Текст книги "Майне либе Лизхен"
Автор книги: Марина Порошина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Поняв, что больше ничего интересного в программе вечера не предусмотрено, Галина и Пустовалов отправились восвояси. Ба, вместе с Женей убрав со стола, раскрыла принесенную от подруги папку и на пару с Германом Ивановичем принялась разбирать документы. Сосед, впрочем, важную информацию слушал невнимательно, поскольку ревниво следил за Женей, которая вместе с Левушкой смотрела какую-то чепуху по телевизору, и оба при этом ужасно веселились. Однако, когда передача наконец закончилась и Герман Иванович, вздохнув с явным облегчением, собрался отвести свое сокровище домой – под предлогом завтрашнего раннего вставания, негодный мальчишка придумал новое занятие: он предложил Жене посмотреть его аквариумы. Аквариумы же находились в другой комнате, и Герман Иванович совершенно извелся, стараясь сквозь соседкину болтовню расслышать их голоса (нарочито-басовитый Левушкин и радостно звенящий Женин), доносившиеся из соседней комнаты.
День шестой
Любить не больно
Последний вечер уходящего года начался в декорациях вечера предыдущего, только на этот раз сияла огнями наряженная вчера елка, мигала на окне гирлянда-сетка, а на столе красовалось куда больше бокалов, тарелочек, салатников и блюдечек, чем накануне. Действующие лица были, разумеется, те же, за исключением Жени, которую Герман Иванович с утра проводил на поезд и от нечего делать первым заявился к соседям, у которых по традиции договорились встречать Новый год. Впрочем, о Жене он вспоминал ежеминутно, и даже один раз звонил ей на сотовый телефон. Левушка напряженно следил за разговором и за выражением лица Германа Ивановича.
– Свой отдал! – положив трубку, похвастался находчивостью совершенно счастливый Герман Иванович. – Я ей купить хотел, но не успел, и вообще… неловко как-то. Она такая милая девочка, совершенно несовременная… То есть непохожая. Честное слово, неудобно дарить ей дорогие подарки. Я потом ей подарю… На Рождество. А пока, говорю, возьми мой, мне будет спокойнее. И вообще – мало ли что? Теперь такие времена…
– А что – что? – проворчал Левушка. – Жила она сама по себе и дальше жила бы, без всяких опекунов.
Но Герман Иванович его ворчания не расслышал по причине некоторой глухоты. Тогда неугомонный Левушка решил уесть его с другой стороны.
– И потом, Герман Иванович, вы же сторонник материалистической философии, – подкатился он к соседу, и тот, не ожидая подвоха, благосклонно кивнул, ожидая продолжения. – Так при чем тут религиозный праздник Рождества?!
Поднаторевший в философских спорах Герман Иванович, который так неузнаваемо преображался в полемическом задоре, что его не мог сбить с толку и десяток оппонентов, вдруг растерялся и промямлил:
– Я просто так… Как повод. На мое мировоззрение этот факт никоим образом не повлияет. Просто неудобно же без повода дарить. Такая милая девочка, совершенно далекая от нынешних реалий…
– Да что вы все время… – возмущенно начал Левушка, но Ба, как наседка, никогда не выпускавшая из виду любимого внука, решительно вмешалась и послала его в соседний магазин за хлебом, о котором в погоне за деликатесами все, по ее словам, забыли.
Поскольку в голосе Ба послышались металлические нотки, а взгляд поверх очков не сулил ничего хорошего, Левушка счел за лучшее не упоминать о том, что не далее как сегодня он купил этого самого хлеба аж две буханки черного круглого и нарезанный батон, согласно данному ему списку продуктов. Вздохнув и уточнив для порядка – действительно ли ему купить именно хлеба, а не чего-то другого, – Левушка отправился в магазин, благо расположенный в соседнем дворе.
Воспользовавшись тайм-аутом, Елизавета Владимировна решила поговорить с Германом Ивановичем. С тех пор как она прочла вполне гениальное, по ее мнению, стихотворение о новогодней елочке, написанное внуком под впечатлением знакомства с Женькой, душа у нее, честно говоря, тоже была не на месте. Внук все-таки. Любимый. Обдумывая, как бы половчее задать вопрос, Ба уселась под форточку, с наслаждением закурила и, внимательно наблюдая за дымом от сигареты, что позволяло ей избежать необходимости смотреть на собеседника, начала с нейтрального утверждения:
– Женя и в самом деле очень милая девочка…
Что ни говори, а Ба уже вполне могла считать себя гроссмейстером в психологических поединках. Интуитивно избранный дебют оказался столь удачным, что больше ничего и не потребовалось. Герман Иванович во вполне поэтических выражениях завел рассказ о том, как изменилась за последние дни его скучная одинокая жизнь, какими приятными заботами отныне занят его досуг. О том, что в его жизни появился настоящий, невыдуманный смысл. О том, как он благодарен уважаемой Елизавете Владимировне за то, что в трудные минуты жизни она не дала ему отчаяться и опустить руки, помогла сохранить форму (в этом месте Ба вопросительно подняла брови)… как физическую, так и интеллектуальную. И теперь, когда судьба вознаградила его за перенесенные лишения, он чувствует себя на пороге новой жизни…
Сигарета была давно выкурена. Ба уже начала опасаться, что пламенный монолог Германа Ивановича затянется до прихода Левушки и спасительный маневр с хлебом окажется бесполезным. Поэтому она начала обдумывать переход к эндшпилю, тем более что все необходимое она выяснила, и это ей не особенно понравилось. Но тут раздался звонок в дверь, и партия, о которой один из ее участников и не подозревал, была отложена. Но это пришел не Левушка, а Галина.
Ба и Герман Иванович были потрясены произошедшей с ней переменой. Во-первых, она была наряжена в длинное пестрое платье из непонятной ткани явно китайского производства. Платье неприятно поскрипывало и прилипало к телу, но соседи, никогда не видавшие Галину ни в чем, кроме бесформенных штанов или застиранных трико, были сражены наповал и рассыпались в комплиментах. Во-вторых, оказывается, с утра куда-то исчезавшая Галина посещала парикмахерскую, и теперь вместо неопределенного цвета куделек на ее голове красовалась радикальная стрижка. Длина великодушно оставленных мастером волос составляла не более сантиметра. Получившийся ежик был выкрашен в цвет спелой черешни и смотрелся совершенно отдельно от сияющей Галины, как будто на минутку присел ей на голову. Насчет прически Ба и Герман Иванович, не сговариваясь, предпочли промолчать, уж слишком большое впечатление она на них произвела. Но не тут-то было.
– Ну?! Как?! Чего молчите?! – волчком крутилась перед зеркалом Галина. – Обалдели? Думаете, ни х… себе бабулька подстриглась? Не хуже, чем, вон, у Лизаветы!
– Ничего такого мы не думаем, Галина Павловна, – с достоинством сообщил Герман Иванович, а Ба согласно кивнула.
– Вот и хрен вам, а не бабулька! – радовалась Галина. – Мне всего пятьдесят шесть! Мне на работе сертификат подарили в парикмахерскую! На три тыщи! Я еще два раза схожу! Уважают, бляха-муха, поняли?! А я ведь у них без году неделя работаю, то ли еще будет! То ли еще бу-удет, то ли еще бу-удет, то ли еще будет, ой-е-ей!!!
– Галина, – Ба взяла ликующую соседку под локоть, оторвала от зеркала и повернула к себе лицом; песня оборвалась на полуслове, – послушай. Ты выглядишь великолепно. На сорок восемь максимум. Правда, Герман Иванович?
Герман Иванович, так и не привыкший к такому откровенному вранью, только торопливо кивнул.
– Так вот, – решительно продолжала Ба, – мы с Германом Ивановичем тебе официально заявляем, что если ты еще раз употребишь хоть одно слово из твоих любимых – хоть одно, ты поняла? – ты отправишься домой вместе со своим замечательным платьем, своей непревзойденной стрижкой и будешь встречать Новый год наедине с телевизором. Учти: от него комплиментов не дождешься. А сюда еще Левушка и Алексей Николаевич придут. Они от тебя будут в восторге.
Подсластив таким образом пилюлю, Ба выжидательно посмотрела на сникшую Галину.
– И знаете еще что, Галина Павловна? – вдруг добавил расхрабрившийся Герман Иванович. – Я давно хотел вам сказать. Вы по вечерам у себя дома так выражаетесь… Просто уши, знаете ли, вянут. Порядочные женщины таких выражений не употребляют… в таком количестве. Елизавета Владимировна считает, что вы таким образом устраиваете себе психологическую разгрузку после напряженного трудового дня. Я мог бы это понять, если бы жил один. Но теперь у меня живет молодая девушка, и я не допущу, чтобы в ее присутствии… то есть в данный момент в ее отсутствие… но через стенку все равно слышно!
Запутавшись в аргументах, но не растеряв запала, Герман Иванович тоже уставился в упор на Галину, только, в отличие от Ба, с нескрываемым возмущением.
Опешившая от такого демарша всегда вежливого и даже робкого соседа, Галина, поерзав внутри своего скрипучего платья и одернув прилипучий подол, озадаченно снизу вверх посмотрела – но не на Германа Ивановича, а на Ба – и пообещала:
– Я постараюсь… Тогда можно проходить?
– Проходи, – великодушно разрешила Ба. – А про твои вечерние концерты мы потом поговорим. И потом, сама подумай – ты теперь у нас такая дама, красавица, ухоженная. На работе тебя, сама говоришь, уважают. Ты давай бросай свои подростковые привычки. Прямо с сегодняшнего дня.
В проеме незакрытых входных дверей уже давно стоял вернувшийся Левушка. Он давился от смеха, но понимал, что испортить своим вмешательством происходящее в прихожей действо не имеет права. За разговорами все забыли, что часовая стрелка подходит к одиннадцати, поэтому Левушка тут же был отправлен за Пустоваловым.
Дальнейшие приятные хлопоты по накрыванию стола вряд ли заслуживают описания, потому что остаются годами неизменными в любом доме и в любой компании, не исключение и наша. Так же одинаково, независимо от пола, возраста, взглядов, убеждений и материального достатка, в двенадцать ночи все с одинаково умильными выражениями на лицах слушают всегда одними и теми же словами написанную речь генсека или президента (со времен ЦК КПСС ее лишь однажды нарушил, помнится, Борис Ельцин – и ни к чему хорошему это не привело), а затем одинаково суетятся вокруг бутылки, будь то «Мартини» или «Советское шампанское». Потом мечут с тарелок от века неизменные салаты «Оливье» и «Селедка под шубой» и вдумчиво разглядывают в телевизоре привычные физиономии одних и тех же певцов и юмористов. Более того, в первые полторы-две минуты каждого наступившего Нового года в огромной стране царит небывалое единомыслие: все думают о здоровье, счастье и удаче. В общем, учитывая вышеизложенное, сам приход Нового года в похожий на корабль дом номер 148, корпус 2 мы описывать не будем. Отметим только, забегая вперед, что этот год намеревался так удивительно изменить судьбу самого Дома и его обитателей, как они и вообразить себе не могли.
И перейдем непосредственно к тому моменту, который всегда наступает в новогоднюю ночь и в ту или иную сторону поворачивает ее идиллическое течение. С одной стороны, может быть, это не так уж и плохо: согласитесь, до утра купаться в умилительном сиропе улыбок и однообразных пожеланий было бы весьма утомительно. Но события такого рода превращают загадочную новогоднюю ночь во время откровений и прозрений, когда подвыпившим приятелям и родственникам вдруг, к примеру, открывается момент истины… Хотя, отдадим должное мудрости бытия, наутро все увиденное и услышанное ночью может показаться не имевшим место, потому как чего не бывает по пьяной лавочке. И это тоже порой к лучшему.
В нашем случае момент истины наступил тогда, когда черт дернул Германа Ивановича провозгласить четвертый или пятый тост – за Женечку. Конечно, он собирался сделать это гораздо раньше, у него язык так и чесался. Но ведь сначала полагалось – за уходящий год, потом за Новый, потом за здоровье, потом за присутствующих здесь дам. И вот тут-то опытный лектор Мокроносов воспользовался логической цепочкой и, опрокинув бокал полезного для сердца сухого красного, тут же налил следующий (Галина и Пустовалов аккуратно «соответствовали» неполезной водочкой) и провозгласил очень удачно и к месту тост за дам отсутствующих. То есть за Женю.
Он с увлечением произнес недавно отрепетированный перед Ба текст про одиночество, смысл жизни и заслуженную награду. Ба напряглась, предчувствуя неладное. Галина с Пустоваловым, наоборот, расслабились, поняв, что конец выступления где-то за горами. Они перемигнулись, тяпнули по рюмочке, и Галина под шумок налила по новой порции. И когда Герман Иванович, вдохновляясь собственным красноречием, перешел к своим мечтам о будущем жизнеустройстве, Левушка вдруг вскочил, опрокинув свой бокал. Он с ненавистью посмотрел на оратора, открыл рот, чтобы что-то сказать, но махнул рукой и неуклюже выскочил из-за стола, при этом зацепился за скатерть, едва не уронив еще несколько бокалов и тарелок, и, бормоча что-то нечленораздельное, вылетел из комнаты.
Герман Иванович остался стоять с открытым ртом, Ба смотрела на дверь, с грохотом захлопнувшуюся за внуком, а все пропустившие и оттого ничего не понимающие Галина и Пустовалов – на нее. Ба настороженно прислушивалась… но входная дверь, слава богу, не хлопнула. Стало быть, бунтарь остался дома, и Ба вздохнула с облегчением.
– А я сегодня ездил квартиру смотреть, которую мне предлагают… – нашел новую тему для беседы Пустовалов, благоразумно решив таким образом разрядить напряжение.
– И как? – живо заинтересовалась Ба.
– Да так себе. Вообще-то, ужас, честно говоря. Барак, одна комната с перегородкой. Крыша протекает. Батареи, ванна – все ржавое… – Пустовалов сморщился и покачал головой.
– А я завтра поеду смотреть. Высплюсь и поеду, эта дамочка обещала за мной на своей машине заехать, – похвасталась Галина. – Уж мне-то они что попало не всучат, менялы хреновы… То есть извиняюсь, конечно.
– Галина, ты мне объясни, пожалуйста, непонятливой, чем тебе здесь плохо? – повернулась к ней Ба. – Я тебе жить мешаю? Ну, ради бога, отстану от тебя, живи, как знаешь, я же по-соседски, не чужие люди.
– Нет, я что… – смешалась Галина, еще недавно грозившая Елизавете Владимировне «назло переехать». – Я спасибо… Ко мне там со всем уважением. И даже консул один раз… Это, конечно, не кондукторшей горбатиться в их сраном трамвпарке! То есть опять извиняюсь.
– Да ладно, – устало махнула рукой Ба.
– Соседи, кстати, там какие-то криминальные, – вспомнил Пустовалов. – Такие разбойничьи рожи – готовая портретная зарисовка. Один весь в татуировках…
– Какой кошмар! – немедленно забыв о неприятном инциденте с Левушкой, испугался Герман Иванович. – Я ведь тоже, признаться, завтра обещал поехать посмотреть. Как я и просил, аналогичная по площади, поближе к педагогическому университету, чтоб не ездить через весь город.
– Почему к педагогическому? – не поняла Ба. – Если мне не изменяет память, вы, Герман Иванович, вот уже пятьдесят лет работаете в УрГУ? Отсюда десять минут пешком, если по дворам.
– Да… – Герман Иванович смутился и пояснил, оглянувшись на дверь, за которой скрылся Левушка. – Я для Женечки. Она ведь еще только поступила, первый курс… Только вот улица мне не внушает доверия – Вторая Загородная. Галина Павловна, вы не слышали, где такая, вы же лучше нас всех знаете город?
– Загородная? Вторая? – переспросила Галина и хихикнула. – За городом, наверное. В этой дыре трамваи не ходят, а то бы я знала. Будете там грибы собирать под балконом.
Герман Иванович окончательно пригорюнился и не обратил ни малейшего внимания на то, что Пустовалов заботливо долил в его бокал вина, а Галина добавила в его тарелку копченой колбаски и салата.
– Что ни говорите, а уезжать из этого дома, конечно, жаль, – вздохнул Герман Иванович. – Мы, можно сказать, одна семья, как вы правильно сформулировали, уважаемая Елизавета Владимировна, не чужие люди. Да и знакомы мы с вами сколько лет?
– Левушке девятнадцать, значит, почти двадцать лет назад я сюда переехала, – подсчитала Ба. – Вы послушайте меня, пожалуйста, у меня очень важное сообщение.
И Ба, не раскрывая своего источника информации, дабы не рассердить случайно Галину, передала разговор с адвокатом Колесовым.
– А раз наш дом ни по какому плану сносить не будут, значит, мы и переезжать не обязаны! – торжествующе подвела итог она и обвела глазами собравшихся, ожидая реакции на преподнесенный им подарок. – Давайте будем бороться!
– Во-во-во!!! Пугачиха!!! – завопила вдруг Галина так, что некстати задумавшийся Пустовалов вздрогнул и уронил на пол вилку. – Юбка-то, юбка! Бли-ин! Гляньте! По самое не могу! Пенсионерка ведь, как и я, а едва жопа прикрыта! То есть извиняюсь.
– Ничего, пожалуйста, на здоровье, – вдруг любезно отозвался Пустовалов, который как раз в этот момент, пыхтя, вылез из-под стола. – Великая Раневская, помнится, удивлялась, когда ее упрекали за это слово: как так, говорит – жопа есть, а слова такого нет?
Наверное, таким образом он решил изящно расквитаться за свой испуг и уроненную вилку, за которой пришлось лезть под стол. Но Галина юмора не уловила и только согласно кивнула, а Ба и Герман Иванович были заняты своими мыслями и тонкостей словесной дуэли не оценили.
– Надо бороться! – повторила Ба и посмотрела на Германа Ивановича, поскольку Пустовалов и Галина были заняты собой, вилкой и мини-балахоном Аллы Борисовны, который в ширину был значительно больше, чем в длину. – Если надо – идти в суд!
– Борьба – не моя стихия, вы же знаете, уважаемая Елизавета Владимировна, – осторожно начал Герман Иванович. – Еще Карл Маркс подвергал резкой критике отождествление силы и права, но, к великому сожалению, так оно было, так оно и есть на самом деле, а при капиталистической формации, которую мы имеем на сегодняшний день, тем паче. У них сила – значит, у них и право, мы ничего не докажем, и только подвергнем себя необоснованному риску.
– Герман Иванович, от вас ли я это слышу? – возмутилась Ба. – Не ваш ли любимый Карл Маркс призывал в борьбе отстаивать свои убеждения и сам тому являл пример? Зачем же тогда столько лет лицемерно творить себе кумира, чтобы при первой же опасности капитулировать, им же и прикрываясь? – От волнения она неожиданно заговорила возвышенно.
– Это вульгарное понимание идей марксизма! – тоже вспылил Герман Иванович. – То есть это вообще не имеет к теории Маркса никакого отношения, при всем моем уважении к вам, Елизавета Владимировна! Теоретические воззрения – одно, а реальная жизнь – совершенно другое. Это… это… – Он с трудом подобрал слово и припечатал: – Некорректно!
– Браво! – зааплодировал Пустовалов. И поскольку спорщики воззрились на него с одинаковым негодованием, то он, слегка струсив, повернулся к Галине. – Учитесь отстаивать свое мнение, Галина Павловна!
Но подвыпившая и уставшая за день Галина уже задремала, прикорнув между тарелками, поэтому Пустовалову ничего не оставалось, как добавить:
– Извините…
Одним словом, с этого момента вечер уверенно пошел наперекосяк. Поэтому гости сочли за лучшее откланяться, да и время уже подходило к половине второго. Герман Иванович удалился с видом обиженного в лучших чувствах человека, и Ба поняла, что завтра ей предстоит первой мириться и заглаживать вину. Ничего, с нее корона не упадет. Что и говорить, она была не права. Нельзя задевать человека за живое, даже если это живое – «Классическая марксистская теория в интерпретации современной философской мысли»… А Пустовалову пришлось транспортировать домой Галину, которая упиралась спросонья и требовала продолжения банкета.
– Убрался наконец-то? – заглянул в гостиную Левушка. – Теперь хоть поесть спокойно можно человеку в Новый год?
– Зря ты так, Левушка, – вяло укорила его Ба. – Оба мы с тобой хороши. Набросились на бедного Германа Ивановича.
– Бедный… – проворчал Левушка. – Сто лет в обед, а туда же, за девочками. Гадость какая!
– Я тебе уже говорила, Лев, – вдруг неожиданно твердо отрезала Ба, – что недостойно попрекать человека его возрастом. Так же, как и национальностью. Так можно слишком далеко зайти. К тому же я, как ты знаешь, намного старше Германа Ивановича, и мне сто лет исполнится гораздо раньше, чем ему. Что прикажешь делать? Уже теперь ложиться и помирать?
Левушка, испуганный небывалым, давно не слыханным обращением «Лев», немедленно пошел на попятную. Он подсел к Ба, прижался, обнял ее за плечи, вдруг остро, до мгновенно подступивших слез, удивившись невесомой хрупкости оказавшихся под рукой косточек, и прошептал:
– Булечка, прости меня! Ты самая молодая, самая хорошая! Ну хочешь, я завтра перед ним извинюсь? Или сейчас прямо? А? Ну я больше не буду, правда!
Ба улыбнулась в ответ на это совершенно детское «больше не буду» и поцеловала внука в щеку. Если бы он знал, как она его понимает! И его мучения, и его нерешительность, и счастье, которое он испытывает, даже когда чувствует, как ему кажется, лишь боль и ревность! «Я тоже в твои годы…» – могла бы сказать Ба. Но она никогда так не говорила. Эта фраза была слишком расхожей и слишком глупой, и разве нынешним молодым интересно, что делали нынешние старики в их годы? Внуки свято уверены, что их дедушки и бабушки и молодыми-то никогда не были, а жизнь именно с них, внуков, и начинается. К тому же в дверь вдруг тихонько постучали, и минуту спустя удивленный Левушка вернулся в комнату с Пустоваловым.
– Вы еще не легли спать? – отчего-то шепотом спросил он, хотя все обитатели квартиры были налицо и, стало быть, никого разбудить он не мог. – Я ведь забыл вам подарок вручить. Готовился-готовился – и забыл. Я вам благодарен очень, Елизавета Владимировна, за все, что вы для меня сделали! И за выставку, и за котлеты, и за то, что поговорили со мной тогда… Мне это очень… В общем, вот!
Смутившись, художник замолчал и достал из-за спины рисунок в простой деревянной раме. Ба ахнула. На картине был изображен их Дом. Но скошенные, резкие линии фасада, прогнувшиеся под ветром антенны и оконные рамы, вдруг из самых обычных прямоугольных ставшие круглыми иллюминаторами, не оставляли сомнений – Дом двигался, плыл, как настоящий корабль. Земли не было видно. Сытые скучные голуби превратились в резко пикирующих стремительных чаек. Вместо волн было тревожно-синее небо со стремительно летящими облаками, а стайка сушившихся на веревке пеленок и простыней так же несомненно превратилась в ликующие, рвущиеся от ветра паруса.
– Вам… нравится? – встревоженно спросил Пустовалов, так и не дождавшись ни слова.
Но Ба и Левушка только одинаково закивали головами, не в силах оторвать взгляды от рисунка. Спать все немедленно расхотели и, водрузив картину посреди стола, решили пить чай с тортом, до которого в прошлый раз дело так и не дошло. Торт был вкусным, чай – крепким и ароматным, беседа на сей раз – приятной и неопасной для всех участников. Алексей Николаевич таял от комплиментов, как кремовая роза на его тарелке, Ба и Левушка неустанно и совершенно искренне восхищались подарком. Но потом Ба допустила роковую ошибку – видно, ночь такая была неудачная.
– Алексей Николаевич, а та картина, про которую вы мне рассказывали в прошлый раз – где лето и ротонда, – помните? Вы ее написали?
– Нет, – помотал головой сразу погрустневший Пустовалов. – Не получается. Все кажется: вот-вот… А не дается. И бросить не могу, сам не знаю почему. Всю душу она мне вынула.
– Да… – вздохнула Ба. – А знаете что? Я только сейчас подумала… Давайте Женю попросим вам позировать. Она милая девочка, очень приятная. Вы ее не видели? Она приедет на днях, она будет временно жить у Германа Ивановича, и мы попросим ее вам помочь. Вам же нужна юная невеста, которая от счастья не идет по земле, а летит в небесах? Женя – именно то, что вам нужно. Я думаю, она нам не откажет, хотя, конечно, у нее сессия и работа…
Увлеченные блестящей идеей, Елизавета Владимировна и Пустовалов обсуждали детали – и выпустили из поля зрения Левушку. Он сидел очень прямо и как-то странно, исподлобья, смотрел в телевизор, который, кстати, Ба выключила немедленно после ухода гостей. Но полчаса спустя, проводив Пустовалова и вернувшись в комнату, она застала любимого внука в форменной истерике. Он бегал по комнате, роняя стулья и запинаясь за ковер, размахивал руками, плакал и кричал ей какую-то обидную чепуху, на которую мудрая Ба, конечно же, и не думала обижаться. Дождавшись, когда Левушка прокричится, набегается и рухнет лицом вниз на диван, всхлипывая в подушку, она подсела к нему. Гладила по спине (внук пару раз дернулся возмущенно, стряхивая ее руку, потом затих), улыбалась, молчала.
– Ты не понимаешь, не понимаешь! – отчаянно бормотал в подушку Левушка. – Вы все не понимаете! Я… А ты… Позировать!.. Невеста!..
Когда всхлипывания стали реже и Левушка, сев на диване, принялся по-детски вытирать покрасневшие глаза и распухший мокрый нос кулаками, Ба извлекла из кармана платок, вручила его внуку и сказала торжественно:
– Я в твои годы…
Изумленный внук даже всхлипывать перестал – Ба удалось его удивить второй раз за вечер.
– Мне как раз тоже было девятнадцать. Нет, я не ревела, как ты. Но тоже была зима. И ночь. Не новогодняя. И я точно знала – моя жизнь кончилась. Я любила одного человека… Нет, ты слушай, не спрашивай. Он был архитектор, строил дома. Однажды он пришел к нам в школу, в клуб интернациональной дружбы, рассказать о своей работе. Я тогда была смешная: с толстой косой, как вот у Жени, лицо круглое, глаза круглые – я тогда всему удивлялась, щеки круглые… Разве что ямочки на щеках, а так… В общем, я в него влюбилась, как и положено, с первого взгляда. Он был взрослый, талантливый, как сейчас говорят, успешный, даже знаменитый, да-да. Я – девчонка, ребенок. А он – мужчина. Из другой жизни, из взрослой и непонятной, где нет тетрадок, двоек, экзаменов, учителей и учеников. Но странно – он тоже меня заметил. Не знаю, почему. Он потом говорил, что больно уж круглыми глазами я на него смотрела, трудно было не обратить внимания на такую дурочку…
Ба вздохнула и помолчала, но Левушка не задавал вопросов. Он вообще боялся пошевелиться и сидел, затаив дыхание.
– В общем, он пришел к нам в школу на выпускной, и утром я пошла гулять не с ребятами, а с ним. Ты не понимаешь, тогда это было… немыслимо. Это было нарушением всех правил. И то, что мы полюбили друг друга, тоже было нарушением правил. Опасным нарушением. Он был старше меня на семнадцать лет, вдобавок ко всему немец, приехал из Германии. Тогда много немецких архитекторов у нас в Свердловске работали. Уралмаш строили, Городок чекистов, гостиницу «Исеть», стадион «Динамо», главпочтамт. Весь город был одной большой стройкой. Два года я была счастлива так, что земли под собой не чувствовала. Я летала! Точно как та девочка, которую Алексей Николаевич хочет нарисовать. Два года. А потом… Незадолго до войны ему пришлось уехать. Он звал меня с собой. Он не понимал – если я люблю, то почему отказываюсь уехать с ним. Говорил, что я здесь погибну. Но я была комсомолкой. Я ему не верила. Я не могла предать родину, а уехать – значит предать. Тогда мы так думали. К тому же в Германии, в его Германии, уже были фашисты. Я не поехала. Мы больше никогда не виделись.
Ба опять замолчала, глядя перед собой. Левушка немедленно и очень живо представил девочку Лизу девятнадцати лет, отчего-то очень похожую на Женю, с такой же косой, неведомого немецкого архитектора, подозрительно похожего на него самого, на Левушку, только постарше… Они прощаются навсегда… И у него опять сильно защипало в носу.
– Любить не больно, Левушка, – вдруг сказала Ба. – Даже потом, после любви. Больно, если сам от любви отказался. Это не заживает. Никогда.
– Я не откажусь! – с неожиданной для себя горячностью пообещал Левушка. – Она приедет, и я ей скажу. Знаешь что, Ба? А я стихи написал.
– Ну и молодец, – почему-то ничуть не удивившись, вздохнула Ба. И, как маленького, погладила его по голове.
