Текст книги "Сестры"

Автор книги: Марина Болдова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

– Мама, как ты сегодня?

– Хорошо, сынок, меня скоро отпустят домой на выходные, доктор разрешил. Как ты там без меня? Люба за тобой присматривает?

Леона обычно до зубовного скрежета раздражали эти разговоры. Мать по– прежнему считала своего сына маленьким мальчиком, который не способен сварить себе еды и погладить рубашку. С Любой они расстались после этой истории с Антипкиной. Любовница, чувствуя себя в какой – то степени виноватой, постепенно сокращала количество свиданий под разными предлогами, а потом и вовсе со словами «прости, милый» предложила мирно разойтись. Он с облегчением согласился, бросить женщину первым ему не позволяло воспитание.

– Да все в порядке, мам. Что ты всегда так волнуешься? Ты лучше расскажи мне, откуда у тебя взялся старинный браслет, который лежит в твоей шкатулке. Это досталось тебе от твоей матери?

Мать отчего-то покраснела и стала нервно перебирать поясок халата.

– Нет. Это наследство твоего отца. Ты знаешь, в каком времени нам довелось жить. Люди скрывали свое происхождение, боясь за себя и своих родных. Я думаю, твой отец на мне женился только потому, что я была из рабоче – крестьянской семьи. Он меня никогда не любил. И я это знала. Этот браслет он подарил мне на свадьбу. Имя его матери Антонина Печенкина. Антонина училась в Париже, там и встретила отца ребенка. Так что, ты немного француз.

– Так отец родился во Франции?

– Нет, в России, в Оренбурге. На самом деле, твоего отца усыновила акушерка, принимавшей роды у его матери. В семнадцатом году Антонина приехала на похороны отца в имение в Беляевку. Она тогда уже была беременна. Видимо, когда беременность стала заметна, она решила вернуться во Францию, но не успела. В стране в то время был бардак и разруха. У нее начались роды. Ее положили в городскую больницу. Там и родился отец. Для семимесячного ребенка он был на редкость крупным и здоровым. А вот Антонина так и не поправилась после родов. Она умерла через день, назвав сына Мишель, наверное, чтобы хоть как-то об отце – французе напомнить. Документы при ней были: метрика о рождении и диплом об окончании университета в Гренобле. Из ценностей – один браслет. Тетя Надя, та акушерка, которая принимала роды у Антонины, была соседкой по квартире моих родителей. Когда она принесла домой грудного младенца, мой отец, а он работал в милиции, помог ей оформить ребенка на себя. Он сразу понял по фамилии Антонины, чей это внук, семью Печенкиных знали в городе все, и они решили, что лучше для мальчика будет, если он станет просто Михаилом Сергеевичем Сергеевым. Позже мой отец пытался найти хоть кого– то из семьи Антонины, но их особняк в городе был занят новыми властями. Он даже ездил в Беляевку, но нашел там только пепелище. Я родилась в 1927 году, когда Мише исполнилось десять лет. Мне кажется, что любила я его всегда, сколько себя помню. В сорок первом его и моего отца в один день призвали на фронт. Мы остались в квартире втроем: я, мама и тетя Надя. В сорок втором пришла похоронка на отца, а через год умерла мама. Мы остались вдвоем с тетей Надей дожидаться твоего отца. Он вернулся с войны в сорок пятом, цел и невредим. Поступил в институт, и пошел работать на завод. Я закончила школу, и с подругой уехала в Куйбышев учиться. Из писем тети Нади я узнала, что Михаил женился и привел молодую жену к нам в дом. Поселились они в моей комнате. Конечно, приезжать домой даже на каникулы, я не могла. И все– таки, на распределении, я выбрала Оренбург. Первым делом я пришла в родной дом. Не знаю, поймешь ли ты, но твой отец и его мать были единственными родными людьми, к которым я могла пойти. То, что я увидела, когда открыла дверь, было ужасно. Тетя Надя лежала в кровати, до подбородка укрытая одеялом. Запах в квартире стоял одуряющий. Первым делом я бросилась открывать окна. Тетя Надя могла говорить, но тело ее было неподвижно. Год назад она упала со стремянки и повредила позвоночник. Жена Михаила не выдержала и ушла, а потом и подала на развод, а также на размен квартиры. И теперь Миша разрывался между больной матерью и работой. Конечно же, я стала ухаживать за тетей Надей. Нагрузка в школе у меня была небольшая и я все свободное время проводила с ней. В один прекрасный момент нам пришлось уезжать с этой квартиры. Так мы оказались в коммуналке.

Леон слушал мать, и думал, как он мало про нее знает. Его никогда не интересовало ее детство и молодость. Он всегда считал, что у таких скучных родителей не может быть интересного прошлого. Отец, хоть и был на фронте, закончил войну в звании сержанта и особо в боях не отличился. А в их классе учился сын героя Советского Союза и дети орденоносцев. Леону гордиться было некем.

– Мам, а как ты узнала, кто настоящая мать отца?

– Тетя Надя рассказала об этом мне, когда твой отец решил, что мы должны пожениться. А Михаил знал уже давно. Тогда же они и подарили мне браслет, единственное папино наследство. И показали старые документы. Само собой, обсуждать с посторонними такие вещи было не принято. Твой отец до самой смерти был благодарен своей приемной матери за то, что она все сохранила, несмотря на голодные и сложные годы. Ты родился, когда отцу исполнилось 35 лет.

– А он никогда не пытался найти кого-нибудь из родственников своей матери?

– Почему, он даже ездил в Беляевку. Но там никто не знал, куда делись остальные сестры Антонины. Во время пожара, когда имение грабили все, кому не лень, один мальчик, кажется сын конюха, взял себе красивую картину, как он сказал, на которой была изображена жена хозяина поместья. Позже, какой – то художник, увидев портрет в деревенской избе, где он пылился в темном углу, посоветовал ему отвезти ее в городской музей. Да ты был там и наверняка видел ее. Она очень красивая была, твоя прабабушка.

– Почему же вы мне никогда ничего не рассказывали?

– Ну, время такое было. Это сейчас модно родственников именитых иметь. А тогда, чем проще твое происхождение, тем легче было в жизни пробиться. Думаешь, стал бы твой отец начальником цеха, если бы его фамилия была Печенкин?

– А про французского папочку ничего не известно?

– Нет, Антонина ведь ничего не рассказывала тете Наде. Мы даже не знаем, была ли она за ним замужем, никаких документов, подтверждающих брак, у нее не было.

– А где лежат бумаги отца?

– В письменном столе, в самом низу, в старой кожаной папке. Что ты задумал, Леон?

– Я сегодня случайно забрел в музей, и увидел портрет. Неужели ты не заметила, что на руке Анны Печенкиной красуется твой браслет?

– Я знаю. Это только лишний раз доказывает, что все, что рассказывала тетя Надя, чистая правда.

– А тебе неинтересно, где могут быть остальные украшения: колье, серьги, перстень, заколка. Их ведь ровно пять, как и сестер Печенкиных?

– Почему это тебя так заинтересовало? Какая теперь разница, у кого что, если их след невозможно отыскать? Сколько времени прошло!

– Мама, но существуют архивы, могут быть живы те, кто знал эту семью.

– Я не вижу смысла в поисках.

Леон не стал говорить матери, что смысл – то как раз и есть. И, что, если он отыщет потомков сестер, то вплотную подберется к наследству, оставленному прадедом. А это для него шанс выжить. И даже зажить, не отказывая себе ни в чем. И он, как никто, этого заслуживает.

Домой Леон вернулся в прекрасном расположении духа. Наскоро перехватив пару бутербродов, он налил себе большую кружку сладкого чая, и вытряхнул бумаги из портфеля старого адвоката на письменный стол. Копию завещания он нашел сразу.

«Да, прадед был чудаком. На что он надеялся? Все родственнички соберутся в дружную семейку и сядут на радостях пить чай с плюшками? А то, что может быть драка за золотишко, как в дурных романах, он не подумал?» – Леон боялся даже прикинуть, сколько это в пересчете на рублики может быть, если даже получить свою пятую часть наследства! А, если, еще чью – то присоединить! Стоп! Для начала нужно каким – то образом подобраться к безделушкам. Да, процент успеха невелик, но, лучше сделать и пожалеть, чем жалеть, что не сделал. Леон сортировал бумаги по кучкам, откладывая в сторону те, что имели отношение к Печенкиным. «По-хорошему, начать нужно со старшей сестры. Она была замужем за братом адвоката. То есть, ее фамилия по мужу тоже Кац». Тут взгляд Леона выхватил из пачки писем, отложенных в сторону, старый конверт с адресом, написанным выцветшими чернилами. «Хойна», – еле разобрал более менее четкие буквы Леон. Сняв с книжной полки Атлас Мира, он раскрыл карту Польши и нашел название городка. «Почти граница с Германией. Шансов, что остался в живых хоть один человек, помнящий Кацев, ничтожно мало. Еще меньше вероятность того, что колье „ждет“ меня столько лет. Самое главное, что нужно раздобыть где – то денег на поездку. Как ни крути, придется опять идти на поклон к Дохлому. Можно, конечно, особо не распространяться о наследстве. Скажу ему, что хочу собрать все камушки вместе, должен поверить, старинный гарнитур сам по себе стоит немало. Отдам ему долг, пусть подавится». Леон четко понимал, что, если съездит в Польшу впустую, это будет конец. Дохлый его просто уничтожит.

Леон достал из ящика письменного стола кожаную папку, о которой говорила его мать. Пожелтевшая плотная бумага вытерлась на сгибах, но это был подлинный диплом Гренобльского университета. Вторая бумага, заботливо обернутая в тетрадный лист, оказалась метрикой о рождении Антонины Печенкиной. Свидетельство о ее смерти было написано от руки на обыкновенном листе бумаги и заверено печатью городской больницы. Леон сложил документы в пластиковую папку, положил туда же открытку из музея, на которой был портрет прабабки и набрал номер телефона офиса Дохлого.

* * *

Павел Дохлов сидел, развалившись, в кресле и вертел в руках остро заточенный карандаш. Уверенно, словно это был его кабинет, Леон подошел к низкому диванчику и сел на него, закинув ногу за ногу.

– Что хотел? Никак деньги нашел?

Дохлый прекрасно знал, как провел сегодня день его однокашник. Он приставил к нему охрану не столько из – за боязни, что Леон смоется из города, он был уверен, что бежать тому некуда. Дохлому хотелось, чтобы тот чувствовал себя, как на горячей сковородке. Ненависть к своему «другу» зародилась еще в школе, когда приходилось «делить» одну девчонку на двоих. Дохлый был не дурак и понимал, что умница – красавица Катенька не будет все время с ним, она откровенно подчеркивала, что с Пашкой скучно. Сергеев был нужен Дохлому, чтобы окончательно не вылететь из школы, итак каждый год вставал вопрос о его отчислении. А у Пашки были амбиции. Вроде и не нужна уже Катька, но он хотел ее сломать. А для этого ему нужен Леон. Память у Пашки была отличная, и он с ходу запоминал все, что вбивал ему в голову начитанный отличник Сергеев. Самому ему было лень читать литературу или учить историю, но слушать книжки в пересказе Леона он любил. А потом оставалось только вовремя ввернуть в разговор умную фразу. Такое «образование» еще не раз ему пригодилось в жизни. Даже на зоне, кроме погонялова «Дохлый», его называли еще «Умником». И все – таки он всегда чувствовал свою ущербность рядом с этим всезнайкой. А Леон и не скрывал своего презрения к тупому однокласснику. Даже когда тот приехал к нему, в его халупу, на иномарке и небрежно продемонстрировал тугую пачку дензнаков. Идея «опустить ниже плинтуса» Леона Сергеева у Пашки родилась спонтанно. Тот сам, после нескольких лет молчания, заявился к нему с «деловым» предложением. Конечно, Пашка мог и помочь ему срубить денежек на бедность. Но не захотел. Да и сама судьба была за то, чтобы сыграть шутку с таким дурачком. «Дело», с которым Леон пришел к нему, было простым до безобразия. Пашка даже не приподнялся с кресла, чтобы решить этот вопрос. Эта Антипкина работала на него уже не один год. Когда – то она заняла у него энную сумму, а вернуть вовремя не смогла. Теперь разводит таких лопухов, как Сергеев, на деньги, а все «заработанное» отдает ему, Павлу Дохлову. Жаль, спилась баба, отравилась левой водкой, а может, и помог кто из кредиторов. Голова у нее хорошо варила на всякого рода комбинации. Когда – то они с Витькой Шерманом занимались подобной «работой». Но все это кануло в вечность вместе с Витьком.

Собственно, по большому счету, денег Сергеев ему не должен но, главное, он об этом не догадывается. Для него Пашка пострадавшая сторона. Последнее время друг детства ходит совсем пришибленный. Дохлому доложили, что его мать попала в больницу. Пашка самолично навестил главного врача и выяснил, что нужно, чтобы облегчить страдания бывшей учительницы. Он не забыл, с каким терпением она сидела с ним, пытаясь обучить его французскому языку. И ведь научила. Пашка до сих пор может сложить несколько иностранных фраз. Деньги на обезболивающие лекарства, а это единственное, что нужно было умирающей женщине, поступали в больницу регулярно.

– Я хочу предложить тебе выгодное дело, которое позволит мне с тобой рассчитаться в полном объеме, даже со всеми набежавшими процентами.

– Ты, помнится, уже предлагал мне одно выгодное дельце.

– Ты можешь меня выслушать?

– Ну, слушаю.

– Я сегодня случайно узнал о своем происхождении. Я – правнук одного из самых богатых людей нашего города Печенкина Афанасия Михайловича.

– Пашка от души рассмеялся.

– Ты бы придумал что-нибудь пооригинальней, например, назвался бы сыном турецкого паши!

– Ты выслушай меня, да, а потом будешь ржать.

Дохлый, по мере того, как рассказ Леона обрастал все большими подробностями, все внимательней прислушивался. В этой истории что – то было, нюх на деньги у Дохлого был просто феноменальным.

– И что ты мне предлагаешь?

– Финансируй мои поиски и получишь две трети того, что я выручу от продажи безделушек.

– А где твой браслет?

– Я заложил его, чтобы отдать тебе проценты.

Леон достал из кейса документы и открытку с портретом прабабки и протянул Дохлому. Тот внимательно рассмотрел украшения на красавице и небрежно кинул картинку на стол.

– Это кто?

– Моя прабабка.

Достав из ящика стола пачку денег, Дохлый щелчком пододвинул ее к Леону.

– Иди, выкупи побрякушку и принеси мне, после этого я решу, стоит ли овчинка выделки.

Леон вышел от Дохлого и облегченно вздохнул. Жадность друга детства, на которую он рассчитывал, повернула ситуацию в его, Леона, сторону. Завещание прадеда Леон показывать этому придурку не собирался. Наверняка Дохлый призовет ювелира, чтобы оценить камушки и тот скажет ему, что может стоить весь рубиновый гарнитур целиком. И это будет все, что положено знать бывшему другу. С остальным наследством Леон разберется сам, главное, не выпускать дело из своих рук.

Глава 6

2004 г. Лесинки

– Галочка, иди, отопри ворота, Ляля приехала.

Валентина Николаевна вытерла руки мохнатым полотенцем и прикрыла крышкой закипевшую картошку. Въезд на дачный участок был виден только из маленького оконца на кухне.

Двенадцать лет назад, когда Головановы – младшие были еще крохами, этот заброшенный кусок чьих – то владений достался им практически даром. Вся усадьба, на которой росли вековые дубы и всегда пахнущие смолой сосны, принадлежала местному художнику и по– совместительству учителю рисования деревенской школы. Жил он бобылем, в бревенчатом доме с мансардой и верандой. Дом окружал некогда великолепный цветник, но художнику было лень каждый год высаживать цветы, и, теперь, из земли торчали только пожухлые стебли. Валентина Николаевна с зятем и дочерью ездили по окрестным деревенькам в поисках места для летнего отдыха. Дом приворожил их сразу. Словно «зомби» они потянулись гуськом по узкой дорожке в глубину «сада», где за мольбертом рисовал художник. Долго уламывать хозяина не пришлось, он не только согласился пустить к себе на постой все семейство, но и сам предложил купить у него участок. Цену он назвал смешную, только попросил помочь перевезти вещи в деревню. Он и сам толком не знал, где границы его владений и они ориентировались по старым полусгнившим столбам, оставшимся от забора. Все устроилось как нельзя лучше, быстро и к радости обеих сторон. В начале июня Голованов перевез художника с его скарбом в деревню, там жила вдовушка, с которой этот крепенький старичок собирался коротать оставшуюся жизнь. Глобальный ремонт они даже и не затевали, в доме всем нашлось место, а «детская», с огромным окном почти во всю стену, привела малышей в восторг. Валентина Николаевна первым делом очистила от сорняков место под огород и посадила цветы в палисаднике. Они не спилили ни одного деревца, не выкопали ни одного кустика, решив, что пары яблонь и вишневого дерева вполне хватит для «фруктового сада». Малина и крыжовник дико кустились вдоль бывшего забора, образуя живую изгородь. Голованов не имел «золотых рук» и, поэтому, и через двенадцать лет дача оставалась все такой же «непричесанной». Правда, забор он поставил, наняв для этого мужиков из деревни.

Машины, одна за другой въехали во двор. Из зеленого джипа, больше похожего на танк, вылез молодой мужчина с абсолютно лысым черепом и щегольскими очечками на носу. Аккуратно придерживая заднюю дверцу, он подал руку рыжеволосой девушке.

– Маргоша, умница моя, как хорошо, что ты приехала.

Галина поцеловала племянницу в веснушчатую щеку. Лялькина дочь была ее любимицей, она даже простила ей «выход» за этого бритого бензоколонщика, владельца каких – то там топливных заправок и цистерн для перевозки «горючки». Лялькин зять вызывал у нее стойкое неприятие своим внешним видом и, самое главное, способом зарабатывания денег. Галина считала его недалеким и простым «как три рубля», хотя Григорий закончил математическую школу с медалью и Технический Университет с красным дипломом. Впрочем, будучи воспитанной матерью в терпимости к ближнему, нелюбовь свою к Маргошиному мужу никак не проявляла и улыбалась волне искренне.

– Юра, неси кастрюлю с мясом к мангалу, а то мои мужики голодные, торопили меня, собраться толком не дали, чтобы побыстрее мяска поесть.

– А тебе, сестренка, лишь бы им живот набить. Соколову твоему уже давно пора на диету садиться, «авторитет» нарастил, просто неприлично!

– Пошути у меня, я тебе шашлычка не дам, не дождешься! – Лялькин муж, сдвинув брови «домиком», грозно посмотрел на Галину.

Валентина Николаевна с удовольствием прислушивалась к этой веселой перепалке. Больше всего она любила, когда у них на даче съезжались «дети». В последнее время это случалось не так часто. Что – то происходило в семье у Ляли, но та молчала, а Валентина Николаевна не расспрашивала.

С тех пор, как вернулась из «изгнания» ее сестра Анна, Лялька словно жила двойной жизнью. Дома, при бабушке и матери, которые практически не общались друг с другом, Ляля выполняла обязанности послушной дочери и внучки. Валентина Николаевна наблюдала за Лялькой, у которой отняли детство, наполненное искренней любовью отца и няни, с болью и жалостью. В глазах тринадцатилетнего ребенка была такая взрослая мудрость, что это пугало тетушку. После смерти няни Нюши, Ляля словно осиротела окончательно. Она стала чаще приходить к Валентине Николаевне и старалась подольше у нее задержаться. Она помогала делать уроки Галине, ходила в магазин за продуктами и обязательно оставалась «на чаепитие». То, что ей просто не хотелось идти домой, Валентина Николаевна поняла сразу. Но Лялька никогда не жаловалась. Поведение сестры Анны, которая просто не замечала переживаний дочери, возмущало Валентину до глубины души. В очередной раз устраивая свою личную жизнь, она просто не обращала внимания на девочку. В конце концов Анна переехала к своему новому «мужу», позабыв на время и о Ляльке и о немолодых родителях. Лялька осталась одна, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Один за другим умерли ее бабушка и дед. Но долго жить одной ей не пришлось. Анна, налюбившись, вернулась домой, к дочери.

«Конечно, Анна ехать на дачу отказалась. Как же она терпеть не может Лялькиного мужа! А ведь молиться на него должна! Другой бы давно высказал ей все, что думает, а Сашка терпит, ради Ляльки и терпит, чтобы та не расстраивалась».

– Ляля, а почему Кира не приехал?

– Они со своей девушкой уехали к ней в деревню, куда – то в Оренбургскую область, Беляевка, кажется.

– Мама, а имение Печенкиных не в Беляевке разве было?

– Да, Галя, там. Только оно сгорело.

– Все равно было бы интересно туда съездить.

– Да, девочки, неплохо бы.

Валентина Николаевна тихо вздохнула. Ее мать, Наталья Афанасьевна, мечтала побывать в родных местах. Она рассказывала ей, что последний раз видела свой дом горящим, в тот день, когда они бежали в Петербург. И еще она очень хотела разыскать своих старших сестер, Зою и Антонину. Муж Валентины Николаевны посылал запрос в Польшу, в Хойну, но ответа они так и не дождались. А адреса Антонины у них не было, в Гренобле та жила на съемной квартире и письма получала на почте.

* * *

– Обалдеть, как вкусно! Сашка, я тебе все прощу за такое удовольствие!

– И какие же грехи ты мне собралась отпускать, святая ты наша?

– А то ты не знаешь!

Лялькины муж и сестра сидели в тени раскидистого дуба на старом одеяле и ели шашлык прямо с шампуров.

– Галка, не говори загадками, знаешь ведь, не люблю, – в голосе Соколова послышались недовольные нотки.

Да знаю, потерпишь.

– Ого, кажется надо мной навис суд праведный.

Оба понимали, что от разговора не уйти. Сашка, обычно редко выползающий из своей «скорлупы», сам того не замечая, с Галиной мог говорить обо всем. Более надежного друга, чем сестра его жены, у него в жизни не было. Она могла двумя – тремя фразами разложить все по полочкам и всегда говорила именно то, что нужно, не обижая и без подхалимажа. А сейчас ему было худо. Худо от того, что он не понимал, что происходит у них с Лялькой. Они не ругались, но уж лучше бы Лялька орала на него, чем это равнодушное согласие и отведенный в сторону взгляд. Вот что пугало его до коликов: у Ляльки, которая всегда при семейных разборках смотрела ему прямо в глаза, появился этот скользящий мимо взгляд. Она не «заводилась», не пыталась «отесать» его, не привыкшего ко всяким политесам, мужлана, не называла «бревном бесчувственным». Она не говорила ничего. И Сашка испугался, что теперь ей все равно, какой он. Похоже, он ей никакой больше нужен, ни воспитанный, ни мужиковатый. Когда – то он завидовал Юрке, Галкиному мужу, что того никто не пытается «облагородить», ни теща, ни жена. Они его принимали таким, как есть. Позже, когда он наконец понял разницу межу собой и Головановым, он успокоился. Голованов родился в том «кругу», о котором ему все время напоминала любимая теща, Анна Андреевна. А он, Соколов, как ни старайся, навсегда останется «за кругом». Именно Галка тогда объяснила ему все это, весело высмеяв его попытки стать «своим». Как она его тогда «припечатала», особо не выбирая выражений: «Ты, Соколов, лучше бы оставался таким, как есть, чем тратить время на эти игры. Поверь, на самом деле Ляльке все равно, умеешь ли ты „целовать ручки“ дамам и вести „умные“ разговоры. Она тебя любит просто, а не „за“. А воспитывает по инерции, заметь, только после визита к Анне Андреевне. Научись различать, где говорит она, а где из нее „лезет“ матушка. И тебе сразу станет легче. Ну не родился ты в семье юристов, как Голованов, зато твоя мама любила бы тебя, даже, если бы ты не „соответствовал“. Лялька всегда мне говорила, что, если бы не твои родители, Царство им небесное, ваши дети не знали бы, что такое, бабушка и дедушка. А ты бы лучше попытался понять свою жену. Что ты о ней знаешь? О ее детстве, например?» Галина тогда его здорово задела. Они сидели часа три под этим же деревом, и он с жадностью слушал ее, ловя каждое слово. Она рассказала ему все, доведя его до отчаяния и глубокого стыда. В горле образовался комок, который ему удалось сглотнуть только потом, когда она ушла в дом. Он, самонадеянный дурак, никогда даже не спрашивал Ляльку о ее жизни «до него», однажды «отрубив» ее желание поделиться с ним накопленной болью одной фразой: «Мне неинтересно, как и с кем ты жила „до меня“, давай больше к этой теме не возвращаться». Он – то имел в виду только ее «ухажеров», которых у Ляльки всегда было немерено. А она, видно, поняла, что ее прошлое его не волнует. И замолчала. И вот сейчас Галина, опять учуявшая надвигающуюся беду в их семействе, собирается «промыть ему мозги».

– Ты не шути. Лучше внимательно посмотри на жену, она ведь ходит на себя не похожа. Вчера я с ней попыталась поговорить, но бесполезно. Кажется, это тот случай, когда непонятно что, и непонятно почему. Ее объяснение про «кризис брака» просто отговорка.

– Ты думаешь, я ничего не замечаю? Но она все время молчит.

– А ты пытался ее спросить? Честно говоря, зная Ляльку, я думаю, что она чего– то ждет. Равнодушно, как неизбежное.

– Галя, поверь, я на сегодняшний день чист перед ней, как стекло. Да ты и сама видишь, сколько у нас с Юркой работы! Открыли еще два отделения, а работать некому. Так и мотаемся по очереди в командировки, потому, что поставить на руководство некого. Кто ворует, кто просто ничего не делает.

– Кто тут ничего не делает? – Лялька подошла тихо, мягко ступая спортивными тапочками по молодой траве, – Соколов, не грузи мою сестру своими проблемами. Галя, пойдем с твоей мамой поговорим.

– А мне можно?

– А тебе интересно? – Лялька, впервые за последнее время, посмотрела мужу прямо в глаза.

– Не цепляйся к мужику, сестрица. Пошли, Соколов, твоя жена кое – что раскопала интересное про наших предков.

Валентина Николаевна уже разливала по чашкам чай из большого медного самовара, растопленного на углях. От чашек разносился такой дух, что запах черемухи, цветущей у самых ворот, померк перед этим «букетом». Пчелы, обманутые исходящим от чашек ароматом, вились над напитком, позабыв о цветущих клумбах. Все расселись по длинным скамьям, врытым в землю вокруг деревянного стола, на котором в керамических тарелках высились горки сладких пирожков. Валентина Николаевна, в который раз за этот день, с удовольствием оглядела многочисленное семейство. Лялька, достав из принесенного пакета памятный альбом с портретом прабабушки, передала его Валентине Николаевне. Та раскрыла его и всплеснула руками.

– Господи, это же Анна!

– Галина с Лялькой дружно рассмеялись.

– Нет, мама, это не твоя сестра. Это – Анна Печенкина, твоя бабушка.

За разговорами и воспоминаниями незаметно пролетел день. Уставшее солнце закатилось за вековые деревья, уступая место легкому, сумеречному туману. Комары, почуяв свежую кровь, радостно набросились на расслабившихся от чая и пирожков людей, но в дом никому идти не хотелось. «Вот что такое семья», – подумал Соколов, – «когда вот так вместе, за одним столом, и всем интересно, что интересно одному, и нет чужих, и ничего не надо скрывать, потому, что поймут, отругают, если есть за что, расцелуют за просто так, утешат, если тебе больно, и придут за помощью, если будет нужно». Его жена сидела рядом на жесткой скамейке, привалившись к нему гладким плечом, время от времени отгоняя нахальных насекомых от своего и его лица. А он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это неожиданно подаренную теплую радость, мысленно уводя от себя все страхи последних дней.

Глава 7

2004 г. Оренбург

Дохлый нетерпеливо поглядывал на часы. После этого странного звонка он был сам не свой. Вроде бы и предложение встретиться было ненавязчивым (а Дохлый ох как не любил людей, которые нагло на чем – то настаивали!), и голос у мужика был приятным. Но! Что – то пугало. Его, уже давно переставшего бояться по жизни, насторожила эта мягкая властность в тоне незнакомца. Или знакомца? Голос, голос! Он его слышал, точно! Раньше, очень давно. Но кто? Из прошлого привет? С зоны? Нет, слишком интеллигентно! И почему сейчас?

Скорее бы уж он пришел. Дохлый и сам не мог себе объяснить, отчего чуть не подпрыгивает на стуле от нетерпения, поглядывая на входную дверь через плечо. И все – таки он попустил этот момент.

– Здравствуй, Павлуша!

Дохлый резко обернулся. «Нет, мне туда еще рано», – мелькнула мысль о дурдоме, потому что Павлушей его называл только один человек и очень давно. Он даже не стал вставать, не сделал ни одного движения, чтобы скинуть его руку со своего плеча. Но почему – то теперь твердо знал, это – он.

Мужчина сел напротив и упор посмотрел на Дохлого. Ласковая улыбка не сходила с его лица.

– Павлуша, дорогой! Ну не мог я приехать раньше, прости!

Дохлый прокашлялся.

– Откуда?

– Так ли уж это важно? Главное, я не забыл тебя, ведь так?

– Ну…, наверное, – Дохлый пока не мог разобраться в своих чувствах. Злость и радость, обида и отчего – то появившееся облегчение. Дохлый попытался сделать равнодушное лицо.

– Ну не пыжься ты так, Павлуша. Я же вижу, ты рад меня видеть. Не можешь поверить, что это я, да?

– Ну, где – то так, – выдавил из себя Дохлый.

– Расслабься. И можешь начинать спрашивать.

– Рассказывай с самого начала, с того самого дня, – почти приказал Дохлый. Он уже сумел взять себя в руки, попривыкнув к новому образу своего старого друга. Тот молча кивнул головой, признавая его право на приказной тон. «Да, он сумасшедший. Провернуть такое мог только тронутый на голову человек. А рискнуть приехать после всего, что натворил! Это нужно быть совсем безумцем», – думал Дохлый, слушая друга.

– А теперь я хочу вернуть кое – кому долги. Ты со мной?

– Твое право, но я – пас.

– Чего боишься, Павлуша?

– Ничего, – Дохлый деланно равнодушно пожал плечами.

– Я тебя не понимаю. Или есть что – то, о чем я не знаю?

«Черт, я и забыл, как он умеет смотреть и видеть. Ничего не скроешь. А если?… Что ж, можно попробовать. Не все же ему мной пользоваться, не мальчик я уже!» – Дохлый долго и подробно рассказывал о своих планах, особенно подчеркивая, как вовремя появился его старый друг. «Пусть он думает, что я по – прежнему с ним. Начнем, а там видно будет. Гений, то же мне. И я теперь не дурак», – он старался смотреть в сторону, словно опасаясь, что тот заметит даже малейшую фальшь.

Мужчина слушал внимательно, но по выражению его лица было не понять, интересно ли ему все, что рассказывает Дохлый. Холодный взгляд был направлен куда – то за плечо Дохлого, руки лежали на столе спокойно.

«Блин, кто же это такой? Чисто мертвяк!», – охраннику Дохлого, сидевшему за соседним столиком было не по себе. Такой неподвижный взгляд он видел только у покойников. И он не помнил, чтобы его шеф был хоть раз так напряжен. На всякий случай он принял удобную позу, чтобы было легко вскочить из – за стола, если что. «Придушу двумя пальцами шмакодявку», – решил он, глядя на тщедушное телосложение незнакомца.