Текст книги "Записки одной курёхи"

Автор книги: Мария Ряховская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– И он появится? А каким он предстанет? – спрашивала я.

– У нежити своего обличья нет, она ходит в личинах. Смотри не шути с ним, говори с почтением, попроси явиться так: стань передо мной не черен, не зелен, а таким, каков я.

Крёстная задумывается, чем бы еще подивить?

– А топь-то эта, что за Истрой, ведь раньше каналом была. Екатерина-царица прорыть велела, из Петербурга в Москву. Бурлаки по каналу ходили. А на месте стойбищ царицы Екатерины теперь города – Зеленоград, Солнечногорск наш. Стояла царица вон на той горе, сквозь мрачность елей яркие клены пробивались, светом предвечерним залиты… Говорит, как красиво это, атансьен, не торопе,солнечная гора! В честь ее слов и город наш Солнечногорск назвали. Колокол нам подарила, пятсотпудовый, серебряный. Отобрали, с татарами воевать железо надобилось. …Места у нас знаменитые! Музей знаешь? Тапочки еще при входе надевать надо?

И тут Крёстная завыла стихи, как читают поэты, нараспев:

– У Успе-енского собора в большой колокол звоня-ат. Нашу милую Пара-ашу венчать с барином хотя-ат. Вечор поздно из лесо-очка я коров домой гнала-а. И спустилась к ручеечку-у, близ зеленого лужка-а. Слышу-вижу: едет ба-арин, он на серой лошади-и, две собачки впереди-и, а два лакея назади-и. – И прибавила: – Эти стихи сочинены про писателя графа Толстого, на крестьянке который женился-то. – И еще: – Шумел-горел пожар московский. Дым расстилался по реке. И на стенах вдали кремлевских стоял он в сером сюртуке… Это про Наполеона. Вместе с ним на стенах Кремля стоял наш французский генерал!

В это время вошел Степка с миской щей: пора производить второе кормление, обед, что ли.

– Ну, моя птичка… Что яичницу-то не доела?

– Всю пшеницу за границу, всю картошку на вино, а колхозникам мякина и бесплатное кино! – радостно прокричала Крёстная и, заливаясь веселым смехом, пододвинула к себе кушанье.

НИЧЕГО СЕБЕ, У НАС В ОЗЕРЕ!

Стройка поначалу кое-как двигалась. Степан стучал молотком, но приходил все реже и наконец вовсе перестал: материала не было. Последними были огромные, каменные от старости бревна, привезенные отцом с улицы Горького, где растаскивался графский дом прошлого века. Отец хотел сделать из графских бревен «тургеневские», как он выражался, ступени, по которым мы бы спускались с открытой веранды, украшенной балюстрадкой, в вишневый сад. Но они пошли на обвязку прируба. В этих громадных бревнах, лет двести назад гладко оструганных топором или рубанком, – водились ли тогда рубанки? – сидели десяти метровые вручную кованные гвозди с квадратными шляпками.

Тем временем Серый вернулся на завод, – только в кислотное отделение. Производил вместе с товарищами проволочные сетки.

– Риск – это в моем вкусе, это удел настоящего мужчины, – говорил он про свою работу, – уж половина друзей утопла в кислоте, даже пузырей не было. Я однажды охнуть не успел, как Вовка царской водки отведал. Одни стекла от очков быстро ко дну пошли, – говорил Серый, и никто в деревне не знал, правду ли он говорит или заврался.

Быт в деревне неимоверно монотонен, каждый день по схеме: чисти картошку, ходи за водой, за молоком, колупайся на огороде, стирай, мой посуду… День длинен, родители с утра до ночи поучают друг друга и меня. Мама твердит о заоблачных сферах, загадочной Шамбале – сердце Земли и о том, что души после смерти поселяются на Венере. И что никто не знает истины, кроме экстрасенса Петрова.

Отец в плену у своих диких проектов: «Проведем отопление, построим третий этаж, ну, сначала второй… вот сценарий закончу, роман дописать надо!»

Скучища. Будто живешь с Сотворения мира, все тебе давно известно. Душа становится нудна, как жердяйский комар на закате, желаешь какого-то беспредела. Уйти в поле или, на худой конец, забиться в угол за печку, читать целыми днями про бушующую жизнь у Роллана!..

По вечерам я слушала небылицы Крёстной.

Старуха склонялась ко мне и по-заговорщически шептала в ухо:

– В нашем жердяйском кладе кареты с графскими гербами, знамена, оклады с икон, кресты. Кареты набиты золотом и актрисами! Ну, актрисы, может, какие и всплыли, – а все остальное схоронено. – Крёстная с озорством взглянула на меня и захихикала. – В бугре на опушке… Или в озере? От одной из этих каретных актрис я и произошла.

– Как? – удивилась я. – От такой, какая из озера вылезла?

– А что? Баба не квашня – встала и пошла. Сильная девка, домой босиком по снегу пилила. Не дошла, правда, в усадьбе нашей пристроилась, со помещиком нашим слюбилась. А что, у молодых это быстро – по рукам – и в баню!

– И он… он тоже в баню ходил – помещик Зверев этот ужасный? – засмеялась я.

– А чего же нет-то? Бреем-стрижем бобриком-ежом, лечим паршивых, из лысых делаем плешивых, кудри завиваем, гофре поправляем, локоны начесываем, на прибор причесываем! – вдруг закричала стихи Крёстная. – Да, был помещик наш Зверев некрасив. Черен, как черт, лохмат, вроде нашего Степана, запрется в кабинете и сидит – день, другой… И что в нем нашла прабабка моя? Ну да ничего – мужиков во все времена не хватает. А кому прабабка моя, актриса, сдалась? Сама пиголка, козья нога, комильфотная брижка! Да и дом-то у нее в Москве сгорел. А тут притулилась – и спасибо. Где хлеб, там и угол, взошла – и сиди.

Крёстная уставила свой безумный взгляд куда-то в угол. Глаза ее горели, она простерла вперед руку.

– Неприятель мчался с двух сторон. Его подпустили на ближайший ружейный выстрел. Неподвижное, будто окаменелое каре, не внимая происходящему вокруг смятению, стояло безмолвно. И вот он скомандовал: «Тревога»! Барабаны подхватили – и вмиг французские всадники устлали землю. Видишь, – наклонилась она ко мне, – в глубине колонны генерал Неверовский в шляпе с черным плюмажем? Офицеры один перед другим являли рвение умереть.

Я замотала головой:

– Какие?

– Само собой разумеется – наши! Французы – они что?.. Ножки тоненьки, душа коротенька. Пятый польский корпус Понятовского, стройсь!

«Ах, на гравюре полустертой, в один великолепный миг, я встретила, Тучков-четвертый, ваш нежный лик!» – пропела Крёстная.

Я обомлела: это же стихи Цветаевой?! Последняя Крёстнина эскапада почему-то окончательно убедила меня в том, что Крёстная знает место клада.

Еще минут десять я пыталась расспрашивать старуху о кладе и начертить с ее слов карту местности, но Крёстная ругалась и кричала, что ей «посетители надоели». Приносила я однажды и карту Солнечногорского района, но у меня ничего не получилось – оказалось, Крёстная не умела читать или притворялась.

ТЕТРАДЬ В ДЕРМАТИНЕ

Отцовский подарок, толстая тетрадь в дерматине. На первой странице, мне в науку, записана мысль неизвестного француза. Мир существует для того, чтобы войти в книгу.

Тетрадь исписана наполовину, раскиданно, разными ручками. На странице оттиск грязного пальца. Капля желтка, к ней присохла прядка пакли. «Маша, лень да неохота раньше тебя родились», – написано отцовской рукой.

В записях оттиснулись восемьдесят девятый – девяностые годы.

Первая запись о приезде Доцента к нам в Кузьминки. Он развелся с женой, жил по друзьям и говорил, будто перед городом Москвой имеет заслуг не менее Юрия Долгорукого: построил четыре квартиры общей площадью сто восемьдесят квадратных метров. Доцент являлся с допотопным портфелем, каменно-тяжелым от записей и вырезок. Очередную квартиру Доцент собирался строить на средства от продажи клада. Вот из дерматиновой тетради записанное за Доцентом: «Не положил, а ищи», «В данное время он побрился, живет под чужой фамилией и ищет клады». Тут же вклеена газетная вырезка, найденная под столом после ухода Доцента. «Выгодно ли искать клады?.. На эти вопросы мы попросили ответить начальника отдела Государственного хранилища ценностей В. Иванова… Так, в нынешнем году было сдано 92 клада на сумму… Ценности хранятся в Госхране, а их стоимость перечисляется в город или район, где найден клад. 25 % суммы выплачивается нашедшему клад, а 75 % остаются на нужды района – строительство, медицину».

Ниже – записанное за отцом. «…Нетерпение, с каким железнодорожный вор вскрывает украденный чемодан: углом о камень! – наводит на мысль о сходстве кладоискательства как со старательством, так и с воровством. Высшей добродетелью, по мысли Достоевского, является преодоление всех алчных устремлений».

В нашей кухоньке Доцент высказал «догадку века». Упоминаемое Вальтером Скоттом и Сегюром, личным секретарем Наполеона, загадочное Семилевское озеро (оба не знали русского языка) на самом деле наше Киселевское. Вот где утоплено личное имущество Наполеона и прочее имущество императорского обоза, упакованное в зарядные ящики, пеньковые мешки и бочонки из-под пороха с залитыми воском щелями. Пьер Куперен единственный знал, что находится в обозе. Солдатам сказали, будто в обозе мед и пакля. Возможно, именно в Семилевском (Киселевском) озере император приказал утопить крест с колокольни Ивана Великого (Годуновского столпа) и серебряное паникадило весом четыреста килограммов!.. В Париж Наполеон писал, что взял крест с собой. Он спешил похвастать, что владеет национальной святыней. Мечтал поставить крест на возведенном близ Лувра соборе в честь победы над русскими. Возле Вильно – последней цитадели Бонапарта в России – был захвачен некий императорский обоз, но креста там не обнаружили.

Кроме того, в озере можно много еще чего найти из церковного убранства. Хотя перед вступлением французов в Москву были эвакуированы многие ценные вещи, в том числе богатые коронационные украшения и сокровища патриаршей ризницы; однако оставались еще пушки старого литья, в Арсенале в Кремле – знамена, доспехи, ружья, а также иконы в окладах из крупнейших соборов и монастырей столицы. Московский викарий Августин едва успел вынести из Успенского собора древнейшие Иверскую и Владимирскую. Ризы переплавлялись французами и увозились в виде золотых и серебряных слитков. Все это хранится в иловых толщах нашего озера!

Известно, что не пришли по назначению и где-то спрятаны в России фуры с подарками императора, предназначенными для пани Валевской. Существуют сведения, будто подарки были затоплены.

Доцент таскался к нам по два-три раза в неделю.

Мама корила отца:

– Ты привечаешь этого обжору.

– Во-первых, благодаря ему у нас дом в Жердяях… – начинал отец.

– На вашестроение, – уточняла въедливо мама, делая ударение на слове «ваше», – известное в деревне как вилла «Большой дурак», пошли деньги от моих проданных колец. Которые, кстати, не ты покупал!

– «Не я их покупал». В семье все общее, это во-вторых… В-третьих, мы с ним сдружаемся.

– Дружба? Твой обжора таскается к нам поесть. Ты же терпишь его в надежде, что он поможет тебе пристроить крыльцо и веранду. Напрасная надежда: у нас нет ни досок, ни денег.

– Хм… да, в дружбе есть корысть, – неохотно признавал отец. – Но со временем договоренность… в смысле деловые отношения… переходит в эмоциональность.

– Я не слышала, – напирала мама, – чтобы он вызвался помочь тебе хотя бы с крыльцом. У него один клад на уме.– Выживание во времена революции утраченных надежд. Как без веры? В клад! В дружбу ли! Живем как в окопах. Известное дело, в окопах нет атеистов. Ох-хо, по всем приметам последние времена, матушка.

Дальше пробел в две страницы и записи подслушанного у Степки и Серого. Стало быть, лето, стройка. Степка месяца два строил нам сени и крыльцо. В пятом часу являлся Серый, садились курить. Проходя, я высматривала на рубахе Серого стеклянную пуговицу в виде желтого утенка с красным носом, споротую с детского платьица. Мой подарок! В их кислотном отделении работнику полагалось иметь стеклянную пуговицу. В случае падения в ванну с кислотой железные зубы Серого, его кирзачи, его штанищи – все растворится без остатка. Стекло кислота не брала. Дружки обдумывали предстоящий вечерок. Они были должны всем в Жердяях. Бабка Дуня и две другие самогонщицы заворачивали их с порога. Тем не менее они напивались. Засыпая, я слышала их пьяное бубнение на скамейке у ворот Серого. Бубнение пересыпалось «черными словами» (Капино выражение), то есть матерщиной.

Дерматиновая тетрадь копила истины, нажитые дружками. «Стырить и не попасться лучше, чем найти». И тут же: «Дотянуть до Москвы». Сказано про сигарету: докурить до фабричной надписи. «Лучше маленький Ташкент, чем большая Колыма». «У Степки две ходки», то есть дважды сидел. «Серый носит с собой стакан и пробку, затыкать недопитую бутылку».

Упомянута и разборка со Степкой. По требованию мамы отец пересчитал рулоны рубероида в сарае. Рулонов пять – семь недоставало. Евдокия донесла, что на другом краю деревни строят веранду с нашей помощью, – Степка перетаскивал туда наши доски. Отец сделал на него начет в рублях и вычел из суммы будущего гонорара. Степка отпирался, в обиде унес инструмент. Недели через две отец выменял за книги полкубометра теса, ходил звать Степку, угощал водкой.

Далее запись о «дольче вита» свиней Евдокии. С хлебокомбината привезли три мешка подпорченного изюма, и вскоре полный кузов еще теплых батонов, извоженных в грязи.

Самая длинная запись того лета рассказывает о похоронах Серого. Запись начиналась упоминанием о поездке моего отца на велосипеде в совхозную циркулярку. Триста рублей новыми полусотенными отец растерял по дороге. Карман брюк был мелкий, к тому же отец крутил ногами.

Это событие совпало с пропажей Серого. Приезжали с завода, расспрашивали. Две смены пропустил, между тем в ванне с кислотой обнаружена стеклянная пуговица в виде желтого утенка.

Степка обошел дворы, просил деньги на помин Серого. Предъявлял кепку с пуговицей с пятерками и трояками, стыдил и ссылался на моего отца: не поскупился!.. Денег не давали. Еще чего, поминать без похорон – как поминать живого.

Степка выпросил гроб, – на час двадцать!.. – у старухи Черепениной. Гроб лет тридцать дожидался жиличку в курятнике. Полоумная старушка с детской радостью глядела, как тесовый чистейший ящик выскользнул из кокона, свитого из черствых от помета газет.

Гроб был поставлен на табуретки под окнами покойника. Стеклянная пуговица-утенок покоилась на красном лоскуте, расстеленном в белом нутре гроба. Вид гроба пронял жердяйских. Улица ожила, стояли у гроба чинно. Послали к моему сверстнику Марсенко с приказом вырубить магнитофон. Отогнали на зады галдевших гусей. Степкина кепка была полна денег. Женщины принесли молодой картошки, консервов, затопили печь у Серого в доме. Степка вернулся с сумкой, набитой бутылками. Переговаривались возле гроба вполголоса. Были прощены Серому воровство, полуночная матерщина. Жалели: ничего-то в жизни не видал, теперь еще и хоронить нечего.

Гроб был поднят на плечи Степкой и моим отцом. На выходе к дороге носильщики сменились. Миновали заваленные навозом зады Евдокииной усадьбы, полурастащенный амбар.

Полагалось возле водонапорной башни поставить гроб в кузов машины, она тихонько подъехала. Шофер был младший сын Евдокии.

Мы с отцом шли в хвосте невеликой толпы и были позваны в кабину. Шествие вроде как направлялось по лесной дороге на солнечногорское кладбище.

Как вдруг жердяйские сгрудились, подхватились и пустились по дороге. Мы в кабине понедоумевали, и машина пошла вслед толпе.

Провожавшие Серого в последний путь подобрали первую из полусотен, потерянных моим отцом, такое вот оказалось!

Гроб несли полным шагом. Мы ехали следом. За фермой подобрали вторую полусотенную, на подъеме дороги третью. Отец помалкивал, с него доставало «Большого дурака».

Четвертую деньгу нашли на подходе к лесу, и тут впереди объявился бредущий человек. Серый!.. Он, паразит!..

– Ты чего вылез!.. – Степка, человек изношенный, бывал в себе не волен и прежде немало бил Серого.

Сейчас Серый не слышал опасного в ярости дружка, он будто не понимал, где он и перед кем.

Тут на дороге, с гробом в ногах, Серый заплакал и рассказал, как спьяну надумал проведать тетку и как угодил вместо этого на похороны сына. Оказывается, парня месяц как выпустили из колонии, тот связался со старыми дружками, угнал машину, чтобы разобрать на запчасти и загнать их, – и расшибся насмерть.Простили Серому траты, тем более что водку предстояло выпить сообща, простили его выдумку с пуговицей.

* * *

Тем же летом сделана запись о поездке с Капой и Юрием Дмитриевичем в Калинин на моление. Молитвенный дом баптистской общины был куплен у полковника, стоял в заросшем переулке, метрах в трехстах от Волги. Проповедник говорил с трибуны. За столом, застеленным красным сукном, будто президиум, сидели четверо стариков. Время от времени проповедник Василий Николаевич просил раскрыть книжечки на нужной странице, и мы пели гимны. Или объявлял:

– А сейчас хор исполнит…

К пианино выходили девушки в нарядных платьях и пели.

Перед отъездом мы пили чай с бутербродами.

Капины подружки водили меня в сад, угощали малиной. Капа получила от них обличение: «Опять торопишься уехать… едва отмолились, ты на улет, ты на улет… Вся в суете. В вере слабеешь. Не всегда идешь с нами за Господом. Тебе бы остаться с нами после моления».

Капа отговорилась:

– Лето ведь, огород, вот козу завела.

НЕ ПОЛОЖИЛ – А ИЩИ!

Дальше в моей дерматиновой тетради стоит: «В ноябре приезжал Доцент. Смешил рассказом о своем отпуске». Он с товарищами ездил в Челябинскую область за золотым кладом.

Место было верное, указано бабкой одного из кладоискателей. Девочкой она подслушала исповедь умирающего старика, беглого разбойника. Кладоискатели рыли три недели, в дождях, вернулись простуженные, с чирьями величиной с луковицу, а вырыли только медную солдатскую пуговицу времен императора Николая I.

– Думаю вернуться к поискам сокровищ в Киселевском озере, – сказал Доцент. – Проклятая перестройка, цены на жилье растут. В примаки не пойду, не тот характер… Можно принять Семлевское-Киселевское как вариант, но французский генерал портит сюжет… К чему было сокровища укладывать к нему в могилу?.. Ну, ранен смертельно, взял с собой на тот свет карту с пометками захоронения, то есть затопления сокровищ, но к чему боевому генералу, человеку чести, брать с собой в могилу мелочовку вроде всяких серебряных ножичков?

Мама протиснулась между плитой и спинищей Доцента, достала с полки жестяную банку с геркулесом. Замочила для утренней каши. Делала свое дело с раздражением. Гостю пора и честь знать, двенадцатый час.

– Отец Крёстной – или она сама?.. натаскали мелочовки в свое время, – проговорил отец шепотом.

– Похоже… – зашептал Доцент, – он повернулся ко мне своим большим лицом: – У нее во дворе зарыто. В доме Степка обшарил. Серебряная коробочка и та на виду. Ты ничего такого за Крёстной не замечала?

– Пора расходиться, – сказал отец громко, и Доцент устыдился, ведь подучивал меня глядеть за Крёстной.

Записи девяностого года начинаются с упоминания любимых отцовских очков, потерянных в июле. Он шел с рюкзаком через поле и обмер, когда из темноты накатил кто-то черный и большой. То Степка скакал на Урагане, крупном жеребце, выданном Серому для пастьбы. (После увольнения из кислотки Серый опять пас телок в Жердяях.) Степка, пьяный, догонял гражданскую жену – Крёстнину дочь. Та пригрозила его выгнать за ежедневное пьянство, не осталась ночевать; не выручило Степку и заступничество Крёстной. Степка втащил на коня отца, стал смахивать комаров с его лысины и сбросил очки. Дважды мы после ходили искать очки, и без толку.

Вторая запись, поспешная, с восклицательными знаками, полна сочувствия к Крёстной. Старуха пережила нечто подобное землетрясению, когда явилась забытая напрочь сестра с мужем и предъявила документ на полдома. Лет сорок не виделись сестры. Ее дочь Галя и Степка объяснялись с захватчиками. При слове «милиция» Степка сдался, дом был перегорожен, а захватчики взялись сажать картошку. Ночами Крёстная ходила с фонарем, выкапывала их насаждения. Затем слегла, отказывалась есть и померла бы – если бы не Степкина клятва на колдовской книге. Спьяну Степка проговорился. Он поклялся Крёстной сжечь дом после ее смерти, точнее, когда отметят ее сороковины. Сестра-захватчица в своей московской жизни забыла о силе отцовской колдовской книги, о тучах слетевшихся когда-то на их дом птиц и о своем детском ужасе, – слух о клятве на книге приняла за пьяные Степкины россказни.

Дом Степка сожжет на другой день после тещиной смерти, ее сестру-захватчицу при виде пожарища хватит инсульт, и ее увезут умирать в Москву. А случится такое в феврале девяносто второго года…

* * *

Все прочие записи лета девяностого года – про горячку кладоискательства в Жердяях. Лето было сухое, горячее, с облаками как столпы, с сухими молниями в июле.

На Киселевском озере Доцент с товарищами искал с плота сокровища. В плоту было прорублено окно, стоял ворот. Крутили ворот в две руки, вытаскивали бадью с черным илом. Прибор указывал на присутствие в озере залежей металлов.

Однажды утром прибежала Нюра, радостная:

– Маша! Зинаида приехала! Над моей Татошкой колдует. Вечером в гости придем. Готовь чай.

Когда Зинаида с Нюрой пришли к нам, у нас сидел Доцент. Разрумянился от водки и мечтаний, сидит важно, выставив бороду. Нюра представила Зинаиду:

– Колдунья толковая, ученый человек.

При слове «колдунья» Зинаида недовольно поморщилась. Доцент усмехнулся. Их посадили рядом, на дубовую лавку, как дорогих гостей. Лавка была списана из Дома творчества композиторов. Рассказывает Доцент Зинаиде о кладоискательстве и дивится: вот чудеса, уж такая единомышленница попалась!

– Следует наложить старинные населенные пункты и объекты на современные координаты, – объяснял Доцент. – В том числе и исчезнувшие деревни и города. Как правило, многие природные объекты остаются статичными в течение столетий и четко указывают на место, где стоит начать поиски сокровищ. Первое дело – обрати внимание на расположение дорог, рек, полей и лесов. Часто клады находят возле приметных больших деревьев, валунов, в излучинах рек. Значит, надо вести картографическую подготовку!

– Ага, ага, – повторяла Зинаида и румянилась.

– Надо представить, где могли стоять дома, – продолжал свое Доцент. – Где мог быть водопой, а где переправа через реку. Такой анализ безошибочно подсказывает место.

Мы с отцом ежевечерне ходили пить чай к кладоискателям. Чай разливала Зинаида. Она внезапно переехала жить из Нюриного дома в палатку, поближе к тайне. Ох, чудеса! Рассказы кладоискателей горячили голову. Клады находили в фундаментах и пещерах, в самоварах и коровьем роге, глиняных и деревянных сосудах.

Зинаида глядит на Доцента страстным взглядом и льет ему не в чашку, а на штаны. Уловила свою оплошность, хохочет, прощения просит, а он схватил ее за ногу, не пускает…

– Не прощу, – говорит, – до тех пор, пока клад не найдем. А пока беру тебя в рабство.

– Я согла-а-а-сная, – распевает Зинаида.

Через две недели оказалось, что Доцент пережил большое разочарование – оказалось, металлоискатель указывал на скопища в нашем озере ржавых канцелярских скрепок. Не одно поколение учеников в проволочном цеху, и Серый в их числе, сбрасывали туда свой брак. Но каким образом ржавые кучи снесло от заводского берега на середину озера?

Кладоискатели не дрогнули, Доцент с Зинаидой съездили за другим прибором. Увезли воду на анализ.

Отец восхищался Доцентом. «Он дал, – диктовал мне отец в дерматиновую тетрадь, – своим подвижникам грандиозную задачу. Непосильную, захватывающую, как строительство БАМа. Или восстановление храма Христа Спасителя. Сподвижники любят его, благодарны».

По возвращении домой отец гнал меня, сонную, записывать услышанное-увиденное в дерматиновую тетрадь.

Новый, чуткий прибор был употреблен Доцентом и Степкой для розыска сокровищ во дворе Крёстной. Растолченного тазепама насыпали ей в чай, заперли дверь снаружи и провели изыскания. За парником – жерди и полиэтилен, – прибор намекнул. Когда яма была вырыта, из окна высунулась Крёстная и объявила своим мужским голосом:

– Без меня отыскание не может быть успешным. – И добавила вовсе неожиданное: – Без моей книги вы не будете взысканы милостью Фортуны!

Кладоискатели в очередной раз были ошарашены ее словесами куда больше: откуда знает слово «Фортуна»? – нежели ее стойкостью перед тазепамом. Пятикратную дозу всыпали, ополовинили мамин запас.

Выпущенная из дома, Крёстная осмотрела яму и велела перенести сюда уборную, что Степка с Доцентом немедленно исполнили.

«…Самообладание?.. Скорее мудрость, – диктовал отец мне в дерматиновую тетрадь. – Крёстная великий человек. Я-то ожидал увидеть драму обманутой доверчивости. Но откуда эта лексика? „…взысканы Фортуной“? И обозвала Степку недоглодышем, „объедком“ и каким-то „ерестуном“. Сходил, выспросил у Крёстной, ерестун, – оказалось, – ребенок, проклятый родителями».

ПОХОД ЗА РЕКУ С КРЁСТНОЙ НА РУКАХ

Я давно убеждала Крёстную пойти в лес. А нынче была ночь Ивана Купалы! Как тогда, восемь лет назад, когда мы с Серым напугали друг друга до полусмерти.

– Крёстненькая, берите «Цветник», – говорила я про книгу черной магии. – Сегодня или никогда! Мы отыщем национальное богатство России!

– Жить мне осталось неделю, корыстолюбцы окаянные! Дайте мне умереть спокойно! Не нужен мне клад, поди вот лучше, дай мне тот ящичек, – посмотрю, не заплесневели ли сухари.

Я приволокла, царапая гвоздями по крашеным полам, ящик с засушенными брусочками хлеба – запасами на двадцать лет.

– Гляди! Мыши погрызли… Ох хитра, девка! Да ты знаешь, что книгу эту со двора не вынести, иначе сгорит наш дом зеленым огнем!..

Появился Степка. От него несет самогонкой. Скоро поняв, в чем дело, он тоже пускается в уговоры:

– Рыбка моя, мы тебя на троне твоем понесем, – он разумел кресло с дырой в сиденье, – угостим чем-то для храбрости, – показывает зеленое горло бутылки, распахивая свою стройотрядовскую куртку.

Крёстная косит на него желтоватым глазом, но вдруг темнеет и дуется. Хотела, видимо, отведать, но соглашаться нельзя ни в какую.

– Ах ты мой нераспустившийся бутончик, ничего, рыбка моя, для тебя не жалею! Вот тут на дне чевой-то оставалось…

И Степка отправляется к молочнице Евдокии, иначе – бабке Дуне, окруженной всеобщей лаской за два достоинства – единственную в деревне корову и самогон. Степка что ни день выпрашивает у нее бутылку под всякими выдуманными, но жалостливыми предлогами: то смерть бабушки, то «дэпрессия». Однажды даже как «лекарство от запора» просил. «Дай, – говорит, – здоровье поправить надо». Но с некоторых пор вранье иссякло. Сейчас Степка загадочно манит белеющую в сумерках ситцевым подолом халата бабку Евдокию, любовно обнимает:

– Позарез нужно. Вот вдохновенье – и все.

– Кончилось. И теперь уж не приходи, больше не гоню.

– Врешь, рыбка.

– На нет и суда нет.

– Заплачу.

– А что деньги?! Деньги теперь ничего не стоят.

– Заплачу. Плачу золотом.

– ?..

– Настоящим русским, с гербом. Видала?

– Где ты возьмешь? Бог с тобой!

– Лежит, не тронут. Час его пришел. Тещенька-то на что?

Скрипнула дверь. Поспешно выданы две бутылки с затычками из газеты. Степка идет к Серому. Спустя некоторое время они направляются к Крёстной. Вытащили ее с креслом во двор, поставили в траву.

– Ой, благодать, – сказала она. – Спасибочки, подышит старушка. Эх, лето красное, любил бы я тебя, кабы не комары да мухи!

Эта умилительная речь Крёстной окончилась истошным воплем.

– Сдурели??? – вскричала Крёстная и поднялась над землей.

Кресло стояло на жердях, а концы их лежали на плечах Степки и Серого.

– Спокойно, – выговорил вконец пьяный Степка. – Идем брать клад. Птичка моя, где волшебная книга?

– Никогда! – ответила Крёстная. – Не получите! Молчу, как партизан.

– Маша! – сказал мне Степка. – Книга на дне ящика с сухарями.

Я сходила за книгой.

Я шла впереди и несла в дрожащих руках фонарь и Черную книгу. Засаленный гроссбух с размазанными чернилами на желтой бумаге. Все какие-то рецепты. Заголовки красным карандашом. «Гросбухъ. Типография Цукермана въ Москве на Мясницкой. 1883 г.»

Подошли к лавам. Ох уж этот сельсовет! Скоро три столба, пять досок свалятся в реку, – и мы будем переплывать на тот берег, чтобы попасть на автобус. Блеклые, несмело еще горящие звезды, стрекот кузнечиков. В кустах что-то шевелится. Крёстная сопит, молчит и вдруг как по команде, как всегда нежданно-негаданно, начинает читать стихи:

– Узнающий в завистливых толщах приметы подземелий, где Бог утаил самоцветы, Сатана, помоги мне в безмерной беде!

Я таращу глаза в сумерки, спотыкаюсь о корягу и падаю – от изумления. Только что Крёстная читала Бодлера, которого мы недавно проходили в гимназии!

Сумерки, неверные очертания деревьев, Крёстная восклицает грозным басом – нам стало не по себе. Но вот вскрикивает высоко и весело:

– Пятый польский корпус Понятовского! Ур-р-ра!

– Я вот хоть и при женщине, и даже при двух, – Степка показывал на Крёстную, – но все равно привык сам о себе заботиться. Представь, Серый: золото даст нам все. Несколько монет можно богатым кремлевским нумизматам продать. Председателю Верховного суда какую-нибудь подвеску с бриллиантами подарим. Заодно и милицию подкупим.

Закричала какая-то ночная птица, крик ее был похож на женский вопль, на нас набежала волна ночного холода. К тому же постоянно слышался шорох в кустах, растущих вдоль дороги. Крёстная развлекала нас по дороге:

– Др-рыгуны с конскими хвостами! Пятый польский корпус Пилсудского! Багратион, генерал от инфантерии! Первая Западная армия под командованием Барклая де Толли – сто двадцать семь тыщ человек, пятьсот пятьдесят орудий! Вторая Западная армия генерала Багратиона – сорок восемь тыщ человек…

Крёстная больше не обвиняла Степку с Серым, и настроение у нее было бодрое и воинственное. Заметив это, Степка перестал обращать на нее внимание и говорил свое.

Вот и насыпь через Екатерининский канал. Подошли к изгибу леса, к нему вплотную примыкала пашня. Видно, до того с землей припекло, что и последние метры полоски вдоль леса вспахали. Где-то между тропою и опушкой леса и должен был тот холм, могила генерала. Как увидела Крёстная распаханную опушку леса и зеленый цвет над пахотой, так и закричала:

– Где ж теперь генералишко, и карта на груди его, где и серебряное паникадило весом в четыреста килограмм?

– А как будто ты не знала раньше, что здесь распахано, а?! – накинулись на нее Серый и Степка. – Где тут в твоей проклятой книге какой-нибудь рецепт, как превратить тебя в крота?

И Степка яростно вырвал у меня из рук книгу.

– Так… Так… – читал он. – Мать-и-мачеху на чирьи. Ванночки из черемухового листа и садомника болотного при твердом шанкре. Что это? Никак рецепты?

– А что вы ко мне прицепились, как цепучник ползучий? Что я виновата, что к Мусюну со всех окраин съезжались венерики. На тройках… С бубенцами… Лечил!