Текст книги "Куда уж хуже. Реквием заговорщикам"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава девятая
Двое в камере

На завтрак были вареники с вишней, холодная курица и фрукты. Сидя за большим, накрытым белой скатертью столом в залитой солнечным светом комнате и слушая пение птиц за окнами, не хотелось верить в существование какого-то там подземного аэродрома, плана истребления сотни чиновников и государственный переворот в целом. Это как-то не вязалось с лесным воздухом, тишиной и смешливой легкомысленной Катей, прислуживающей нам за столом и с надеждой поглядывающей в окна на расположенный рядом с домом корт. Там ее наверняка ждет какой-нибудь парень, с которым она сначала, может, и поиграет в теннис, а потом начнутся совсем другие забавы, имя которым – любовь.

Я вдруг вспомнила поцелуи Паши. С чего бы это? Но быстро отогнала от себя недостойные мысли. Мне и так было стыдно за вчерашний день. Наступившее утро будет другим. Совершенно. В моей голове зрел план, как выманить из дома Рюрика этих зверей – ротвейлеров.

Я сказала Павлу, что пора бы нам наведаться на кухню, чтобы посмотреть, что собой представляет данное заведение.

– Тебе не кажется, что ты совершенно забыла о твоих телохранителях?

– Да нет, это они, похоже, забыли о нас. Смотри, машина стоит, а их нет. Наверно, они в столовой. Тем более нам пора туда сходить. Восемь часов, вполне возможно, что они там завтракают.

Всего восемь часов? Я и сама удивилась тому, что так рано. Казалось, время остановилось. Ведь мы так долго беседовали с Павлом в спальне, все выясняли отношения… Значит, проснулись часов в пять-шесть. Вот что значит обладать повышенным (или даже патологическим) чувством ответственности.

Катя объяснила нам, как найти столовую, и мы пошли в сторону центральной аллеи. Минут через десять мы уже подходили к двухэтажному белоснежному зданию с огромными, почти во всю стену, окнами, вокруг которого воздух напитался запахами подгоревшего молока, вареной капусты и почему-то мужского одеколона. Все ясно: сюда ходят в основном холостые мужчины. Такие, как Паша, например, которого мы встретили уже выходящим из дверей столовой.

– Доброе утро. – Он подмигнул мне, и я чуть не прожгла его выразительным, почти смертоносным взглядом. – Вас что же, Катя не покормила?

– Покормила, – ответил за меня Павел и крепко схватил за локоть, боясь, очевидно, что я снова могу уйти с этим типом в неизвестном направлении. – Мы сюда на экскурсию.

– Ваши мужики там третью порцию каши добивают.

– Вот пусть и добивают.

Мы поднялись на второй этаж, вошли в просторный и прохладный от нескольких работающих кондиционеров зал и действительно увидели молчаливо уминающих третий (а может, и пятый) завтрак Сергея и Андрея.

– Ты хоть раз слышал, чтобы они разговаривали? – спросила я Павла, усаживаясь за столик и наблюдая за остальными посетителями.

– Им за это деньги не платят.

– А за что им платят деньги?

– За твою сохранность. Они водят машину, дерутся, умеют убивать, но не умеют думать. Это машины. Роботы.

– Что же это они меня не сопровождали, когда я поднималась к Рюрику. И когда уходила от него через окно.

Я бы могла во многом упрекнуть своих горе-телохранителей, но вдруг подумала: а что, если они повсюду ходили за мной следом и в курсе всех моих вчерашних похождений? Да и не только моих! А если они…

Все мои мысли на этот счет улетучились, когда я приблизилась к ним и всмотрелась в их лица. По их выражению я поняла, что ребята находятся на заслуженном отдыхе. Никуда они, конечно, не ходили, ни за кем не наблюдали, никого не охраняли. Парни РАССЛАБИЛИСЬ.

– Значит, так. – Я села напротив них и взглянула им в глаза. Какие же они были смешные – огромные, тупые, с застывшими в руках ложками, наполненными желтой молочной пшенной кашей. – Я сейчас же связываюсь с Василием Федоровичем. Вы совершенно не работаете. Вам нужна замена. Вас сюда прислали не отдыхать, а работать. И если я женщина, это еще не говорит о том, что со мной такие штучки пройдут. Так что доедайте свою кашу и валите отсюда, да поскорее. Все понятно?

Сергей положил на стол ложку и даже встал.

– Вы только скажите, что делать, и все будет в ажуре. Вроде никто не стрелял… – он пожал плечами.

– Тогда так… – Я заметила боковым зрением, как Андрей спрятал руку с бутербродом под стол. Нет, все-таки русских людей уже не исправить: дармовой хлеб слаще, да и вообще несчитанное угощение надо есть впрок, до отвала. – Потихоньку стащите из столовой килограммов десять свежего мяса. Сами раздобудьте пакеты, сложите все это и несите к нашему дому. На все про все – полчаса. Хватит?

– Хватит.

Мы ушли.

– Ты будешь разбрасывать мясо вокруг дома Рюрика?

– Ты угадал. По цепочке, чтобы заманить их в лес, да там и пристрелить.

С лирикой надо было кончать. Дачный дурман уже и так сделал свое дело, бросив меня в объятия местного Казановы. Пора было приступать к осуществлению НАШЕГО плана. Через полчаса действительно принесли мясо, и мы с Павлом, стараясь, чтобы нас не заметила бегающая по корту Катя, принялись нарезать его небольшими кусками, чтобы потом выложить из них смертельную тропу ротвейлерам. Хорошенько отмыв разделочные доски и ножи от крови, мы с помощью Сергея дотащили тяжелые пакеты до дома Рюрика и разложили мясо по земле кратчайшим отрезком от крыльца до леса.

Сначала надо было выманить Шитова, того самого мерзкого старикашку, который впускал меня сюда вчера и отчитал за то, что я так много времени отняла у его хозяина. Кто был этот старик и почему именно он находился рядом с Рюриком – тоже оставалось загадкой, как, впрочем, и многое другое.

– Я пойду сама и заставлю его выйти на крыльцо. Вот увидишь, он выйдет с собаками на поводках. Он с ними не расстается.

– Неужели это вся охрана такого могущественного человека, как Рюрик?

– Не уверена. Возможно, в доме есть еще люди, которых мы не видим. Или та же сигнализация, ток… Да мало ли средств для того, чтобы остановить непрошеных гостей?

– Будь осторожна. – Павел стоял в кустах наготове, сжимая в руке пистолет с глушителем. – Как только я уложу всех собак, сразу поднимусь к тебе.

Я двинулась по направлению к дому. И чем ближе к нему я была, тем холоднее мне становилось. Наверно, это происходило от страха. Грандиозность происходящего давила на меня грузом ответственности и мешала соображать. Ведь если окажется, что в доме вооруженная мощная охрана, план с собаками провалится и нас схватят…

И снова, как пару дней назад, меня охватило ощущение нереальности происходящего. Я была словно пьяная. Я не понимала, ПОЧЕМУ Рюрик живет на даче и возле крыльца нет ни одного человека. Почему меня никто не остановил, когда я взошла и постучала в дверь. Послышался звериный рык. Затем шарканье, дверь распахнулась, словно и не была заперта, и с десяток лающих псов бросились на меня. Шитов едва их сдерживал.

– Что вы все ходите?! – закричал он, но его голос потонул в громком лае ротвейлеров.

– К вам приехали какие-то люди, они ждут вас у ворот. Охрана их не пускает! – орала я изо всех сил, холодея при мысли, что эти злобные твари сейчас сорвутся со своих поводков и бросятся на меня, чтобы растерзать. Не зря же в Англии эту породу собак строго-настрого запретили.

– Какие еще люди? Мы никого не ждем. А если бы кто и приехал, то я увидел бы это на своих экранах…

– Там что-то с электричеством, авария на подстанции… Они ждут вас, – сказала я и, махнув рукой, словно бы говоря: хотите верьте – хотите нет, пошла в сторону леса. На наше счастье, Шитов стал спускаться с крыльца, ведомый собаками, которые прямо-таки рвались у него из рук. Я чувствовала всем своим существом их влажное, хриплое рычание. Когда же они почуяли мясо, Шитов дернулся всем корпусом за сворой, пожирающей и вырывающей друг у друга куски, и чуть было не упал. Я достала из сумки газовый баллончик и несколько раз прыснула ему в его желтое, похожее на пасхальное яйцо лицо. Он зажмурил глаза, захрипел и повалился на землю. Пальцы на его руке разжались, он отпустил поводки, и собаки понеслись по рассчитанному нами отрезку в кусты, где их поджидала еще одна порция угощения. Слыша глухие выстрелы (один, два, три четыре… восемь, девять…), я подумала тогда, что ничего бы этого не случилось, корми Шитов своих собак получше. Не зря же говорят – скупой платит дважды.

* * *

Когда все стихло, я ухватила старика за воротник пиджака и, постоянно оглядываясь, не видит ли нас кто-нибудь, оттащила его безжизненное тело в лес, где Павел уже сгребал в кучу тяжелые окровавленные трупы ротвейлеров. Он отцепил с каждого ошейника поводок и сложил их в освободившийся от мяса пакет. Действовал Павел быстро, уверенно, движения были ловкими, а лицо при этом оставалось совершенно бесстрастным. Я поняла, зачем ему понадобились поводки: при необходимости их можно было использовать вместо веревок. Да и вообще вещь полезная для экстремальных ситуаций. Увидев меня, он бросился ко мне на помощь. Уложив Шитова рядом с собаками, он достал два поводка и крепко связал ему руки и ноги.

Мы осмотрелись: на небольшом пространстве между елями и соснами не осталось и следа после кровавого побоища – настолько хорошо все было замаскировано. В лесу снова воцарилась тишина.

Мы привели себя в порядок и не спеша двинулись к дому. Поднялись на крыльцо. Дверь была распахнута. Мы вошли и прислушались. Ни единого звука. Какая там охрана?! Я повела Павла наверх, в комнату Рюрика. Остановившись перед дверью, я перевела дыхание и решительно постучала. Никакого ответа. Тогда я взялась за ручку и открыла дверь. Комната была пуста. На инвалидном кресле лежал скомканный ЧЕРНЫЙ плед.

…Мы обшарили каждый сантиметр двухэтажного дома, заглянув даже в ванную комнату и туалет, но не встретили ни единого живого существа.

В комнате Рюрика мы перерыли все папки с бумагами, но ничего, кроме воззваний, оппозиционной литературы и вороха газет, не нашли. Были еще, правда, письма. Пробежав глазами одно из них, я поняла, что это пишет такой же сдвинутый на политике, одержимый человек, предлагающий свою помощь, а конкретно – пасеку и два миллиона рублей народному движению «Россия». Павлу попалось письмо совершенно другого характера. Писала какая-то ненормальная двадцати лет от роду, объяснялась в любви Рюрику, восхищалась его красотой, умом и страстно желала родить от него ребенка. «Меня возбуждает ваша инвалидная коляска, ваши очки и белые руки. Мне больше всего на свете хочется их поцеловать…» И все в таком духе. Побывали мы и в вонючей, с застоявшимся затхлым воздухом комнате Шитова. Здесь вообще пахло смертью.

И вдруг я уставилась на стену, на которой висело большое овальное зеркало. (Это все в комнате Шитова.) Под ним на стеклянной полочке я заметила покрытый пылью колпачок от губной помады. Я взяла его в руки и принюхалась. Пахло старым собачьим жиром. Интересно бы посмотреть на женщину, которая оставила здесь этот характерный предмет. К кому она приходила: к Шитову или Рюрику? И вообще интересно, были ли у Рюрика женщины?

– Послушай, ты, агент ФСБ, черт тебя подери. Неужели до сих пор личностью Рюрика никто не интересовался? Это же нонсенс. У нас любая выдающаяся личность на учете. А тут такое…

– У него наверняка есть нормальные имя и фамилия. Рюрик – это скорее всего партийная кличка.

– Но как вычислить, кто же он такой? Может, стоит поднять архивы столичных ортопедических клиник и поискать среди стоящих на учете инвалидов человека, похожего на Рюрика? Или затребовать информацию обо всех инвалидных колясках?

– Но для этого надо ехать в Москву, звонить Трапезникову…

– Это еще кто?

– Шеф, – сказал он и почему-то отвернулся от меня. Наверно, пожалел, что сказал.

– Правильно. Так и сделаем. А сейчас пора убираться отсюда. Никакого архива здесь нет. Ничего.

– Стой. Мы еще не были в подвале.

Мы снова оказались на первом этаже, зашли на кухню, где на плите кипел чайник (Павел его выключил скорее по инерции, чем по какой-либо другой причине), и, приподняв за кольцо две половые доски, сколоченные вместе, мы увидели погреб. Павел приказал мне держать крышку, а сам спустился вниз. Я ждала, что сейчас он скажет мне о каком-нибудь подземном ходе, но он вылез оттуда и заявил:

– Там только соленья. Бочки, банки…

Разве это было похоже на штаб? Смех, а не штаб.

– Погоди. – Я снова поднялась на второй этаж и дернула дверь, ведущую во вторую ванную комнату (всего их в доме было две, одна расположена над другой). Казалось бы, ванная как ванная.

Я услышала шаги позади себя. Вздрогнула. Но это был Павел.

– Ты что, решила помыться, смыть с себя тяжкие грехи?

– Да. И как только ты догадался. Смотри, мужчина, и отвечай на вопросы: отопление центральное?

– Судя по системе труб и батарей – да. И у нас в домике всегда в кране горячая вода, а никаких нагревательных приборов не видно.

Он уже понял, на что я намекаю. Дело в том, что почему-то именно в ЭТОЙ ванной комнате стоял так называемый титан – черный металлический цилиндр, снизу которого должна располагаться топка, куда закладывают дрова или уголь. Когда в топке раскаляются угли, то, соответственно, нагревается и вода в титане.

Я открыла створку – никакой решетки, ничего вообще похожего на топку. И вдруг часть цилиндра, как в фантастическом фильме, куда-то задвинулась, открывая вход в освещенный изнутри туннель.

Мы с Павлом переглянулись. Наконец-то появилось хотя бы нечто, напоминающее о сегодняшнем дне, о цивилизации, о достижениях техники… А то создавалось уже впечатление, что попали в деревенскую избу, а не в штаб лидера политического движения. Больного лидера больного движения.

– Я полезу первым, – сказал Павел.

– Да какая разница, полезай, я все равно за тобой…

Мы забрались внутрь титана (только в нем я поняла, насколько он по своим размерам отличается от стандартных – раза в два с половиной больше) и стали спускаться по узкой лестнице вниз.

– Если Рюрик пользуется этой лестницей, то он никакой не инвалид, – сказала я, чувствуя, как леденящий холод сковывает мое тело.

– Черт, да что же это такое? Самый настоящий ледник. Куда мы с тобой спускаемся?

Мы спрыгнули на площадку, пол которой был выложен белой плиткой, и оглянулись.

– Да здесь холодильник, – не унимался Павел, вертясь во все стороны и прикидывая, в какую из трех дверей, находящихся на равном расстоянии друг от друга, ему войти. Площадка была строго прямоугольной формы. Двери сделаны из светлого металла с прозрачными шарообразными ручками. Я подошла к одной из дверей и взялась за ручку. И тут раздался тонкий звуковой сигнал. Какое-то нервное пиликанье. Сразу стало нестерпимо страшно. Захотелось зажать уши и закрыть глаза, чтобы потом открыть их и оказаться на своем диване в городе Тарасове.

Павел схватил меня за руку и втащил в другую комнату, дверь которой он открыл без всяких последствий. За дверью оказался большой зал, стены которого были выложены черным кафелем. На потолке горели плоские круглые матовые лампы. В центре зала находился длинный овальный черный стол, совершенно пустой. Вокруг него стояли стильные металлические с черными кожаными сиденьями стулья. В самом конце стола мы увидели большое черное кожаное кресло.

– Похоже, это у них зал заседаний.

По обеим сторонам стола высились металлические стеллажи, забитые цветными папками, которые ровными рядами занимали все пространство от пола до потолка.

– А вот тебе и архив.

Пожалуй, самым ценным в этом зале заседаний был увеличенный портрет Рюрика. Только здесь он выглядел помоложе, поплотнее. Хотя волосы такие же, и те же очки, кресло… Интересно, когда он начинал сколачивать свою организацию, он был так же болен, как сейчас, или это был цветущий, пышущий здоровьем юноша?

Между тем звук разбуженной сигнализации, а именно так я бы охарактеризовала непрерывающийся пульсирующий, электронного происхождения писк, сопровождающий нашу экскурсию по залу, вдруг смолк.

Послышался топот бегущих ног, голоса, стены, казалось, затряслись…

– Это над головой? – спросила я у Павла с надеждой в голосе.

– Да нет, Танечка. Похоже, сработала сигнализация и сейчас нас схватят.

Я бросилась к портрету, благо это была увеличенная фотография без рамки, свернула его в трубочку и сунула себе за пазуху.

Распахнулась дверь, в зал ворвались люди в военной форме, схватили нас, надели наручники и вывели в коридор. Все произошло так быстро, что мы и очнуться не успели, как очутились в темной ледяной камере с голым цементным полом. Звякнул замок – нас заперли.

– Кто это? – я едва нашла в себе силы, чтобы произнести эти два слова.

– Люди Рюрика. Мы пропали, – оптимистично отозвался откуда-то из темноты Павел.

Глава десятая
Убийство под копирку

Мы сидели на холодном цементном полу уже несколько часов. Глаза постепенно привыкли к темноте, и теперь можно было разглядеть хотя бы друг друга, поскольку больше смотреть было не на что: одни голые стены да запертая дверь.

– Как ты думаешь, нас будут допрашивать или оставят здесь навсегда?

– Конечно, спросят, кто мы и откуда. А вдруг окажется, что они по ошибке схватили каких-нибудь важных птиц, что тогда?

– Не знаю, как ты, но я себя уж точно считаю важной птицей. Пусть греют хотя бы эти мысли перед смертью. Большего-то все равно нам не остается.

– Значит, наверху у них одни декорации… – все никак не мог успокоиться Павел.

– Плохо работаете, друзья мои, – подытожила я и прислонилась головой к его плечу. – Послушай, здесь так холодно, что я сейчас чих… – Я чихнула. Потом еще и еще. Не хватало только, чтобы я простыла. – Неужели под землей всегда так холодно?

– Как видишь.

– Да не вижу я ни черта. Я просто чувствую, словно изнутри покрываюсь инеем, как курица в морозилке.

– Ни слова о еде.

– Почему же? Давай поговорим. И что это приготовила нам сегодня Катя на обед?

– Я же тебя просил…

– А кто виноват, что мы здесь оказались? У вас под самым носом какая-то вшивая политическая банда заряжает ружья и заправляет топливом военные самолеты, а вы там у себя в кабинетах на компьютерах играете! – вдруг ни с того ни с сего заорала я на своего сокамерника.

– Не ори. Не глухой.

– Давай, открывай дверь. Как хочешь, так и открывай…

– Я тебе не волшебник. Это только ты пальцем можешь отпереть любой замок. Мне мой шеф про тебя рассказывал.

И тут я вспомнила, что моя сумка-то при мне. Я уже несколько часов сижу на ней, чтобы не застудиться на ледяном полу, и пытаюсь осмыслить происходящее, а подо мной в это время лежит связка отмычек!

Вскочив с пола, я открыла сумку и достала из нее звенящие колокольным звоном надежды ключи.

– Ну почему, почему ты раньше не напомнил мне об этом… Я же, дура, так растерялась, что забыла о них, – бормотала я, лихорадочно подбирая ключи. Наконец после пятой попытки в замке что-то щелкнуло, и дверь словно ожила под моими руками.

В глазах сразу вспыхнули огоньки, в носу защипало… Перед нами открылся длинный, освещенный желтым электрическим светом коридор.

– Для агента ФСБ ты слишком инертен, – буркнула я раздраженно, схватив Павла за руку и таща за собой туда, где свет казался мне ярче: меня инстинктивно тянуло к теплу.

– Куда ты меня тащишь?

– Наверх. Еще немного, и я схвачу воспаление легких. А мне сейчас нельзя болеть. Ни в коем случае.

Мы добежали до конца коридора. Я почему-то думала, что мы вернулись к тому месту, с которого и начались наши злоключения, то есть к туннелю-«титану», но ошиблась. Мы оказались в тупике, завершающемся массивной, ведущей вверх лестницей.

– Делать нечего, полезли наверх, – предложила я и, не дожидаясь ответа или каких-либо комментариев со стороны своего растерянного спутника, проворно взобралась на самый верх. А ведь это было достаточно высоко, метра три, не меньше.

– Послушай, что бы с нами ни случилось наверху, знай, что меня зовут Александр, – сказал вдруг Павел и, догнав меня на лестнице, схватил за руку.

– Знаешь, ты свои мелодраматические штучки оставь при себе, понятно? Мне совершенно безразлично, как тебя зовут. Сам понимаешь, – я уперлась ладонью в квадратный люк над головой и напряглась, – я-то тебя все равно буду звать Павлом. И вообще, помоги!

Было бы глупо предполагать, что подземный ход не заперт. Поэтому вновь в ход пошли мои драгоценные отмычки. Сидя в неудобном положении на лестнице и чувствуя на своем плече дыхание Павла, я, однако, начала согреваться. Отмычки нахально звенели, отдаваясь достаточно откровенным и громким эхом, как мне казалось, по всему туннелю, но не спешили воссоединяться с замком.

– Послушай, меня этот непрофессионализм просто бесит, – говорила я между тем. – Как это так? Оставили в камере, а сами, не спросив ничего и не сказав ни слова, ушли. Неужели им и в голову не пришло оставить рядом с камерой охранника? Или они у них все на полторы ставки?

Замок поддался случайно. Наступила тишина.

– А вот теперь мне почему-то страшно, – сказала я, бросая ключи в сумку. – Вдруг поднимемся, а там что-нибудь похуже?

– Да уж куда хуже, – сказал Павел, отодвигая меня и открывая тяжелый люк.

Свежий лесной воздух наполнил наши легкие до отказа. Над головами открылось черно-фиолетовое звездное небо с зеленоватыми контурами нависших еловых ветвей. Мы вылезли на землю и как можно быстрее захлопнули люк.

– Боже, как здесь хорошо… Какая же я дура, что не ценила этого… Павел, ты узнаешь это место?

– Разумеется. Это и есть то пустое пространство между четырьмя корпусами, которое образует самый центр свастики. Теперь хотя бы понятно, что этот центр символизирует.

– Ну и что же он символизирует? – Я присела на траву и принялась растирать замерзшие ноги.

– Вход в подземный туннель. Тебе помочь? – Он тоже начал растирать мне плечи и руки. Но, сказать по правде, теплее мне от этого не стало.

* * *

Они подошли так незаметно, что мы, занятые согреванием друг друга, оказались застигнутыми врасплох. Это были трое офицеров, как мне показалось, российской армии. И чего бы это им здесь делать? Неужели армия действительно раскололась? Как орех. Нет, как яйцо.

– Ваши документы.

– Помилуйте, какие документы в три часа ночи, – попыталась отшутиться я, но нас тотчас взяли под белы рученьки и снова куда-то повели.

Мне это, понятное дело, надоело. Все. С меня хватит. Собрав все свои силы, я развернулась и – как хорошо, что кто-то изобрел шорты! – резким ударом ноги заехала самому высокому из офицеров прямо в челюсть. Неожиданность – самое верное оружие женщины. Это я уже поняла давно. Конечно, разве мог предполагать рослый сильный мужчина в военной форме, что в эту тихую июльскую теплую ночь хрупкая девушка сломает ему челюсть своей пяткой?

Ну а дальше пошло, как обычно. Павел заломил руку другому офицеру и повалил его на траву, один неслабый удар – и офицер очнется только на рассвете. Третьего офицера мы уделали так, что сломанная челюсть показалась бы ему поцелуем любимой девушки.

Вытирая о траву руки, вымазанные кровью славных воинов нашей дорогой отчизны, я тяжело вздохнула. Когда-нибудь кончится этот день? И оставят ли нас в покое?

* * *

Мы постучали в дом. Заспанная Катя спросила:

– Кто там?

– Это мы. Открывай скорее. – Я, чуть не сбив ее с ног, бросилась в ванную. – Твои хозяева спят?

Я разговаривала с ней так, словно хотела подражать Маше. Но это была вынужденная мера. Я вовсе не собиралась обижать грубостью эту милую девушку. Просто не хотелось никаких вопросов, охов и ахов. Мне необходимо было вымыться, переодеться во все чистое, но главное – полежать с часок в горячей воде, чтобы окончательно не заболеть. Павел поднялся во вторую ванную.

– Стас дома, а Маши нет, – отвечала испуганная Катя.

– Надеюсь, с ней все нормально?

– Более чем, – ответила она так, что удивила меня. Что это еще за намеки?

– А где наши друзья? – спрашивала я уже из ванны, в которую с шумом набиралась горячая чудодейственная вода.

– А они спят в зимнем солярии.

– На нарах они будут у меня спать, – процедила я сквозь зубы, сама не понимая, отчего я на них так злюсь. Не могла же я взять их с собой в дом Рюрика.

– Как вы сказали, где они будут спать? – заглянула в ванную Катя, с удивлением глядя на меня и не веря в услышанное.

– В солярии так в солярии, – ответила я как ни в чем не бывало.

Катя оставила на полочке два чистых полотенца, кусок душистого мыла положила заботливо в мыльницу и даже отвинтила крышечку на флаконе с шампунем.

– Посиди со мной, – проговорила я уже с закрытыми глазами, делая слабый жест рукой, приглашающий девушку на маленький пуфик рядом с ванной. – Расскажи, как ты докатилась до такой жизни?

– О чем вы?

– Что ты делаешь здесь?

– Как что, работаю. Мне хорошо платят. Кроме того, это все-таки дача. Свежий воздух, теннис опять-таки…

– А почему ты не спрашиваешь, откуда мы вернулись? Неужели тебе, просто как человеку, все равно?

– Нет, почему… Но здесь это не принято.

– Что не принято?

– Интересоваться чем бы то ни было. Здесь каждый живет так, как считает нужным, и ни перед кем ни в чем не отчитывается.

– А как же дисциплина?

Я снова начала свою любимую словесную игру в вопросы, не имеющие на первый взгляд никакой связи друг с другом.

– Дисциплина организовывает, – отвечала Катя. – Без дисциплины никуда.

– Аэродром глубоко?

– Не знаю.

– Стас любит овсянку?

– Любит, да Маша возит его каждое утро пить горячий шоколад, она сама рассказывала. Но мне кажется, что она ездит в Москву совсем не за этим.

– Она передает записки в чашках из-под шоколада?

– Наверное. Думаю, что да. Не знаю.

– Ты видела Рюрика?

– Видела. Он очень болел.

Вдруг Катя как-то вся дернулась. Взялась за голову, словно острая боль пронзила ее. И я поняла, что по-своему, по-дилетантски, мне все же удалось ее загипнотизировать. Оказывается, у меня немного получается.

– Что с тобой? – спросила я как ни в чем не бывало, намыливая колено.

Катя поднялась и, озираясь по сторонам, недоуменно уставилась на меня.

– А что я здесь делала? Совсем с ума сошла. Неужели уснула?

– Да ты успокойся, просто устала за день… Что у нас сегодня на ужин?

– Рыба, – сказала она на выдохе. – Жареный свежий карп, лососина и картошка. Еще овощи и печенье с молоком. Если ваш друг захочет мяса, то есть ветчина и копченая говядина.

Катя ушла, опустив голову. Бедняжка, она не заслуживала такого обращения. Скорее всего она ничего особенного не знает. Ну, сказали ей, что она находится на территории военного объекта, так их сколько по всей стране… Закутавшись в махровый халат, я спустилась в столовую и села за накрытый стол. Павел в какой-то смешной зеленой пижаме (которую ему тоже, наверно, предложила сердобольная Катя) сидел перед тарелкой с дымящейся картошкой и терпеливо дожидался меня.

– Может, по сто граммов? – нерешительно предложил он.

– Не знаю… Давай пригласим Стаса, что ли… Все-таки находимся в его доме, целый день не виделись…

– Да, ты права. – Павел встал из-за стола и направился в спальню, где, по нашим предположениям, должен был находиться Стас.

Вернулся он оттуда какой-то странный. Сел за стол и сказал, что Стас отказался. Но когда Катя ушла на кухню за ветчиной, шепнул мне:

– В комнате никого нет.

– Нет так нет. Давай выпьем вдвоем.

Когда пришла Катя, мы предложили и ей. Но она отказалась. Выглядела она не лучшим образом. Я сказала, что сама уберу со стола, и отправила ее спать.

– Но ведь Катя говорила, что он здесь. Может, вышел куда?

– Нет. Я бы услышал. У меня знаешь какой слух… Давай его поищем.

– Ну что ты, в самом деле, он наверняка зашел к Кате и лежит себе спокойненько в ее постели. Понимать надо.

Павел пожал плечами. Против такого аргумента и возразить-то нечего.

Но когда мы после ужина вышли в коридор, Павел предложил заглянуть в комнату Маши. Просто так, на всякий случай.

И заглянули.

…Стас лежал на полу в Машиной комнате лицом вниз. С ножом в спине. Под ним расплылась кровавая лужа. Он выглядел абсолютно так же, как Вик, которого я застала в такой же страшной позе год назад. Мы в молчании смотрели на распростертое перед нами тело и не знали, что и подумать.

– Если мы сейчас уедем – а это просто необходимо сделать, пока с нами не совершили того же, что с НИМ, – то пострадает Катя. А мне ее жаль. Давай уберем тело.

– Может, позвать милицию?

– Какую еще милицию?

– Позвонить по телефону в Москву и сообщить…

– Навряд ли приедут ТЕ люди, которые нам нужны. Здесь все схвачено. Или можно сделать так – взять Катю с собой.

– Но нас не выпустят. У меня пропуск только на четверых.

– Значит, надо убрать тело.

– А что, если позвать Машу?

– И ты сможешь ее сейчас найти?

– Но я не могу оставить дочь Крысолова на съедение этим монстрам? Надо же ее как-то приводить в чувство и объяснить, что происходит…

Но не успела я договорить, как послышался звук открываемого замка. Мы вышли в коридор и увидели приближающееся к нам привидение – Машу в просторном светлом балахоне. Увидев нас, стоящих почти в темноте, она совершенно не испугалась.

– А-а, пришли? И где это вы все гуляете? У вас все хорошо?

– Нормально. – И вдруг она тихонько хохотнула: – Я поняла. Вы осуждаете меня за то, что я бегаю иногда к Пашке? Ерунда. Это не заслуживает внимания. Просто он такой веселый…

Да она же пьяна! Этого еще не хватало! Представив себе, как она в таком веселом состоянии воспримет смерть Стаса, я испугалась шума и крика. Маша была существом непредсказуемым, а потому рисковать не следовало.

– Мы тут с Павлом хотели предложить тебе одну прогулку…

– Какую еще? – Она качнулась и чуть не упала, успев вовремя схватиться за косяк двери.

– Возьмем Катю, тебя – Стаса не возьмем, он спит как убитый, – мы вдвоем, итого – четверо, и прямо сейчас махнем в Москву. Скоро рассвет. Люблю быструю езду на пустынном шоссе… Ты как, не против?

– Ха!.. У вас ничего не выйдет.

– Это почему же?

– А потому, что вас, да и меня тоже, не выпустят отсюда. Я уже потратила все свои пропуска.

– А у меня есть.

– А ребят своих здоровых, как медведи, возьмете?

– Возьмем. Один из них будет за рулем.

– Так мы не на «мерсе» поедем?

– Да какая тебе разница?

– Никакой. Поехали. Я согласна.

– Только тогда вам с Катей придется залечь прямо на самое дно машины. Ты согласна?

– Конечно. Катя-а! – заорала Маша на весь дом. Мне пришлось зажать ей рот рукой.

Прибежала Катя. Ее в который уже раз подняли с постели.

– Покажи, где солярий, нам надо разбудить Сергея с Андреем… Мы уезжаем…