Текст книги "Кровь не вода (сборник)"

Автор книги: Мария Метлицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Лиза выехала на следующий день. Приехала строгая и серьезная.

– Ты, Лидочка, занимайся своими обычными делами, – почти приказала она, – а уж здесь я разберусь. Опыт, не приведи господи, есть, – громко вздохнула она и добавила: – Не приведи господи. Врагу не пожелаю.

И правда – сиделкой при зяте стала именно она. Так перестелить постель под лежачим больным не умела даже медицинская сестра, приглашенная из поликлиники. Вымыть, подложить судно, протереть, обработать кожу, поставить укол, накормить – все это она делала так виртуозно, что и предположить было нельзя, что эта сухонькая, маленькая немолодая женщина с крохотными ручками окажется такой ловкой, грамотной и умелой сиделкой.

Сильная и стойкая Лида, намаявшись за пару месяцев, надорвав спину и окончательно – нервы, только тогда чуть вздохнула: Лиза, бесполезная во всем, неумелая, неловкая, «дурноватая» и немного чокнутая, со всем распрекрасно справлялась.

Даже Тоня однажды расплакалась и попыталась поцеловать Лизину руку.

Лиза умудрилась даже поставить его на ноги – несмотря на сопротивление родни: «Лиза! Не мучай его!» – и самого больного.

– Ничего, – приговаривала она, – мамочка у меня пошла, и ты, Лешенька, пойдешь!

И терпеливо, не отступая ни на минуту, поднимала его и заставляла сделать хотя бы шаг.

И он пошел! Сначала по чуть-чуть, отказываясь и капризничая, потом медленно, очень медленно прибавляя, опираясь на ходунки, а позже на палку, он все же пошел.

Она делала ему массаж, выводила на улицу в теплые дни и героически предложила уехать в мае на дачу: «Воздух и природа творят чудеса, не сомневайся!» – убеждала она сестру.

Лида отказывалась – да ни за что! Как это – с почти лежачим больным без удобств? Без горячей воды, ванны и туалета? Без отопления, в конце концов?

Но – поехали! И там он и вправду ожил.

Прожил после этого лета он еще почти три года. А там новый удар. И все, конец.

После похорон Лиза осторожно спросила сестру:

– Лидочка! Мне уехать?

Лида махнула рукой:

– Лиза! Делай, как тебе лучше. После того, что ты для нас сделала… Да что говорить! Не знаю, как ты вообще еще держишься!

Лиза облегченно вздохнула – соскучилась по Питеру, по своей квартире, по могилкам мамы и папы.

– Я поеду, Лидочка, да?

Лида кивнула.

Не то чтобы она устала от сестры. Нет. Она была ей так благодарна, что оплаты за это нет. Нет такой цифры, чтоб поместилась в квитанции. Просто хотелось побыть одной. Очень.

Такая накатила тоска – хоть волком вой!

Ну, и выла, конечно.

Через три месяца после Лизиного отъезда раздался звонок из Ленинграда – Елизавета Никитична Коноплева попала в больницу. С различными травмами. Перелом руки, трещина коленной чашечки, перелом голени и сотрясение мозга. В общем, гражданка Коноплева попала под машину. Опасности для жизни нет, слава богу, а вот уход не помешает.

Лида подхватила Нину и внучку Светку, и тем же вечером втроем рванули в Питер.

Лиза кудахтала и бормотала, что «затеяли они все это зря», что она в полном порядке и вообще – срочно берите обратный билет!

Через две недели ее привезли домой, пожили с ней еще пару недель, первой сорвалась Светка: понятно, в Москве куча всяких неотложных и важных дел. Потом уехала Нина. А через два месяца засобиралась и Лида.

С Лизой было все в порядке. Ну, или почти в порядке. Лида отмыла квартиру, запасла продукты, договорилась с участковым врачом, что тот будет «патронировать» Лизу, и с почти легким сердцем вернулась домой.

Казалось бы, все. Совесть могла спать спокойно – Лиза стала выходить во двор и медленно доходила до ближайшего магазина – за кефиром и хлебом.

А большего ей и не надо!

Созванивались они почти каждый день, и Лиду снова закрутила ее собственная жизнь, полная трудностей, неурядиц и проблем – дети, внуки, здоровье и прочее.

Похоронили Антонину, дети женились, разводились, плодились и, как всегда, давали пищу для бессонных ночей. Уже разводились и сходились, попутно размножаясь, внуки и внучки.

За всех болело сердце и ныла душа.

И тут Лида начала замечать за сестрой новые странности. Лиза стала рассказывать, что у нее бывают видения.

– Что? – переспросила Лида. – Не поняла, повтори!

– Ви-де-ния! – по слогам повторяла Лиза.

– Мало ты головой трахнулась тогда на Литейном! – рассердилась Лида и швырнула трубку, долго еще возмущаясь причудам сестры.

Видения у нее, видите ли! Совсем рехнулась на старости лет…

А Лиза словно не слышала. Могла позвонить поздно вечером и тихо пролепетать:

– Лидочка! Вы собираетесь в домик?

Домиком она называла дачку, действительно домик, маленький, засыпной, в котором места уже на всех давно не хватало, а денег отстроить новый, естественно, не было. И даже не в деньгах дело – в доме не было мужиков! Бабье царство, да и только. Дима, сын, к семье как бы уже и не относился – особенно это касалось дачных дел. У Диминой жены Лены была своя дача, куда они ездили по настроению – Лена была человеком не дачным. У Альбины была своя дача. Даже не дача, а загородный дом. Кирпичный, с башенкой-бойницей (отстреливаться? – пошутила тогда Лида), добротный и безвкусный – по мужнину вкусу и деньгам.

Дачка зарастала бурьяном, хирела и сыпалась. Давно не крашенные доски потеряли товарный вид, покорежились и потемнели. Крыша, крытая когда-то дешевым рубероидом, подтекала. Трубы прогнили, крыльцо завалилось.

Нина требовала дачку продать. Это было, конечно, разумно. Но все же Лида, хоть и давно не спорила по этому вопросу, вяло сопротивлялась и дело это откладывала.

Ей было жаль продавать этот, в сущности, давно ненужный и бесполезный дом, но… Дом строил Леша, и там выросли дети. А сколько счастливых дней они там провели! Их походы в лес за грибами и ягодами, вечерние воскресные костры на полянке за домом, купание в речке.

Их с Лешей счастливые и тихие (главное счастье – дети уложены) вечера за столом на крылечке – под бульканье самовара, под неспешный разговор.

Нет, глупость, конечно. Внучек туда не загнать: условия, видите ли, не те! Избаловались молодые, что говорить. Нине одни хлопоты – пару раз за лето надо все-таки съездить, посмотреть, покосить, проверить. А она и так замученная дальше некуда. А все равно Лида тянула и разрешение свое на давала. Упрямая старая дура.

– Какой домик? – завелась Лида, ненавидя все уменьшительные, как у ребенка, слова, так почитаемые сестрой.

– Ну, в смысле – на дачу, – прошелестела Лиза.

– Ты же знаешь, – отчеканила Лида, – на дачу мы сто лет не ездим!

– Вот и хорошо! – вдруг оживилась сестра.

– А что хорошего-то? – хмуро уточнила Лида. – Что сил нет и денег?

Лиза глупо захихикала и зашмыгала в трубку.

Господи! И так мозгов было немного, а тут Бог совсем наказал. Последнее отобрал, будь неладна история с той аварией.

А в понедельник в вечерних новостях показали их поселок и двенадцать сгоревших домов. Поджог или торфяники? Старая проводка или подростковое хулиганство?

Концов, конечно, не найти.

– Зато, – хмуро и недобро пошутила Нина, – все проблемы решились. – И с отчаяньем добавила: – А повредили бы тебе десять тысяч долларов, да, мам? Лишние были бы?

Покачала головой, злясь на упрямую мать, и пошла к себе в комнату.

Лида долго сидела в кресле, словно ее чем-то сильно огрели. Ни мыслей, ни чувств. Ничего. Только ночью заболело сердце. Дочь не позвала – неловко было.

Про Лизин звонок вспомнила только через неделю. Странно как-то. «В домик поедете?» Бред, да и только. Дочке и внучкам ничего говорить не стала. Лизины глупости логике не поддаются, а тему сгоревшей дачи поднимать не хотелось. Лида, конечно, чувствовала себя виноватой.

Ночами она думала, что можно было сделать на эти огромные десять тысяч американских рублей. Немыслимая сумма! Нина с девчонками могла, например, поехать за границу. На море или в Европу. Мир посмотреть. Или внучке Ритке купить машину – права у нее были давно, и о машине она мечтала. Или сделать ремонт в квартире – как об этом мечтала Нина! О новой кухне, о новой мягкой мебели, господи!

«Идиотка! – ругала она себя. – Какая же я идиотка!»

Что касается Лизы, дальше была еще парочка нелепостей, что от той ожидать?

Например, она позвонила Альбине и сказала, что в отпуск той лучше поехать в августе, а не в сентябре, как планировалось. Альбина, разумеется, позвонила матери и наорала, чтобы та «усмирила свою идиотку» и вообще запретила ей, тетке, звонить в ее дом.

Лида разозлилась, позвонила в Питер, отчитала сестру, а та, спокойно выслушав, монотонно повторяла:

– Лидочка, скажи Алечке, чтобы в сентябре она никуда не ездила. Очень тебя прошу!

Лида шмякнула трубку, и все об этом, конечно, забыли.

В сентябре Альбина с семьей поехала на Крит. Через три дня после их приезда туда началось извержение местного, казалось, совсем нестрашного и дохленького вулкана.

Дороги к аэропорту оказались перекрыты, и туристов перевозили на вертолетах. Все, слава богу, вернулись домой. А вот невроз Альбина лечила долго – месяц отвалялась в неврологическом отделении.

Или вот еще – Настя, Альбинина дочь, та, что собиралась за дипломата, получила «предписание» от «старой маразматички» отложить свадьбу. Минимум на год. Все это было, конечно, смешно. Ресторан уже заказан, гости оповещены, и шикарное платье – увядшая роза – уже прибыло из Милана.

А накануне, дней за пять или шесть, дипломатов сын и жених был застукан невестой с лихой и зрелой бабенкой. У которой от нерадивого женишка имелся, кстати, ребенок.

Настя узнала об этом случайно, по стечению обстоятельств. Скандал был страшный. Папаша-полковник грозил несостоявшемуся зятю проломить голову, оторвать «причиндалы» и сломать карьеру. Папаша с другой стороны предложил помериться силой – кто круче? Были подключены какие-то странные люди с бычьими шеями в черных костюмах, начались «базары» и «стрелки». А несчастная невеста рыдала дни напролет – о ней все забыли. Битва титанов оказалась важней.

Или так, например: Лидиному сыну Диме предложили заняться бизнесом. Для этого надо было сорваться с насиженного места и уехать в Челябинск.

Дима долго раздумывал: здесь, в Москве, было все налажено и шло совсем неплохо. Как говорится, грех жаловаться. Но алчная Лена, Димкина жена, хотела стать еще и владычицей морскою. Жадная, ненасытная баба. К тому же – завистливая. А уж если эти качества собрались все вместе – что говорить.

Лиза позвонила Димке и нарвалась на Лену. Что ей ответила Лена, слышали соседи по дому – не сомневайтесь. С первого по двенадцатый этаж. Глотка у Лены была луженая.

После этого «милого» разговора Лиза позвонила сестре и пыталась что-то объяснить ей. Лида который день маялась давлением, и ей было совсем не до «этих глупостей».

Дима уехал, оставив свои «хорошие московские дела». Против жены аргументов не набралось. Даже его собственных, а про старую тетку никто и не думал.

А вот там, в Челябинске, не сложилось. Скоро начались такие неприятности, что Лену с детьми пришлось увозить и прятать – такие пришли времена. Московскую квартиру пришлось продать, да и еще отдать все, что было накоплено.

А про Лизу опять никто и не вспомнил – не до того.

Нет, не так. Лида что-то тогда начала вспоминать. Все сходилось, но верить во весь этот бред!..

Попробовала осторожно обсудить это с Ниной. Нина устало отмахнулась:

– Да брось ты, мама! Совпадение просто. Ну, не бывает же такого! Не Кассандра же она, в конце концов, и не Ванга. Забудь, и все. Ерунда.

Ну и забыли. Лида тогда уже очень болела – возраст, что говорить. Никого не минуют болячки.

Лиза тоже прихварывала, и сестры давно не виделись. По телефону, конечно, болтали. Как только Лиза начинала про свои «пророчества», Лида тут же ее перебивала: «Оставь, пожалуйста! И без твоих глупостей голова пухнет!»

И Лиза испуганно умолкала.

На похороны Лиды она не приехала – все закрутились, про нее позабыли и вспомнили только накануне, под вечер.

– А тетка? – испуганно спросила Нина у дочери, застыв с ножом для картошки в руке – на поминальный салат.

Дочь отмахнулась:

– Все равно не успеет.

Нина покачала головой, окончательно расстроилась и взяла телефонную трубку.

Известие о смерти сестры Лиза приняла спокойно.

– А я знала об этом, – тихо сказала она и протяжно вздохнула.

– Знала? – переспросила обалдевшая и усталая Нина. – Лиза! Что ты такое несешь?

– Знала, – упорствовала старуха, – знала, что в июне. Правда, не точно про день, а вот про месяц – точно!

– Ладно, – устало бросила Нина, – что с тобой спорить. Только ты уже не успеешь. Прости, закрутились, – извинилась она.

– Не успею, – согласилась та, – но это не так важно. Мы с ней уже попрощались, – спокойно сказала она, – ну… заочно.

– Ну, и ладно, – выдохнула Нина, – главное, что без обид. А как у тебя дела? – вяло поинтересовалась она. – Ты здорова?

Лиза ответила коротко:

– Да, здорова. Да, все нормально. И не стоит обо мне беспокоиться, Ниночка!

Нина положила трубку и рассеянно сказала вслух, в никуда:

– А никто, собственно, и не беспокоится. Не до того, ты уж прости!

И, на минуту застыв у окна, шумно вздохнула:

– И вправду чокнутая. Попрощались они! Заочно!

Письма начались примерно через полгода после смерти Лиды. Почему письма? Сложно объяснить. Может, она наконец поняла, что звонки ее лишние и ненужные. Не стало сестры – проводника, так сказать, Лизиных «глупостей». А может, дошло, что человек на том конце провода мгновенно раздражается и торопится закончить беседу.

Неважно. Но письма начались. И это данность и факт. Неоспоримый. Потому что вещественно доказуемый.

Письма писались всем – по мере необходимости. Нине и Нининым дочкам. Альбине и ее дочерям. Диме и его отпрыскам. Надиным детям и внукам. Тониным внукам и детям. Короче говоря, всем, кто числился Головановыми – по рождению или по обстоятельствам.

Некоторые получатели раздражались и выбрасывали письма в помойное ведро. Но таких было меньшинство. Да и то – вначале.

Другие откладывали чтение в долгий ящик и попросту бросали письмецо в белом конвертике на комод в коридоре. Прочитывали, когда письмецо уже изрядно намозолило глаза и выходов было два – прочесть или, наконец, все же выкинуть. Иногда письма терялись, заваливались, например, за комод или тумбочку. И обнаруживались только во время генеральной уборки, ремонта или перестановки.

А некоторые рвали конверт торопливо – после прочтения, сразу! Быстро читали – сначала бегло, сквозь строчки, а уж по второму разу – медленно, тщательно, стараясь не пропустить ничего. А потом – сразу безжалостно рвали.

И поскорее старались забыть то, что там было.

На письма никто не отвечал – да и не для того они были писаны. Кто-то из тех, кто читал сразу, незамедлительно и внимательно, письма не выкидывал – прятал в письменном столе или в прикроватной тумбочке – что называется, поближе. Захотел – вынул и перечел. И такое бывало. Но редко.

Между собой послания не обсуждались – почему-то никто не хотел обнародовать предсказания чокнутой питерской Ванги. Но, конечно, подозревали, что адресатами являются не одни они.

Постепенно эти послания стали неотъемлемой частью семейной истории.

Есть в семье такой факт, как престарелая питерская пишущая тетушка. Предсказательница, блин, судеб. Прорицательница и мастер эпистолярного жанра. Чокнутая – да! Но тоже ведь член семьи. А с этим считались.

А что ей еще делать? Сидеть со старухами-соседками на лавочке перед подъездом? Не такова наша Лиза. Эти истории не для нее, женщины образованной и интеллигентной.

Впрочем, после того, как наша Лиза умишком тронулась… Что говорить. Но все безобидно и хлеба не просит. Пусть пишет, раз уж так вышло.

В письмах теперь стало меньше предупреждений, а больше всяческих пророчеств на тему «а что будет дальше». Это было совсем безобидно, не так страшно и даже почти весело. Потому что «пророчества» были в основном приятного толка. И даже очень приятного!

Всякие штуки вроде сказочного богатства, ожидаемого совсем скоро и оттого окончательно нелепого и фантастического. Или удачное устройство личной жизни. Такое же сказочное, что и возможное богатство.

Да кто обернется на полубезумную старуху?

Про нее почти не вспоминали – только Нина, самая ответственная из племянников и племянниц, изредка позванивала ей. Тетка неизменно отвечала, что все прекрасно и замечательно, пенсии хватает на все. «А может быть, помочь тебе, Нина?» – каждый раз испуганно спрашивала она.

Нина снова злилась и быстро сворачивала разговор – поможет она! Господи, ну что за дурочка, ей-богу.

Было немножко неловко, что она и ее бестолковые дочери помощи не предлагали. Все понятно – голь перекатная, нищета подзаборная, нищеброды – модное нынче слово, часто и с укором произносимое дочерьми, но все равно чувство неловкости было.

Нина по-прежнему билась, рвалась, разрывалась – дом, внуки, большое и бестолковое хозяйство, вечная нехватка денег, детские болезни, нескончаемые, наслаивающиеся одна на другую, истеричные от неустроенности, вечно недовольные, с претензиями к ней и к жизни, ее глупые и неудачливые дочери. Свои болячки, привалившие так внезапно, резко и скопом, что она терялась, пугалась и от страха не спала ночами – а вдруг что-нибудь случится со мной? Как они выживут?

Бегать к врачам не было ни времени, ни сил. Впрочем, однажды пошла в поликлинику. Отсидела, как положено, пару часов в душном коридоре, в старушечьем злобном шепоте, и наконец зашла в кабинет. Посмотрела на врачиху и сразу все поняла – та сидела с такой печатью обреченности и усталости на бледном и немолодом лице, что Нина просто увидела свое отражение. Сестра-близнец, не иначе.

Жаловаться расхотелось сразу. Она пробормотала что-то про плохой сон и усталость, врачиха хмыкнула и качнула головой, типа – вам бы мои проблемы!

Выписала какие-то капли и таблетки и посоветовала побольше гулять, отдыхать днем и есть сезонные фрукты.

Нина тоже недобро усмехнулась. «Вам все это тоже не помешает», – чуть не вырвалось у нее.

На этом походы к эскулапам закончились. А вот Альбина из частных клиник не вылезала. Так и говорила – из клиник. Наверное, это и были клиники – Нина знала только больницы и районные поликлиники.

Альбина с удовольствием рассказывала про новейшие обследования, МРТ, КТ, УЗИ и маркеры крови. Она кочевала из кабинета в кабинет, оставляя еженедельно в регистратуре деньги, равные месячному бюджету большой Нининой семьи. Была, как всегда, всеми и всем недовольна, ругалась с врачами, требовала повышенного внимания – словом, Альбина оставалась Альбиной.

Нина молча выслушивала сестру и разминала распухшее колено – наконец она перебила Альбину.

– Слушай, Аль, – сказала она, – вот колено распухло. Ты же у нас светило. Как думаешь, от чего?

– Артрит, – безапелляционно был тут же поставлен диагноз и даны рекомендации.

Нина все послушно записала, утром перед работой заскочила в аптеку, охнула, услышав цену на присоветованное сестрицей лекарство и, махнув рукой, бросилась за подъезжавшим автобусом.

Она так привыкла к своей жизни, что любое хорошее воспринимала с такой опаской, словно ожидая подвоха: а разве с нами такое может случиться?

А вот очередные неприятности как раз были вполне себе нормой – ну, так, значит, так. Значит, снова-здорово. Где наша не пропадала. Не жили хорошо, нечего и привыкать. Перемелется – мука будет.

Она не подумала, что с годами стала напоминать своих теток – Надю и Тоню. Во многом. Например, в отношении себя и своего здоровья, равнодушного приятия очередных неприятностей, свалившихся на ее голову. Ну, и всего остального.

«Это – жизнь! – со вздохом говорила она. – Жизнь как она есть».

И ей казалось, как когда-то и им, ее родственницам, что по-другому и быть не должно. А праздники – так это же не про них, разве не ясно?

Тетка Лиза умерла под Новый год, успев отправить очередную порцию писем. Всем – Альбине, Альбининым детям, Дмитрию и его семейству, ну, и разумеется, Нине.

О смерти Лизы сообщила соседка – позвонила, конечно, Нине.

Трубку взяла Светкина дочка Маришка и, ничего не поняв, важным голосом пообещала:

– Бабушке сообчу обязательно. Взрослых никого нет. Только я!

Нины дома не было, а Светка спала – обычное дело, дневной и полезный сон. Она никогда им не пренебрегала. Как, например, работой. Разбудить мать было табу – сразу начнет орать и будет цепляться весь день.

Вспомнила о звонке девочка только через два дня. Случайно. Испуганно начала лепетать про бабушку Лизу, которая умерла.

Нина всполошилась, стала звонить тетке, трубку, разумеется, никто не брал. Потом набрала ту самую соседку, и та ледяным голосом, полным презрения, – конечно, хороши племяннички, тетку не похоронили, – все же поведала:

– Лизу, да, похоронили. Вчера. Кто? Да я и мой сын! – снова возмутилась она.

Нина заохала, залепетала извинения, попыталась объяснить ситуацию, спрашивала про деньги на похороны и божилась, что все возместит.

Соседка отчеканила, что возмещать ничего не нужно, Елизавета Никитична деньги на похороны собрала и оставила.

– А что до наследства, – тут она усмехнулась, – так вам уж, простите, придется приехать! Хотя, думаю, здесь вы соберетесь незамедлительно! – добавила она презрительно.

Нина опять извинялась, делала «страшные» глаза и грозила кулаком и без того перепуганной внучке.

Светка дала дочери увесистый подзатыльник, гаркнула и отправила спать. На часах было четыре дня.

«Надо ехать», – думала Нина.

Надо ехать – посмотреть, что с квартирой, разобраться там, скорее всего. Поехать на кладбище, помянуть тетку, как положено, по-людски.

Позвонила сестре и брату. Альбина вдруг – неожиданно – изъявила желание поехать в Питер.

Звучало это так – прошвырнуться, отвлечься. Все надоело – муж, дети и клиники.

– Неужели? – желчно осведомилась Нина. – И клиники тоже?

Светка занервничала – эта сука Альбинка хочет делить теткину квартиру! Все у этой гадины есть, а ведь ни от чего не откажется!

Это было похоже на правду, а что поделать? Не скажешь же ей все это в лицо. К тому же справедливая и честная Нина тут же ответила, что наследство будет делиться на всех. На троих племянников. По справедливости.

Дочь хмыкнула, назвала мать «дурой отмороженной» и, хлопнув дверью, ушла к себе.

Дима поохал – для вида, разумеется, – и тут же сообщил, что ехать в Питер не может по причине ужасной занятости.

«Как будто кто-то тебя зовет!» – хмыкнула Нина, повесив трубку.

Но ехать в Питер ей не пришлось – Нина попала в больницу. Ничего страшного, обострение язвы, а чувствовала себя так отвратно, что впервые в жизни согласилась на госпитализацию.

Альбина, конечно же, тут же про поездку решила позабыть: ехать одной ей совсем не улыбалось – копаться в теткином старье, упаси бог! Искать заброшенные могилы на кладбище – да помилуйте! И к тому же – до вступления в наследство есть еще целых полгода. Нинка оклемается, там и съездим. Тогда и разберемся.

И вместо Питера Альбина отправилась в Венгрию на воды. Отдохнуть от тяжелой жизни и прочих забот.

А в Питер решила поехать Светка. Как ей пришла в голову эта мысль, она потом и не вспомнила. Наверное, просто осточертело пролеживать диван и готовить пресные супчики маме в больницу. Прихватив Маришку, Светка взяла билет и отправилась в Питер.

Перед отъездом Нина дала дочери указания:

– Разобраться в теткиной квартире обязательно! На кладбище съездить непременно, я тебя знаю! Сводить Маришку в Эрмитаж и в Русский. Девочка совсем неразвита, а тебе и дела нет!

Светка отмахнулась от матери – как всегда, лишь бы нагрузить, слово неохотно дала, с трудом нашла в бабкином комоде связку ключей от питерской квартиры и отправилась на вокзал, покрикивая на счастливую и возбужденную дочку.

В Питере они взяли такси и очень удивились, что минут через семь машина остановилась у подъезда большого серого и очень красивого дома с лепниной и богатым фасадом.

– Так близко – и пятьсот рублей? – возмутилась Светка и сунула водителю два стольника. – Нечего дурить людей. Я ведь не с Урала, я из столицы, дядя!

Зашли в мрачный, прохладный и темный подъезд. Пахло кошками и вареной капустой. Маришка сморщила нос.

Поднялись на третий этаж – лифта не было, проемы огромные, равные трем в современном доме. Остановились у нужной квартиры. Входная дверь была высоченной, метра два с половиной в рост, простой, деревянной, выкрашенной серой краской.

С трудом провернули в замке ключ. Дверь нехотя открылась, и на них пахнуло пылью и затхлостью – Маришка опять поморщилась и протяжно пропела: «Фу-у-у!»

Мать дернула ее за руку, и они оказались в прихожей.

Им, родившимся и выросшим в наскоро сшитых панельках, придавленных потолками в два шестьдесят, привыкшим в туалет заходить слегка боком, а обедать на кухне по очереди, прихожая в одиннадцать метров с потолками почти в четыре показалась огромной, словно пещера Али-Бабы.

«Ух ты!» и «Ни фига себе!» разносились в полной тишине – Светка была от увиденного в шоке и даже не одергивала возбужденную дочь.

Она отдернула тяжелые темные шторы в комнате и огляделась. Мебель, старая, даже древняя, покрытая толстым слоем пыли, была величественна и прекрасна. Огромный комод на львиных лапах, пузатая горка с треснутым стеклом, круглый стол под синей с кисточками плюшевой скатертью. Платяной шкаф с полуоткрытой дверцей. И, наконец, люстра – низкая, бронзовая, с тремя молочными плафонами в форме лилий, увитых острыми листьями.

Светка села на стул, обитый белесым бархатом, и он жалобно скрипнул.

– Да уж, – задумчиво проговорила она, – это уж точно – ни фига себе!

В маленькой спаленке, метров восемь, не больше, – стояла узкая и современная тахта, покрытая верблюжьим одеялом. Тумбочка из прошлого времени – так сказала бы мама, – и лампа с зеленым стеклом. Все.

А вот кухня – узкая, но длинная, с двумя окнами справа и слева, была совсем нищенской – две деревянные полочки со старой посудой, крошечный холодильник «Саратов» и древняя замусоленная плита, на которой стояла одинокая кастрюлька с отбитой эмалью, называемая в народе ласково – ковшик.

Светка взяла в руки кастрюльку и поморщилась – на стенках ковшика все еще тухла овсяная каша.

– Богатство, да, мам? – вертелась под ногами Маришка. – Мы теперь богатые, мам?

Светка цыкнула на дочь и решительно сказала:

– Уборка! Сначала все вымоем, а уж потом…

– Что потом? – тут же поинтересовалась любопытная девочка. – Потом – гулять?

Светка задумчиво кивнула и достала из чемоданчика старые брюки и майку.

Она драила квартиру с таким ожесточением и усердием, что, остановившись перевести дух и оглядевшись, сама удивилась своей задорной прыти. Маришка помогала – неловко протирала пыль и пыталась отмыть пожелтевшие тарелки и чашки.

Встав на широченный гранитный (или мраморный?) серый подоконник, Светка пыталась содрать тяжеленные пыльные шторы. И в этот момент раздался дверной звонок.

Она чертыхнулась, спрыгнула с подоконника, мельком глянула на испуганную и замершую дочку.

– Мам, это милиция? Нас сейчас арестуют?

– При чем тут милиция? – раздраженно буркнула Светка. – Мы что, воры, что ли?

Она подошла к двери, глянула в глазок – ничего определенного, какой-то высокий мужик в очках, – и дернула дверь на себя.

Мужик в очках смотрел на нее с удивлением.

– А вы, простите бога ради за вторжение, – собственно, каких будете?

Светка усмехнулась – смешной, неловкий очкарик выражался странно, не по-московски.

«Здесь у них, наверное, так говорят», – осенило ее.

– Родня мы теть-Лизина, – бойко ответила она, – а вы… из каких? – и она усмехнулась.

Мужчина тоже был явно смущен.

– А я, собственно, сосед Елизаветы Никитичны. Виталий, сын Норы Сергеевны.

– А-аа! – протянула Светка. – Сосед. Понятно.

Кто такая Нора Сергеевна, она и не знала, но догадалась, конечно, – мать часто вспоминала какую-то теткину соседку, святую женщину, помогающую Лизе.

– Может быть, я могу быть вам полезен? – кашлянув от смущения, проговорил он.

Светка пожала плечами и призадумалась.

– Точно! Сможете быть полезным, – хихикнула она, – надо снять шторы. Стремянки нет, а росту мне не хватает.

Виталий радостно закивал, затараторил, что сейчас вот, через минуту буквально, притащит стремянку – без нее нам никак! Такие потолки, что и лампочку без стремянки не вкрутишь! – и мгновенно исчез за соседней дверью – точно такой же, как и бабки-Лизина – темно-серой, покрашенной лет сто, наверное, назад, еще до революции, в Москве таких дверей днем с огнем не сыщешь – сплошные металлические, сейфовые, бронированные, как же, москвичи народ недоверчивый, да и кому доверять? Город переполнен ворьем и аферистами – столица!

Нескладный сосед вскоре появился – естественно, с лестницей, вволок ее в квартиру, довольно ловко снял шторы в обеих комнатах и на кухоньке и предложил – раз уж такое дело и стремянка в квартире – заодно протереть все люстры и лампы.

Светка, разумеется, согласилась.

Примерно через час на пороге возникла маленькая и сухонькая дамочка со смешным пучочком редких седеньких, словно птичий пух, волос, в кремовой блузочке с кружавчиками и брошкой у воротника.

– Мамочка! – обрадовался Виталий и, спрыгнув со стремянки, подлетел к бабульке и прижал ее к себе.

«Ничего себе! – удивленно подумала Светка. – Давно не виделись, что ли? Какие нежности, блин! С ума рехнуться».

Это, конечно, была Нора Сергеевна, маман Виталика и «добрый ангел» Лизы – по его же словам.

Познакомились, поболтали, поохали, и Нора пригласила Светку и Маринку на ужин.

Так и сказала:

– Прошу к нам на ужин!

Есть, конечно, хотелось страшно. Но не менее сильно хотелось и пивка – холодного, разливного, с пушистой пенкой. А к пивку заказать каких-нибудь острых куриных крылышек барбекю себе, а Маришке – пиццу. Та, как все дети, могла молотить эту пиццу три раза в день.

Светка уже поглядывала в окно, где напротив окон Лизиной квартиры давно зажглась неоновая красная мигающая реклама пивного бара и пиццерии одновременно.

Но, делать нечего, пришлось соглашаться. Соседи все-таки, да еще и с добром.

Соседская квартира была похожа на теткину, только поопрятнее, что ли. Сразу было понятно, что здесь живут бедные, но аккуратные люди. Та же старая мебель, темные и тяжелые шторы, старинные светильники и всякие прибамбасики вроде статуэточек с дамочками и собачками, да еще и небольшие натюрмортики, облаченные в богатые и слегка побитые с углов рамы.

Ужин был старушечий, скромный – гречка, куриные окорочка и тонко порезанный свежий огурчик – понятно, не лето. Неизбалованные и голодные девочки ели быстро и жадно, пока Светка вдруг не перехватила слегка испуганный и растерянный взгляд хозяйки. Та, кстати, тут же смутилась и стала предлагать добавки. Светка расстроилась, от добавки отказалась и пнула дочку, схватившую еще одно куриное бедро, ногой под столом.