Текст книги "Наша маленькая жизнь (сборник)"

Автор книги: Мария Метлицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Иногда, не часто, удавалось подменить дежурство и на два-три дня вырваться среди года из Москвы – у Александра Николаевича случались командировки по союзным республикам. Так побывали вместе в Ташкенте, Ереване, Тбилиси, Баку, Кишиневе. Александр Николаевич до обеда был на службе, а после они встречались, шли обедать в какой-нибудь ресторанчик, пробовали местные яства, а потом до изнеможения, до сбитых в кровь ног бродили по центру города, заходили в музеи, забредали в маленькие лавочки. Отовсюду Софья Михайловна обязательно привозила сувениры или что-то из утвари с местным колоритом. Так, из Ташкента она привезла большое глиняное блюдо под фрукты в синих и бирюзовых тонах, таких ярких и глянцевых, походящих на эмаль. И синие, с золотом, большие миски-касы под суп или плов. Из Тбилиси – маленькие глиняные сковородочки кеци густого терракотового цвета. Из Кишинева – льняные скатерти с народным орнаментом, из Риги – витые свечи и вязаные рукавицы и тапочки. Совсем не барахольщица и не тряпичница, Софья Михайловна радовалась как ребенок. В общем, в доме царили лад и покой. Что есть на свете ценнее?

Только боль свою Софья Михайловна спрятала далеко-далеко, в самый дальний уголок своей души. Брак их оказался бездетным. Ирония судьбы – сколько младенцев она приняла своими руками, скольким дала жизнь! Года через четыре после замужества она поняла, что что-то не так, должна быть причина. Начала с себя. Собой и закончила, поняв, что причина точно в ней. У нее оказалась редкая, но весьма определенная классическая патология, прописанная во всех справочниках и учебниках по гинекологии. Настолько определимая и не оставляющая малейших надежд, что Софья Михайловна, поняв это, от иллюзий отказалась мгновенно. Тем же вечером она вызвала мужа на разговор, предложив ему два варианта: первый – он, вполне здоровый и молодой мужчина, уходит от нее. Она не только не обидится, а даже – страшно произнести – почувствует облегчение. И второй – они берут ребенка на усыновление. Александр Николаевич молча выслушал ее и с улыбкой отмел оба варианта категорически. Говорил он тихо и долго, положив свою руку на руку жены. Софья Михайловна слушала его молча, опустив глаза, изредка кивая. Суть его речи была понятна: кроме любви их связывает нечто большее – уважение, безусловное взаимопонимание, практически абсолютное доверие, совпадение взглядов на жизнь, вкусы, пристрастия. Жизненная позиция.

– Выбрось все из головы, Соня, и не терзайся. Я счастлив с тобой и другой женщины рядом не представляю. Разве дело в ребенке? Господи, сколько вокруг несчастных браков, в которых есть дети, оглянись!

Она заплакала и покачала головой – он стал горячо приводить ей примеры, и она снова всхлипывала и кивала. Этой ночью муж был особенно нежен с ней, и заснули они, крепко обнявшись. К этому разговору они больше не возвращались. Никогда.

Лишь однажды случилось непредвиденное, домой она почти бежала. В роддоме от младенца отказалась мать. Девочка была настолько хороша, что все врачи и медсестры сбежались на нее смотреть. Крупная, синеглазая, со светлыми, немладенческими кудрями. Спокойная, с удивительно осмысленным взглядом. Чудо-девочка! Мать, семнадцатилетняя деревенская деваха, брошенная, естественно, ухажером, брать ребенка не хотела, как ни пытались ее уговорить.

– Какая девочка, кукла просто, – задумчиво сказала молодая медсестра Марина. – Ох, если бы не мои два бесенка да не комната в коммуналке…

«Возьму!» – думала Софья Михайловна. И неприятно удивилась себе – пошла к коллеге-педиатру, попросила повнимательнее осмотреть девочку. Коллега девочку осмотрела, но, поняв мысли Софьи Михайловны, задумчиво, со вздохом сказала:

– Знаете, Софья Михайловна, физическое здоровье в корне отрицать не буду. А вот как дальше пойдет? Гены, знаете, никто не отменял. И что мы знаем про этого папашу? Вряд ли приличный человек. Непростое это дело, подумайте, Софья Михайловна, – почти попросила коллега.

Только почти у дома Софья Михайловна остановилась, перевела дух и задумалась. А стоит ли? Стоит ли начинать с мужем этот нелегкий разговор, стоит ли менять так решительно и кардинально свою налаженную жизнь? Она присела на лавочку у подъезда, сняла берет, расстегнула воротник – на улице был приличный мороз, но ей почему-то было душно и тяжело дышать. Так просидела она около часа, совсем не замечая, как сильно замерзли ноги и покраснели и одеревенели пальцы на руках. Потом она тяжело поднялась со скамьи, зашла в подъезд и стала медленно и тяжело подниматься по лестнице, в который раз сетуя на размах лестничных пролетов. На площадке между этажами переводила дух и опять тяжело, почти по-стариковски, ползла наверх.

Из всего, о чем она передумала за эти двадцать-тридцать минут медленного шага на пятый этаж, из того сумбура, что был в ее душе и сознании, она сделала один четкий и определенный вывод. Нет. Никогда. Раз сейчас не решилась, когда еще есть силы и, казалось бы, сам Господь Бог подвел ее к этой истории, милостиво дав несколько лет на раздумья, раз сейчас она точно понимает, что нет, – значит, так тому и быть. Значит, надо выкинуть из головы раз и навсегда, поставить крест на подобных мыслях, если так велики, так огромны сомнения.

Стоит ли испытывать судьбу? Она с трудом открыла дверь в квартиру – никак не могла провернуть ключ дрожавшими руками. Разделась, долго сидела в прихожей на стуле, уронив руки на колени и глядя прямо перед собой. Когда вечером пришел с работы муж, она отказалась ужинать – совсем не было аппетита, только выпила чаю. Два раза уронила вилку, обожглась об ручку чугунной сковородки, забыв взять прихватку. Александр Николаевич взволновался:

– Тебе нездоровится, Соня?

Она рассеянно кивнула. Посуду после ужина сложила в раковину – случай небывалый. Спать легла рано, в восемь вечера. Слышала, как муж в соседней комнате шуршит газетой. Ночь прошла, как в бреду, то она проваливалась, как в яму, в глубокий, тяжелый сон, то просыпалась в холодном липком поту, скидывала одеяло – ей казалось, что она горит. То вдруг ее начинало колотить, и она укутывалась в одеяло, как в кокон. Утром на работу не пошла – вызвала врача из поликлиники. Пришла немолодая, усталая врачиха, посмотрела на измученную Соню, тяжело вздохнула и выписала больничный.

– Отлежитесь, – сказала она коротко. – А еще лучше – пойдите в отпуск. Сами знаете, что такое нервы.

Врачиха оказалась, к удивлению Сони, умницей. Ни одного дурацкого вопроса про температуру, горло или кашель. Просто увидела ее вымученные глаза и тактично не стала вдаваться в подробности, оказавшись человеком зрелым и опытным, с наметанным острым глазом. После недели больничного листа Соня взяла еще десять дней отпуска. Сил совершенно не было, но и дома сидеть казалось невыносимо. Созвонилась со старинной, еще с институтских времен, подружкой и поехала к ней – та жила во Владимире, одна, в своем доме, старом, бревенчатом, оставшемся от родителей, с огромной русской беленой печкой. Они носили воду из колодца, кололи дрова, томили молоко в печи, пекли пироги, гуляли по лесу – зима была тихой и неснежной.

Сомнения уже почти ее не мучили. Она была из тех людей, что принимают решения сразу и наверняка, а если что-то начинало глодать и бередить душу, то понимают: «Значит, это не мое». Приехала в Москву она успокоенная и твердо уверенная, что все сделала правильно, и окончательно отказала себе в сомнениях и терзаниях. Снова затянула работа – она вошла в свой четкий и размеренный ритм: роддом, семья. А потом поглотили переживания другого порядка: в роддоме сменился главный врач – прежнего с почетом проводили на пенсию, на его место пришел молодой и наглый, заимевший эту должность явно по блату. Говорили, что тесть этого деятеля занимает какой-то важный пост в Минздраве. Вел он себя развязно и нахально, установил свои порядки, ни в грош не ставил старых, опытных сотрудников. Обстановка в роддоме стала отвратительной – сплетни, наговоры, подсиживания, подношения начальству к праздникам и без. Как-то на утренней пятиминутке Софья Михайловна с ним сцепилась – он ей откровенно нахамил. Наутро после бессонной ночи и выпитого пузырька валокордина она положила на стол заявление об уходе. Он усмехнулся и цинично спросил:

– Что так?

Она не ответила. Заявление он подписал. Через месяц она работала в районной женской консультации. Работа спокойная: утро – вечер, никаких суток, кесарева, осложненных родов. Сиди себе на приеме, карточки пописывай. Завотделением, прекрасная тетка средних лет, с юмором, явно испытывала к Софье Михайловне симпатию. С медсестрой было сложнее. «Не сработаемся», – испуганно подумала Софья Михайловна, глядя на нее. Медсестру звали Флора. Было ей к сорока, незамужняя, она жила с дочкой. Во внешности ее проскальзывало что-то цыганское – невысокая, ладная, грудастая и бедрастая, черные, впросинь кудри, смуглая кожа, горящие карие глаза, крупный яркий рот. Душилась сладкими, карамельными духами. Сначала показалась она Софье Михайловне нахальной и дерзкой, но потом они подружились, даже поведали друг другу по-бабьи про свою жизнь.

Жизнь у этой Флоры тоже не была посыпана сахарной пудрой. Зарплата крохотная, комната в коммуналке, одна тянет девчонку, а девчонка эта из бронхитов и соплей не вылезает. Флора старалась на больничном не сидеть, чтобы не терять в деньгах, и хилую свою болезненную Надюшку часто брала с собой на прием. Софья Михайловна, естественно, не возражала. Наденька эта, тонкая былинка, сидела в торце Флориного стола тише воды ниже травы, рисовала свои картинки карандашом в блокнотике или книжке-раскраске. Иногда заходилась в густом влажном кашле, тогда Флора заливалась малиновой краской и цыкала на дочь. Софья Михайловна ее останавливала:

– Ну что вы, Флора, ей-богу! Ребенок же не виноват.

Наденька бледнела, пугаясь материнского злого окрика.

– Кашлять и родить нельзя погодить, верно, Наденька? – мягко успокаивала перепуганную девочку Софья Михайловна.

У Наденьки выступали крупные слезы на глазах. Матери она определенно боялась. Флора резко вскакивала со стула, выдергивала из ящика стола пачку сигарет и убегала в подвал-курилку. Софье Михайловне до слез было жалко тихую, спокойную, некапризную девочку. А Флора ею явно тяготилась, явно Наденька была ей обузой – ни одного ласкового слова, только окрики и попреки. Девочка пуганая, вздрагивает от каждого стука в дверь. Софья Михайловна стала ей приносить гостинцы – то пирожное купит в кондитерской по дороге на работу, то пластмассового голыша в киоске у метро, то книжку – Наденька обожала сказки. Флора опять раздражалась:

– Что вы ее приучаете, Софья Михайловна? У нее все есть! Она ни в чем не нуждается.

– Ну при чем тут это, – одновременно обижалась и оправдывалась Софья Михайловна.

Флора эта была тот еще фрукт. Все мечтала выйти замуж, а никак не складывалось. Охотников до ее сочной красоты находилось предостаточно, а вот замуж звать никто не спешил. Видимо, слишком бросалось в глаза это ее неистребимое желание – дотащить непременно до загса. Сама она, правда, объясняла эти неудачи по-своему:

– Комната у меня маленькая, узкая, темная. Соседей – восемь семей. Да и эта… – Она кивала подбородком на дочку, и злые слезы закипали в ее прекрасных и недобрых глазах.

Наденька не была внешне приятным ребенком – из тех, кто всегда вызывает желание погладить по голове или потрепать по пухлой щечке. Худая, почти тощая, бледная в синеву, с острым носиком, бесцветными глазками, тощими волосиками, дрожащими губками, испуганным и тревожным взглядом. Но сердце Софьи Михайловны сжималось от жалости к этому недолюбленному ребенку. Сжималось от жалости и, наверное, от любви – к этой непонятной молчаливой девочке она успела прикипеть всей душой. Когда у Флоры закручивался очередной бурный роман, Наденька была ей явной помехой, и она даже этого не скрывала, зло дергая девочку за руку:

– И эту еще некуда девать!

Софья Михайловна предложила ей как-то забрать Наденьку на ночь к себе.

– А можно? – растерялась Флора.

Софья Михайловна горячо ее заверила, что очень даже можно и что ее это никак не затруднит, а даже наоборот – внесет радость и разнообразие в их тихий дом.

– Да и потом, какие с ней хлопоты? – убеждала Флору Софья Михайловна.

Флора тяжело вздохнула, с укором посмотрела на ни в чем не повинную дочь – сколько, дескать, из-за тебя хлопот – и конечно же согласилась. Так Наденька впервые попала в дом к Софье Михайловне. Александр Николаевич сначала удивился этому порыву жены, а потом, увидев, что девочка не доставляет никаких неудобств, с этим смирился, понимая, как тоскует от нерастраченной материнской любви его Соня. Девочка стала бывать в доме часто – теперь еще и в выходные. Софья Михайловна стелила ей в гостиной на диване, теперь в их доме были Наденькины чашка и полотенце, в углу, на бельевой тумбочке, стопкой лежали ее детские книги и настольные игры, купленные Софьей Михайловной. Перед сном она читала девочке книжки, после ужина играла с ней в лото или в города. В субботу они ходили с Наденькой на детскую площадку, а в воскресенье – на утренний сеанс в «Баррикады» смотреть мультики. Ела Наденька плохо – Софья Михайловна без конца пекла ей любимые блинчики или оладьи. Иногда, когда у Флоры был период затишья между романами, она Наденьку не отдавала и выговаривала Софье Михайловне:

– Забаловали вы ее совсем! Кашу она, видите ли, не будет! Тетя Соня ей блинчики по утрам печет! Вам все игрушки, а мне потом как справляться?

Софья Михайловна начинала оправдываться.

Первого сентября в школу Наденьку провожали Флора и Софья Михайловна. Флора, как всегда, недовольно и критично оглядывала свою невзрачную дочь, а Софья Михайловна умилялась – какая же Наденька славная! И самая хрупкая из всех – девочки эти, ей-богу, как стадо маленьких слоников: крупные, шумные, гогочут в голос, а размер ног! Наденька тихо стояла в сторонке. Училась она неважно – так, с троечки на четверочку, особенно застревала на точных науках. В субботу она приходила к Софье Михайловне, и Александр Николаевич занимался с ней математикой и физикой.

– Слабенько соображает, слабенько, – комментировал он Наденькины возможности.

Жили они с Софьей Михайловной по-прежнему душа в душу, тихо, без ссор и споров, во всем соглашаясь друг с другом. Софья Михайловна была очень озабочена Наденькиной судьбой – Флору это, похоже, не очень интересовало. А Софья Михайловна вела с Наденькой бесконечные разговоры, пытаясь понять, к чему у девочки наклонности. Наденька молчала и вяло поводила плечиком:

– Не знаю я, тетя Соня.

– Тебе, что же, все равно, чем ты будешь в жизни заниматься? – начинала раздражаться Софья Михайловна.

Наденька опять молчала, опять пожимала плечом и отводила взгляд.

«Господи, какая инертность!» – закипала про себя Софья Михайловна. Но потом раздражение все-таки вытесняла жалость. Бедное дитя, бедное, никому, в сущности, не нужное.

И Софья Михайловна, человек дела, решила взять инициативу в свои руки. «Институт культуры!» – осенило ее. Тихий, девичий библиотечный факультет. Работа будет спокойная, размеренная, как раз по Наденькиному темпераменту. Засядет потом где-нибудь в районной детской библиотеке – сухо, чисто и тепло. Правда, вот с женихами там полный швах, но технический вуз, предполагающий обильное наличие кавалеров, полностью исключался – несмотря на упорные занятия по физике и математике с Александром Николаевичем, Наденька по-прежнему «плавала». Отводила набухшие слезами от смущения и ощущения собственной бестолковости глаза к окну, теребила в руке карандаш и шмыгала носом. Софья Михайловна поделилась своими соображениями по поводу устройства Наденькиной судьбы с Флорой – та только отмахнулась:

– Делайте что хотите, только меня оставьте в покое.

Флора в очередной раз собиралась замуж – сейчас соискатель был почти «тепленький», и она до смерти боялась его спугнуть. Вечерами после работы Софья Михайловна занималась с Наденькой русским языком – писали бесконечные диктанты, сочинения, изложения. Наденька очень старалась – сидела напряженная, собранная, писала медленно, аккуратным, круглым, детским почерком, высунув кончик языка. По воскресеньям с утра Софья Михайловна уходила на рынок – тогда Александр Николаевич занимался с Наденькой историей. Софья Михайловна приходила уставшая, с тяжелыми сумками, муж заботливо помогал ей снять пальто, расстегивал сапоги, подносил тапочки, нес сумки на кухню.

– Иди, иди к Наденьке, не теряйте время, – спроваживала его Софья Михайловна.

Посидев десять-пятнадцать минут, она принималась готовить обед. Варила первое – Наденька любила грибной суп. Крутила котлеты, жарила картошку. «Надо бы еще пирожок к чаю, – вздыхала она. – Хоть самый простенький, шарлотку, например – все-таки воскресный обед».

К трем часам обед был готов. Она заходила в комнату и видела две склоненные над учебником головы. Софья Михайловна умилялась – самые близкие, самые родные люди. Потом все дружно садились обедать. Софья Михайловна доставала бутылку вишневой наливки.

– А, Наденька? Может, для аппетита?

Наденька мотала головой:

– Нет, нет, спасибо. А то у меня после нее голова кружится и хочется спать.

«Слабенькая, слабенькая какая», – думала Софья Михайловна с нежностью и умилением.

К выпускным Наденька и вовсе расклеилась – ее стало подташнивать, головокружение и слабость усилились. Софья Михайловна мерила ей давление – низкое, гипотония, отсюда и все симптомы. Она заваривала ей в термосе шиповник с женьшенем и элеутерококком, настаивала на аскорбинке. Звонила Флоре и беспокойно убеждала ее, что Наденьке нужны гранаты и парная печенка. Флора отмахивалась:

– Да будет вам, Софья Михайловна, обычная история, сдаст школьные экзамены, отоспится и придет в себя.

– А институт? – вскидывалась Софья Михайловна. – Где же взять силы на вступительные?

Но силы на вступительные изыскивать не пришлось – к августу Флора обнаружила, что ее тишайшая дочь на пятом месяце беременности. Обнаружила только тогда, когда у Наденьки вполне четко обрисовался животик. Флора была вне себя – от кого-кого, но от Наденьки этого точно никто не ожидал. Флора прибежала вечером к Софье Михайловне – умоляла устроить искусственные роды. Потрясенная всем случившимся, Софья Михайловна конечно же отказалась.

– Господи, Флора, как ты можешь? – ужасалась она.

Флора кричала, рыдала в голос:

– Господи, гадина, сволочь, от таких тихушниц только такой подлости и жди. Я этого папашу найду, не сомневайтесь. Сядет у меня по статье – это уж я ему устрою.

Наденька молчала, как партизан.

– Кто-то из одноклассников? – допытывалась Флора.

Наденька опять молчала, уставившись в одну точку – перед собой. В общем, как Флора ни билась, какие истерики ни устраивала, как ни трясла дочь – все безрезультатно. Наконец она обессилела и угомонилась, правда, сразу как-то сникла, поблекла и постарела. А в сентябре ее любовник вдруг сделал ей предложение, и Флора встряхнулась, ожила, снова заблестели глаза и – упорхнула «в замуж». У мужа ее была комната в Медведках – Флора собралась в два дня и улетела с двумя чемоданами, настольной лампой и стиральной машинкой «Эврика». Софья Михайловна Флору осуждала – бросить дочь почти на сносях! Какой эгоизм! Но вскоре, добрая душа, нашла и ей оправдание – в конце концов, Флоре было под пятьдесят – бабий век к концу, вскочила в последний вагон, всю жизнь этого ждала, к этому стремилась. Чего уж ее осуждать! Словом, укатила счастливая «молодая», а бедная Наденька осталась одна. Об институте и думать забыли – какой уж тут институт! Флора изредка появлялась у дочери, привозила продукты.

– Ну? – с презрением и брезгливостью интересовалась она. – Как жить-то думаешь? Дай адрес папаши придурочного, я уж из него алименты вытяну.

Наденька отводила глаза – и ни слова.

– Дура недоделанная, наказание господне, – возмущалась Флора и громко хлопала дверью.

Рожать Наденьку Софья Михайловна определила в свой старый роддом. В конце декабря она родила крупного и здорового мальчика. Флора с мужем забирали ее из роддома. Дома Наденьку ждали кроватка и коляска, купленные расщедрившимся Флориным мужем. Приданое – распашонки, пеленки, чепчики, кружевные конверты – купила Софья Михайловна. Она же осмотрела мальчика и осталась довольна – не педиатр, конечно, но, слава богу, в младенцах кое-что понимала.

Неожиданно для всех Наденька оказалась вполне жизнеспособной мамашей. А куда деваться? Нет, конечно же были и слезы, и даже истерики, и растерянность, и отчаяние. И ночные звонки Софье Михайловне – то у мальчика поднялась температура, то он срыгивал, то кричал от желудочных колик, то вдруг начинался понос – словом, обычные истории, без которых не растет ни один ребенок. Софья Михайловна старалась забегать к Наденьке ежедневно – девочку она считала своей названой дочерью, а малыша, естественно, внуком. Уже годам к пяти мальчик, которому, кстати, дали нежное имя Илюша, стал определенно красавцем – крупный, хорошо сложенный, сероглазый и большеглазый, с густыми, волнистыми темно-русыми волосами. На свою мать он не был похож вовсе. Флора продолжала приезжать раз в неделю – на внука смотрела слегка критично, но со временем к нему даже прикипела – тискала, таскала на руках, чмокала в пухлые щеки, привозила игрушки. И правда, к этому замечательному, разумному и смышленому ребенку трудно было остаться равнодушным.

Когда Илюше исполнилось два года, Наденька устроилась на работу в ясли-сад – вместе с сыном, разумеется. Деньги небольшие, работа, конечно, не из легких, но зато сыты, ребенок на глазах и в режиме – прогулки, дневной сон. Потом из ясельной группы они перебрались в младшую, дальше в среднюю, а затем и в старшую. Иногда в воскресенье Софья Михайловна брала Илюшу к себе – пусть Наденька отдохнет, дух переведет, а от ребенка одна сплошная радость и положительные эмоции. Софья Михайловна ходила с мальчиком в зоопарк, в Уголок Дурова, в цирк или в театр. Александр Николаевич был совсем не против, понимая, что жена его таким образом компенсирует неудавшееся материнство. Да и парень настолько славный, спокойный и разумный – никакого раздражения.

Иногда Софья Михайловна замечала, что муж смотрит на мальчика внимательно, украдкой вздыхая, и в который раз защемило сердце. Она почувствовала свою вину – ах, если бы я смогла родить, ах, если бы! Хотя что страдать? Отношения в семье были по-прежнему самые дружеские и родственные, замешенные на уважении и абсолютном взаимопонимании, таком, что почти без слов. С полувзгляда.

В школе Илюша успевал прекрасно – особенно легко ему давались точные науки. Наденька продолжала работать в саду. После школы Илюша приходил к ней на работу – она его кормила обедом. Заведующая, милая тетка, на это закрывала глаза – от детей не убудет, тарелка супа и лишняя котлета найдутся всегда, зато воспитательницы спокойны – их собственные дети на глазах, поедят, погуляют, уроки сделают.

Вечером Наденька вместе с сыном шла домой. Ребенок под присмотром – по дворам не шляется. Когда Илюша был в шестом классе, Флора овдовела. Смерть мужа перенесла очень тяжело – и, увы, стала попивать. Сначала слегка, а через год уже крепко. Опустилась она быстро, совсем утратив интерес к жизни вообще. Наденька ездила к ней, пыталась прибраться в уже запущенной комнате, неловко варила обед – хозяйка она была неважная. Внук Илюша родную бабку стал чураться – злая, дерганая, неприбранная. Флора доставляла много хлопот: то заливала соседей снизу, то чуть не устроила пожар – заснула с сигаретой. Пила она теперь не одна – появились дружки из местных алкашей. Софья Михайловна пробовала ее лечить – месяц пролежала Флора в ЛТП, но когда вышла, все закрутилось по новой. В общем, когда через пару лет она умерла от инфаркта, уже никто и не скорбел – не было сил. Все, увы, с облегчением вздохнули. Наденька свою жизнь так и не устроила: женихов взять негде, красоты с годами не прибавлялось – задерганная жизнью, слабая немолодая женщина. Легко ли несколько лет ходить за тяжело больной матерью, работать в две смены, одной поднимать сына.

А потом еще беда – заболел Александр Николаевич. Диагноз из неутешительных. К тому же последняя стадия. Софья Михайловна тянула его, как могла. Когда отступились врачи, она, сама врач, бросилась к травницам и знахаркам, умом понимая, что надежд совсем нет, но все же а вдруг, вдруг?! Нашла какого-то корейца с Урала, нищего и без жилья. Тот ставил иголки, варил травы. Она пустила его к себе на постой, отдавала почти всю зарплату. Он продлил жизнь мужу еще на семь месяцев.

Как-то ночью, когда она подошла к Александру Николаевичу поправить одеяло, он попросил ее слабым голосом:

– Соня, не надо больше, не мучайся и не мучай меня. Я устал. Отпусти меня с миром.

Она просидела на кровати, не выпуская его руки до утра. А утром отказала корейцу. Решила, что последние дни они должны быть в квартире одни. Через двадцать дней Александр Николаевич скончался. Теперь у нее было только два человека на всем белом свете – Наденька и Илюша. Горе свое она несла достойно – ни слез, ни стенаний. Сказала Господу спасибо за долгие отпущенные годы абсолютного счастья, доверия и любви. Да, перед смертью Александр Николаевич попросил вызвать Наденьку и Илюшу, чтобы попрощаться. Те зашли в комнату к больному, испуганные и притихшие. Софья Михайловна стояла у окна на кухне. Наденька вышла заплаканная, они с Софьей Михайловной обнялись.

– Просил вас не оставлять, – всхлипнула Наденька.

Софья Михайловна кивала, гладя ее по волосам. После смерти мужа Софья Михайловна стала прибаливать, особенно мучили ноги – ходить она стала медленно и тяжело. С работы ушла, стало тяжело подниматься по утрам – засыпала она только часам к пяти, да и ездить стало непросто. В общем, вела она теперь скучную и размеренную жизнь пенсионерки. Вставала утром поздно, часам к одиннадцати, пила чай, слушала новости, варила суп, вытирала пыль, шла в магазин. Иногда болтала с бывшими коллегами по телефону. Отдыхала днем. Вечером – телевизор, книги, чай с вареньем. Вспоминала свою жизнь, работу, горячо любимого мужа Шуру.

Из родни – никого, только Наденька и Илюша. Да и за них болело старое изношенное сердце. У Наденьки женская судьба – врагу не пожелаешь. У Илюши – возраст, ужасный возраст, дикое время, столько соблазнов, столько опасностей. Как трудно не сбиться с пути. Мальчик, конечно, неплохой. Но как может повернуться – одному Богу известно. Ох, не приведи Господи, плохая компания, выпивка, наркотики. По телевизору с утра до ночи об этом говорят. А тут еще без мужской руки. У Наденьки характера никакого – ни крикнуть, ни кулаком по столу. Словом, одни тревоги и страхи.

Илюша, конечно, к ней уже не ездил – только раз в год на день рождения, да так, отбывал повинность. Жадно поест – и к телефону. Понятно, ждут свои дела, что ему со старухой сидеть? Наденька, замученная, посидит еще с полчаса и тоже начинает смотреть на часы:

– Поеду я, тетя Соня, хочется лечь, устала.

– Да, да, конечно, деточка, я все понимаю, – взволнованно бормочет Софья Михайловна и, провожая ее в коридоре, неловко сует деньги и смущенно протягивает пакет с гостинцами. Наденька вздыхает, дежурно чмокает ее в сморщенную щеку и торопится уйти.

Ночью Софье Михайловне стало неважно – она померила давление и испугалась высоких цифр. Поняв, что дело плохо, вызвала «Скорую». Наденьке позвонить не решилась – на дворе стояла глубокая ночь.

«Скорая» увезла ее в больницу. На следующий день она попросила медсестру позвонить Наденьке, и та пришла тем же вечером очень обеспокоенная. Она поговорила с дежурным врачом, и тот объяснил, что больной нужен покой – стенокардия, давление, в общем, дело не фонтан. Наденька уселась на стуле у кровати Софьи Михайловны и принялась с растерянным видом чистить апельсин.

Наконец, наморщив брови, она выдавила, что ей нужно с Софьей Михайловной серьезно поговорить. Та тяжело приподнялась на подушках – сильно жало сердце за грудиной, не хватало воздуха, гулко стучало в голове.

При взгляде на Наденьку тревога заполнила ее сердце – она почувствовала: что-то не так. Наденька была бледна, кусала губы. «Неприятности с Илюшей», – испугалась Софья Михайловна и попросила приоткрыть окно. Наденька, встав на стул, с трудом открыла тяжелую фрамугу, потом снова села у кровати, опустив глаза, принялась теребить подол юбки.

– Что, Наденька, что, детка? – заволновалась Софья Михайловна.

Наденька жалась еще несколько минут и наконец начала тихо говорить. Смысл ее слов Софья Михайловна поняла не сразу, но переспросить не решилась, и наконец до нее дошло одно – Наденька просит ее написать завещание на квартиру.

– В пользу Илюши, – тихо пролепетала она.

Софья Михайловна приподнялась на подушках и хотела что-то сказать, но не успела, потому что Наденька произнесла странные и невозможные слова. Софья Михайловна опять испугалась, что понимает она ее с трудом, но Наденька тихо и внятно произнесла:

– Ну, тетя Соня, вы же понимаете, никого ближе, чем мы с Илюшей, у вас нет.

Софья Михайловна поспешила с ней согласиться и кивнула, а Наденька добавила странную фразу:

– Илюша имеет полное право на вашу квартиру, понимаете?

Софья Михайловна опять кивнула и услышала нечто совсем непонятное:

– Он же сын Александра Николаевича, дяди Шуры. В общем, мы вам самые близкие люди, да? Я думаю, – добавила Наденька, – вы с этим согласитесь.

Софья Михайловна, закрыв глаза, почувствовала резкую, острую и горячую, как кипяток, боль в сердце. У нее хватает сил махнуть в сторону Наденьки рукой. Та, не поняв этот жест, торопливо, роняя с колен сумочку, вышла из палаты.

Софья Михайловна подумала, что надо позвать врача. Она несколько минут смотрела на тревожную кнопку вызова у изголовья кровати и потянулась было к ней, но потом бессильно уронила руку на одеяло. В голове стучала одна– единственная мысль – вызывать врача она не будет, это не имеет смысла. Уже ничего не имеет смысла. Она прикрыла глаза и снова почувствовала острую и яркую, как вспышка, боль и сильное жжение – словно тонкая струйка кипятка заполнила грудную клетку. Гулко гудела голова и почти совсем не было мыслей. Почему-то она начала считать черные и красные кривые и острые цифры – они выплясывали какой-то безумный, хаотичный танец у нее в голове. Потом эти цифры потеряли яркость и стали похожи на угасающий бенгальский огонь. А потом пропало и это. Последнее, что она увидела, – это бескрайнее белое поле, белое от тонкого слоя снега, даже не снега, а блестящей и ломкой, как стекло, наледи. И еще она поняла, что это поле ей надо пройти, и ее это очень пугает. Она боялась, но твердо осознавала, что надо, просто необходимо пройти по этому опасному, угрожающему, непрочному пути. Выхода нет. Она слегка успокоилась, когда стало окончательно ясно, что это последняя нелегкая дорога в ее жизни. Надо собраться с силами. «Еще чуть-чуть», – уговаривала она себя. Совсем немного. А потом наступит покой, и наконец отдохнет ее измученное сердце, улягутся тревоги, и успокоится душа. Она шумно вздохнула, и на лице ее появилась слабая улыбка надежды. Вдруг Софья Михайловна увидела очень далеко, так далеко, что почти неразличимо, почти на горизонте этого необъятного и страшного ледяного царства, темный силуэт, знакомую высокую мужскую фигуру. Она испугалась и одновременно обрадовалась, когда узнала в этом почти черном, тонком абрисе своего мужа, и еле слышно, но четко произнесла сначала с удивлением, а потом устало, с отчаянием и укоризной: