ее злости должны были обжигать, да не чужого...

– И ведь могла бы зацепиться в Москве, остаться, – не унимался Тюрин, – могла сделать аборт...

Маша взглянула на гостя уже с неприкрытой неприязнью. «С какой стати?! Вот уж точно...!!!»

«Ты не рассказывай всего... – сказала потом Алла, когда они вдвоем убирали со стола. – Не надо». Добрая женщина.

– Маша, а мама ведь вышла потом замуж?

– Нет. Она всегда любила отца.

Еще немного Москвы

– Да, я попробовала джакузи! Это супер! Спасибо тебе.

Аня уже полгода жила в квартире с джакузи и ни разу не принимала ванну с пузырьками. Как-то некогда. Да и шуму много. От пузырьков. А Машка ей объяснила. Заочно.

Спектакль в театре был занятный. Но все эти трюки с фонтаном на сцене и роялем в полете – это слишком, это для наивных провинциалов. Маше, наверное, понравилось.

– У вас в Екатеринбурге есть такие старинные здания? – спросила Аня.

Они проезжали мимо старого, но без архитектурных причуд коренастого здания, похожего на конюшню какого-нибудь графа.

– У нас в Красноярске?.. – поправила Маша и даже растерялась, забыв, что Красноярск старше Санкт-Петербурга и название его не имеет никакого отношения к становлению в Сибири власти красных комиссаров. – Ну да, конечно...

– А погода у вас какая? Холодно зимой?

– Да, примерно как у вас...

«Все примерно как у вас, только меньше в десять раз».

Показалась и слишком скоро скрылась из виду Останкинская башня. Вся в огнях.

Аня зевала, прикрываясь узкой ладонью. Завтра ей, как обычно, вставать ни свет ни заря. И на галеры.

Казенная машина привычно поплутала по московским закоулкам и мягко притормозила у большого типового дома из серого кирпича.

«Вот сейчас откроет дверцу и скажет: давай зайдем хоть на минуту, посмотришь, как я живу», – так думала Маша.

«Вот сейчас закрою дверцу и никогда больше ее не увижу» – так думала Аня. Она явно практиковалась в аутотренинге.

Ну что ж, пора прощаться.

– Если занесет в Красноярск, буду рада тебя видеть, – сказала Маша.

– Спасибо. – Анино лицо осветило на мгновение темноту салона. Аня достала из сумочки белоснежную прямоугольную картонку, – Вот, возьми.

Блестящими буквами было написано: «Анна Андреевна Ядренова. ... по связям с общественностью».

Жаль, что башня телезвездная осталась позади.

А завтра прилетает Яна.

Назавтра в программе был Кремль с палатой Грановитой и все прочее, что негоже оставлять на последний день правильному туристу и до чего нет дела правильному москвичу, который никогда в эти заповедники не забредает. Если сильно не любите приезжих, то есть места, где можно «накрыть» всех разом (медным тазом), и, заметьте, господа, никто из «своих» не пострадает.

Ох уж эти иностранки западные – улыбаются, даже посещая клозеты! Галопом по четырем кремлевским церквям, рысцой через Манеж, и чего она там не видела еще? Уже опаздывала, примеряя на себя мужской ремень, сойдется или нет? «А такой у вас один?» Накрасить губы новой помадой. Уф! Как же сегодня жарко!.. Кажется, чуть вульгарно получилось, хоть и «Шанель». Первый теплый день в столице. Ой, как нехорошо опаздывать на встречу!

Марина Старцева уже через пятнадцать минут будет ждать ее на площади, а она мечется в метро.

«Я буду в оранжевом». Никого в оранжевом около классика не наблюдалось. Маша оглядывалась в отчаянии. Ни по эту сторону от памятника, ни по ту. «Эти их дурацкие переходы!.. Попробуй разберись!» Маша отерла капельки под челкой и побрела в отцовский офис. «Как неудобно! Ну ведь простительно приезжей?..»

Марина Артемьевна улыбалась. Вот она бежит, девочка заполошная, в каких-то несуразных штанишках, почти пляжных. «А впрочем, что это я?..» Надо же, столкнулись почти в дверях ядреновской конторы!

Это все от неловкости – Машка лепетала что-то про большой привет от мамы, про... розовую коляску, про «Сказки далеких островов и стран», которые всегда начинались для нее волшебными словами: «От любящей тети Марины и любящего тетю Марину дяди Сережи»... Но тетю Марину уже ждали дела, и они попрощались.

Миле Савельевне, ведущей сотруднице фирмы, ценному работнику и интересной даме, крайне важно было самой доставить шефу удовлетворяющий последним формальным требованиям вариант отчета со всеми поправками. Она вошла без доклада и застала обрывок разговора Ядренова с дочерью.

– ...разве в этом счастье? В чем счастье, Марья? – как-то несерьезно вопрошал Андрей Иванович.

– В равновесии, – серьезно отвечала Марья Андреевна и с ядреновской иронией в глазах смотрела на Ядренова.

– Ну... где-то близко... – согласился он.

– Вам надо подстричься, Андрей Иванович, – сказала Мила Савельевна.

«Имиджмейкер, наверное», – подумала Маша и с интересом посмотрела на даму. Дама была немолода, полна телом и душой и в меру стервозна. Все в меру. По всем четырем пунктам. Маленький крестик на золотой цепочке опускался в складку ее бюста, закрытый другим кулоном – где-то она уже это видела, где? – какая-то особая манера у москвичек: «деликатно» прикрывать другой золотой бляхой православный крест.

– Как правильно: Пэт Мортигьер или Пэт Мортигьер? – спросил Машу Ядренов, чиркая ручкой на листе хорошей финской бумаги.

– Это зависит от происхождения: если имя французское, то ударение – на последний слог, – ответила Маша.

Они как будто ждали чего-то. Или кого-то. Секретарша принесла Маше чаю. Ядренов продолжал доставать из ящика стола ручки, некоторые из них были в коробочках, иные не распечатывались никогда. «Черт, надарили... Ни одна не пишет нормально!» – с досадой оставил это занятие.

– А вам надо поправиться, – сказала имиджмейкер Маше и принесла ей сырники к чаю, – ешьте-ешьте, вон какая худенькая! Уже домой, наверное, хочется?

– Да, устала я от вашей Москвы! – прямо в лоб вылепила Маша.

– Да? – ответил на звонок Ядренов, и голос его не изменился, равно как и выражение лица.

Было оно... каким-то общим. Но Маша поняла, что Яна прилетела домой. К себе домой.

Ну что ж... Им пора.

Ни к чему расстраивать Аллу Руслановну. Она ни при чем. Она хорошая.

Все ясно как белый день. Нет, не все. Ничего не ясно!!! Ничего! Звонок этот – это все Янкины дела, это понятно! Но что же там все-таки произошло? И как могла Аня...

Ядренов сложился пополам на скамейке, уставив взгляд в смородиновый куст. Из него словно воздух выпустили. А Машку охватил праведный гнев:

– Вы хотите?.. Хотите знать, что сказала Аня? Я таких слов не употребляю!!!

Он не хотел.

– У меня будет к вам просьба... – Маша выговаривала слова, кривя рот. – Нет, это даже не просьба! Обещайте, что скажете мне, что случилось! Я должна этого знать! – воскликнула ... и споткнулась на слове: «Это знать». Она должна была сказать «это». В слаженном хоре это называется «пустить петуха». Одна фальшивая нота в одну секунду сделала ее героиней трагифарса. Это так, словно в тебе есть кто-то второй, который, устав быть первым, на пике эмоций отдает ему сцену и предательски наблюдает со стороны. Так бывает в самые горестные, по-настоящему трагические моменты жизни. Когда думаешь: вот, вот сейчас дверь закроется... Занавес опустится. Что все не всерьез. И это не ее роль! Это ошибка! Ошибка...

Действие переместилось в дом.

«Ты знаешь, со мной просто истерика была. Форменная. Я у них всю валерьянку выхлебала. Схватила с полки первый попавшийся бутылек, оказалось – точно, она. Металась между дверью и столом... А там рыбка разная – фосфором вкусно так светится, для меня, наверное. И черешня...» – рассказывала Маша назавтра.

– Что же, что она сказала?!.. – восклицала Алла Руслановна.

– Я с ними разберусь! – мрачно обещал Ядренов.

– Ни фига вы не разберетесь! Принцессы ваши балованные!!! – выкрикивала Маша сквозь слезы.

– Анатолий, я действительно не поеду. Проводите, поможете донести вещи.

Он еще попытался ее обнять, «старшую дочь», прижимая к себе одной рукой... Разодрались девочки. Машка с силой упиралась, но Ядренов прижимал ее голову к своей груди.

Что видел Анатолий и куда он вообще смотрел? Алла переводила на него взгляд с тихим отчаянием. Ах, как некрасиво все, все некстати!

– Нет, вы обещайте мне, что узнаете! Обещайте, что скажете мне!..

Надо трогаться, но – плевать! Никто не смотрит на часы. На трассе пробки: пятница, вечер. Самолет уже заправили. Вещи давно в машине. Пассажирка зареванная мечется около. Алла Руслановна стоит возле.

Долговязая фигура в цветастой рубашке переместилась за разделительную черту железных прутьев калитки и забора. Андрей Иванович шел медленно, не оборачиваясь, опустив голову, ощутимо хромая.

– Мне его жалко, – сказала вдруг Маша.

– Мне тоже. Ты знаешь, у нас сейчас начнется раздрай, будет плохо. И все это на Андрея...

А Машка облила слезами всю дорогу до Домодедово. Ее даже в зеркало не было видно. Машку, конечно, а не дорогу. Просто детство еще не кончилось. С некоторыми это не случается никогда.

Время местное

– Ну что, москвичка? Как съездила?.. Осу-у-нулась...

– Да?.. Ты тоже не очень без меня округлился...

– Это я скучал!..

Маленьким было все: Сеня, улицы, дома, их однокомнатная квартира... Метаморфоза захватила не только дороги и тротуары, но и людей, и машины, и время, и пространство. Замечали ли вы когда-нибудь? Когда долго не бываешь дома, все любимое и привычное возвращается к тебе не сразу.

Как будто и стены, и вещи потеряли тебя из виду за время, что тебя не было, а теперь присматриваются, ловят твой и не твой запах, осторожничают и только потом признают за своего.

Пространство сузилось, время потекло медленнее. Замечали ли вы?.. У каждого города свой темп жизни. Для столичного жителя провинциальность – это жизнь в замедленном темпе. Но если ритм, в котором бьется сердце города, совпадает с твоим дыханием, это значит, ты нашел место, где можешь жить.

Город же как пространство напоминал порой детский конструктор. Невидимая рука выкладывала цветной мозаикой маленькие улочки, меняла витрины, выдергивала надоевшие тополя вдоль центрального проспекта и втыкала на их место веточки благородных вязов и лип.

Было весело. Красноярск-купеческий наряжался, примерял зеркальное стекло и цветные огни, обновлял мэйк-ап, открывал бутики и модные кофейни с чизкейками, приобретал флер буржуазности и местами имел вполне европейский «эппиэренс». По количеству фонтанов на душу населения город на Енисее обошел город на Неве, а по пальмам в кадках догонял Мармарис.

Только вот знакомо все до последней трещинки в асфальте. А потому скучно.

Ой, золотко, ее любимый сыр купил – с большими дырками! Скоро он придет и они будут есть самую вкусную еду на свете. Потому что дома.

У московских шоколадных конфет снова появился вкус.

«Мы не относимся к тебе плохо». За что?!..

От всех напастей, от всех обид мира верное патентованное средство – уткнуться в родное упругое плечо, зарыться носом в ключицу, укусить мягкие губы...

Что сказала Аня? Да не Аня это... Тем хуже для нее.

Это все ничего!.. Мама погладит обеих девочек по одинаковым маковкам. Завтра же. А папа погладит всех троих. В своем пряничном домике.

Так что там сказала Аня?

Маша немало удивилась, когда Ядренов передал ей трубку – они попрощались еще накануне, успешно завершив все «связи с общественностью».

«Я и моя сестра – мы не хотим тебя знать! Мы не хотим тебя ни видеть, ни слышать», – транслировала Аня негодующе и почти торжественно. Услышав это, Машка задохнулась и села на свою косметику – в сумку ничего не помещалось. (Щас поместится!) «Ты никогда не будешь членом нашей семьи!» – («Ха! Как будто я набивалась!» – скривилась Маша, но слушала все еще молча.) – «...И не смей тянуть деньги с отца!» – («...?!!») – «Я желаю тебе всего хорошего. Хорошо тебе долететь».

На этом месте у Маши шевельнулось желание что-то объяснить, только что она могла объяснить – она сама ничего не понимала. Понимала только, что прилетела Яна и не остыл ее глупый запал. Или там случилось что-то, что-то произошло, о чем она не знает. А Янка не знает, что она не знает. Короче, она по уши в дерьме и при этом ни сном ни духом... Хреновина какая-то!

«Аня, ты не права!» – это уже вслух. Но слова ей никто не давал, и трубка взорвалась отборным матом. Ну вот, в общем, и все.

Главное – не опоздать на самолет? Главное – это вовремя нажать на отбой.

– Да, это не «Глэп»! – сказал не в тему Сеня, поддев носком ботинка примятую пустую банку из-под пива.

Вечно берег замусорен всякой дрянью! Что за люди?!

– Представляешь, они полдня меня вызванивали и спрашивали у отца, где я была и чем занимаюсь!..

– Что-то мне это напоминает: «Я гналась за вами три дня...» – вспомнил Семён.

– Да-да!.. «...чтобы сказать, как вы мне безразличны!»

Это была фраза принцессы из его любимого фильма.

– А что ты ответила... м-м... Ане? Ну насчет того, что... «не тяни деньги с отца»?

– А что я могла ответить?.. Только рот раскрыла!..

– Ха, чтобы ты – да не ответила!..

– Ты знаешь, никогда не нужно никому ничего доказывать. Для него я всегда была «отрезанный ломоть», а теперь тем более, – говорила Маша, а ветерок с Удачного обдувал ее лицо, тронутое нездешним загаром.

Она улыбалась. «Улыбайся!..» – сказал вчера папа. «Удача приходит к тем, кто улыбается!» – «Улыбайся!» – отозвались Воробьевы Горы. Она растягивала губы в улыбке, а глаза не верили нелепому движению губ.

Закат на берегу Енисея волшебно менял освещение и цвет воды каждую секунду. До воды метров сто вниз: если чуть отступить, покажется, что за натоптанной дорожкой сразу обрыв. Сюда бы турков – и они скажут, что это самое красивое место на земле.

Сегодня в зеркале Маша увидела лицо Яны.

Интересно, как Яна?..

«Вы сыграли в одну игру – и обе проиграли».

Да, это Вадик должен был передать ей про украденный паспорт. И про билет. И про...

Босс уполномочен заявить... Был уполномочен. Должен, но не обязан.

«Он что, мой лучший друг? Почему она сама мне ничего не сказала?» – недоумевала Маша.

«Ладно, я пошел», – снова увиделось ей. Ядренов пошел медленно, ссутулясь и прихрамывая. Хотелось тогда догнать его и взять за руку.

...Эх, хорошему человеку жизнь испортила! С самого начала, самим фактом своего появления на свет. Циничная вы девушка, Марья Андревна! Дык, ёлы-палы, яблоко от яблони...

Закатное солнце мягко и оранжево стелилось по диким склонам на том берегу и разбавляло смог, смешанный с туманом, ниже по течению, обволакивая выступающие этажи, трубы и крыши. Отсюда все смотрится акварельно-романтично – и мост с расхожей «десятки», что едва угадывается, и ржавые баржи с серой, изумительно-желтой на фоне воды... Но и сотня художников не справится с полотном, столь масштабным по линии горизонта, нюансам и полутонам.

Да было ли все?..

Маша Ядренова разглядывала фотографии...