Текст книги "Самая честная мошенница"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 7

На улице мягко светили фонари, размещенные по периметру стоянки. Вдоль дороги прогуливалась какая-то веселая компания парней и девчонок старшего школьного возраста. У каждого в руках – по двухлитровой бутылке пива, пакеты с чипсами. Потягивая пиво, молодые люди орали песню Глюкозы «Невеста».

Я прошла мимо, незаметно оценивая обстановку возле дома. На лавочке соседнего двора прикорнул плохо одетый мужчина, но кто знает, кто он на самом деле? По дороге проехала «Волга». Я напряглась, ожидая неожиданностей, и расслабилась только тогда, когда машина скрылась из виду.

Оказавшись в автомобиле, я расстегнула сумку с вещами и переоделась в черный обтягивающий костюм, подготовила маску с прорезями для глаз, отмычки, пустые диски, чтобы скинуть информацию с компьютера Михайловской. Проверила револьвер, к поясу пристегнула маленькую сумку с двумя дымовыми шашками и гранатой со слезоточивым газом. Это если придется отходить. Закончив приготовления, я поехала к детдому, где располагался офис «Защиты детского счастья». В эту минуту не было в мире водителя дисциплинированней меня. Невзирая на то, что дороги были почти пусты, я останавливалась перед каждым светофором, показывала все повороты и следила за скоростным режимом. Пусть лучше гаишники подумают, что я заклинилась на правилах, чем остановят и обыщут, сорвав тем самым плановое мероприятие.

Оставив машину перед соседним домом, я со спортивной сумкой на плече бодро зашагала по дорожке мимо кирпичного забора, отгораживающего территорию детдома от внешнего мира.

Вокруг забора росло множество кустов сирени, побеги клена, тополя. Словом, лесная чаща, да и только.

Я оглянулась и нырнула в просвет в кустах. Если кто увидит мой маневр, подумает, что девушке приспичило. В этом нет ничего подозрительного. В условиях суровой российской действительности платных туалетов днем с огнем не сыщешь, а бесплатные – везде. В кустах я натянула на голову маску, надела перчатки, прибор ночного видения, повесила на шею противогаз, пристегнула к предплечью нож в ножнах. Спрятав в кустах сумку, я побежала вдоль забора к месту, где массивное дерево своей кроной нависало прямо на кирпичную кладку. Президента благотворительной организации устраивало положение дел. Ей и в голову не приходило, что кто-то захочет проникнуть в детдом извне, поэтому даже самые элементарные меры безопасности отсутствовали.

Скрытая кроной большого дерева, я легко перемахнула через забор, приземлилась на другой стороне и побежала к административному корпусу, укрываясь в тени подстриженных кустов. Достигнув здания, я прижалась к обработанной гранитной крошкой зеленоватой поверхности стены и восстановила дыхание. Посмотрела наверх, на балконы. Насколько я помнила, путь на них лежал через коридоры на каждом этаже корпуса. В голове восстановился план здания. На первом этаже – комнаты для работы с детьми, медпункт, зубоврачебный и физиотерапевтический кабинеты, различного вида бытовки. На втором – администрация детдома, кабинеты, актовый зал, красный уголок. Третий этаж полностью занимала «Защита детского счастья». Как рассказывала Михайловская, этот корпус ее организация построила для детдома за свои деньги в прошлом году с соблюдением всех норм и стандартов. Через балконы шла лестница пожарного выхода. По ней я поднялась на балкон третьего этажа. Там вскрыла замок на двустворчатых дверях и прошла в коридор. Кабинет Михайловской располагался ближе всех к выходу. На двери простенькая сигнализация. Контакты срабатывали на размыкание.

Аккуратно перемкнув цепь, я вскрыла замок и вошла в кабинет. В такие моменты главное – запоминать все свои действия, чтобы потом уничтожить следы пребывания. Первым делом я осмотрела помещение, нашла за зеркальной нишей в стене сейф. В нем хранилась наличность – девяносто тысяч долларов и документы на усыновляемых детей. Закрыв сейф, я проверила ящики письменного стола, шкаф – ничего, что бы могло мне помочь в поисках Бурсовой.

Быстро установив прослушку и видеокамеры, которые я вкрутила в кронштейн, поддерживающий цветочную подставку на стене, – угол был выбран так, что камера передавала изображение рабочего стола президента благотворительной организации, – я включила компьютер Михайловской. Повезло, что его оснастили TV-тюнером. Задача прослушивания многократно упрощалась. Вставленное мной в тюнер миниатюрное принимающее устройство будет передавать информацию в компьютер на жесткий диск, а оттуда специальная программа Юзера сразу же начнет пересылать ее по Интернету на мой компьютер. Завтра Юзер установит в дополнение программу слежки за почтой объекта, и благодаря этому я буду получать копию каждого письма Михайловской. Скачав с жесткого диска всю имеющуюся информацию, я приступила к безопасному отходу. Выключив компьютер, я ретировалась из кабинета, закрыла дверь, восстановила сигнализацию.

Далее я обыскала кабинет с табличкой «Психолог Бурсова Роза Аркадьевна». После обыска у меня создалось впечатление, что кабинет основательно прибрали, в нем остались лишь книги по психологии да картинки с чернильными кляксами. Разочарованная, я двинулась к балкону. В полной тишине, нарушаемой лишь моим дыханием, на улице послышался звук двигателя легковой машины. Я аккуратно приблизилась к окошку и выглянула.

К административному зданию медленно подъехал черный джип. Из него выбрались пятеро крепких парней и по-деловому направились к центральному входу. Вышедший навстречу охранник безропотно пропустил ночных гостей внутрь. Хлопнула входная дверь. Раздались шаги, негромкий говор.

«Что за ночные визиты? – подумалось мне. – Уж не по мою ли душу?»

Но вошедшие не пошли наверх, а потоптались на первом этаже, потом их шаги стали стихать. С металлическим лязгом хлопнула еще одна дверь, и наступила тишина. Разбираемая любопытством, я пошла вниз. На первом этаже заглянула сквозь стеклянные двери в вестибюль. Охранник все еще стоял на крыльце и курил. Дверь в караульное помещение была открыта. Оттуда лился свет, и если был второй охранник, то он, скорее всего, спал. Я сняла с головы прибор ночного видения, запихала в сумку на поясе, застегнула «молнию» и, выхватив револьвер, пошла проверять двери. Лязг, который мне послышался, когда я была наверху, могла создавать только железная дверь. И я ее нашла. Это была дверь, ведущая в подвал, и ночные визитеры закрыли ее изнутри. В кармане на бедре у меня для таких случаев имелся достаточно мощный электромагнит с роликами из фторопласта для бесшумного скольжения по поверхностям. Им легко открывались бесприводные засовы, шпингалеты, крючки, а также повреждалась информация на магнитных носителях. Я быстро разобрала выключатель на стене, размотала тонкие гибкие провода, подключила электромагнит и легким движением открыла засов. Все действие произошло практически беззвучно. Пятнадцать секунд на уничтожение следов, и я уже кралась вниз по железной лестнице.

Пахло сырой землей и плесенью. Обогнув канализационный стояк, я вышла в слабо освещенный коридор. Дальше по коридору находились комнаты с железными дверями и круглыми окошками в них, напоминающие тюремные казематы. Третья дверь справа была открыта настежь. Там горел яркий свет и кто-то громко смеялся. Я бесшумно двинулась вперед.

– Давай, давай еще. Я скажу когда, – послышался мужской голос. Затем раздался глухой стук, возня и бульканье.

Я ускорила шаг, предчувствуя недоброе. Вместе со всплеском воды послышался взрыв веселья, затем кашель и охрипший женский голос:

– Я не знаю, где они. Это не я, правда!

– Так, Серега, ей понравилось купаться, – хохотнул неизвестный. Снова плеск воды и бульканье.

Рассчитывая на фактор внезапности, я ворвалась в помещение. Стоявший у двери верзила получил рукояткой револьвера по затылку и свалился на пол как подкошенный. Второго я вырубила ударом ноги в лицо. В комнате, кроме них, находились еще трое и жертва. Один из бандитов с коротко стриженными осветленными волосами держал несчастную женщину, опустив ее голову в бочку с водой. Этот тип моего появления даже и не заметил, увлеченный процессом. Зато двое других схватились за оружие, не реагируя на ствол в моей руке. В отчаянном прыжке я метнулась вперед – рукой с револьвером я ударила по руке бандита справа и сломала ему предплечье. Второй свободной рукой ухватила бандита слева за пистолет и своим револьвером съездила ему по башке. Второй, со сломанной рукой, тоже получил сначала подсечку, потом удар сверху по черепу. Лишь только когда эти двое, закатив глаза, рухнули к моим ногам, белобрысый обернулся и, бросив жертву, ринулся ко мне, выхватив из ножен здоровенный тесак.

– Стой, стреляю, – сказала я, поднимая револьвер.

Однако самоуверенный бандит посчитал себя быстрее пули, упал на пол, перекатился и молнией выбросил вперед руку с ножом, намереваясь ударить меня в грудь. Однако я ловко ушла в сторону и, перехватив руку с ножом, вывернула ее за спину бандита. Нож выпал из ослабевших пальцев белобрысого. Громила вскрикнул от боли, рванулся, но получил пинок в затылок, врезался в пол лицом и затих.

Стремглав я кинулась к жертве. Сунув руку в воду, я уцепила женщину за блузку и вытащила из воды. Это была пропавшая Бурсова. Несмотря на синяки, ссадины, кровоподтеки и синюшный цвет лица, я узнала ее. Роза порядочно наглоталась воды. Откашлявшись, она оттолкнула меня и отползла к стене.

– Роза Аркадьевна, меня ваш муж прислал, успокойтесь, – мягко сказала я, приближаясь к женщине. – Все уже позади. Все хорошо. Я друг.

Лицо Розы исказила гримаса ужаса, глаза распахнулись, и за доли секунды я поняла, что причина не во мне, а в том, что находилось сзади меня – немного левее. Именно в это место был направлен взгляд перепуганной женщины. Крутнувшись, я присела, заслоняя собой Бурсову. Раздался выстрел. В ответ я тоже нажала на курок, и бандит со сломанной челюстью, невероятно быстро очухавшийся после удара в лицо, завалился набок. Пуля попала в плечо. Блестящий «парабеллум» бандита упал на пол. От болевого шока верзила отключился.

Я убрала револьвер, вытащила из ножен нож и шагнула с ним к скорчившейся у стены Бурсовой.

– Нет! Не трогайте меня! – закричала женщина и попыталась отползти к выходу.

Изловчившись, я ухватила Розу за связанные руки, перерезала веревки и спокойно сказала:

– Думаю, Роза Аркадьевна, так будет удобнее. Повторяю, меня послал ваш муж, Олег. Помните такого?

– Олег? Что с ним? – Бурсова словно очнулась, услышав знакомое имя. В ее глазах, обращенных ко мне, стояли слезы.

– С ним все в порядке. Я доставлю вас к нему. Поднимайтесь. – Я подала ей руку.

Выстрелы наверняка привлекли внимание охраны, и теперь придется разбираться еще с ними. Встав с пола, Бурсова, хромая, бросилась в коридор. Я не ожидала от нее такой прыти.

– Эй, вы куда?! – Я рванула за ней, ухватила за шиворот. – Там опасно. Держитесь позади меня.

Однако Бурсова не слушалась. Охваченная каким-то неистовством, она подбежала к ближней камере, заглянула в окошко, а затем стала бить кулаками в дверь и дергать за ручку. Я пыталась удержать Розу, только в нее словно бесы вошли.

– Да вы с ума сошли! – Мне удалось прижать Бурсову к стене. – Прекратите сейчас же! Отсюда надо немедленно выбираться. Через минуту появится охрана, потом милиция. Не знаю, в чем вы замешаны, но, думаю, тут лучше не оставаться.

В ответ Бурсова бессильно расплакалась.

– Дети, я должна им помочь!

Догадавшись, я заглянула в окошко на двери. В камере, прямо на полу, сидела девчушка лет четырнадцати в полосатом халате. Ее бледное лицо было обращено прямо ко мне. Взгляд напряженный, испуганный.

– Что это значит? – повернулась я к Бурсовой.

– Это карцер, куда сажают провинившихся, – ответила Роза, давясь слезами.

– Ладно, хрен с ним, с временем, – буркнула я, доставая отмычки.

За минуту из «гестаповских» застенков, организованных в подвале, мне с помощью Бурсовой удалось высвободить пятерых подростков от одиннадцати до четырнадцати лет, трех девочек и двух мальчиков. Дети вели себя тихо. Со следами побоев они напоминали маленьких партизан, решивших стоять до конца.

– Вас никто больше не тронет, – всхлипывая, обещала им Бурсова. Закрытые в пыточном карцере бандиты стали ломиться в дверь, обещая нам ужасную, мучительную смерть. Их оружие, мобильники были сложены на полу в коридоре.

– Идите за мной и не высовывайтесь, – приказала я своей команде. – При возникновении опасности – сразу на пол.

– А куда мы идем? – спросила смуглая черноволосая девочка лет одиннадцати.

– В безопасное место, – пояснила я.

Встретивший нас в коридоре охранник, вооруженный дубинкой, от удивления разинул рот. Услышав выстрелы, он крадучись шел к двери. Мой костюм и маска с прорезями для глаз, а также револьвер произвели на него сильное впечатление. Я мягко отобрала у охранника дубинку и ударила мужчину в солнечное сплетение. Когда тот согнулся, перетянула служащего детдома еще сзади по шее, отправив в нокаут. Дети тоже кинулись бить охранника, но Бурсова отогнала их, объяснив, что сейчас не до этого.

Я первой вышла на крыльцо и, не раздумывая, метнула дубинку в бандита, дежурившего у джипа. Дубинка угодила ему в висок. От удара верзила отлетел и, словно мешок, сполз на асфальт.

– В джип! – скомандовала я Бурсовой и потом села за руль внедорожника. – Все, что ли?

– Все, – кивнула Бурсова.

Ключи торчали в замке зажигания. Двигатель завелся с полоборота. Я дала задний ход, развернулась с визгом покрышек и погнала авто прямо на въездные ворота, нажимая на сигнал.

Выскочивший из будки охранник, видя несущуюся на него машину, замахал руками, а затем бросился назад в сторожку. Створки ворот стали расходиться под действием включенного им электропривода. В образовавшийся проем джип прошел, но впритирку.

Я свернула и поехала прямо по пешеходной дорожке вдоль кустов.

– Мне надо кое-что забрать, – крикнула я и притормозила.

Выскочив из джипа, я ринулась в просвет, где в кустах была спрятана сумка. Подхватив ее, я быстро вернулась в машину.

– Что вы задумали? – спросила Бурсова, когда я выруливала на дорогу. Колеса джипа вырывали комья земли с газона. За машиной оставались две четкие борозды с рисунком протектора.

– Сейчас едем в больницу, – ответила я, стащив с лица маску, – оставляем детей в приемном покое. Скажу, чтобы зафиксировали побои. После везу вас к мужу и одновременно звоню знакомым в милицию, пусть подключатся к этому делу.

– Здесь милиция не поможет, – скорбно покачала головой Бурсова. – У Михайловской такие длинные руки, что вы не можете и представить. Меня она точно не оставит в живых. Я слишком много знаю.

– А мы ей руки укоротим, – с оптимизмом пообещала я. – Думаю представителям прессы будет очень интересно взглянуть на карцер, а милицию заинтересуют ваши показания.

– Это все туфта. Михайловская свалит все на главврача детдома, – с сомнением сказала Бурсова, оглядываясь на притихших на заднем сиденье детей. – Ростик, то есть Ростислав Пивоваров, главврач, с ней в доле. Но он не понимает, с кем связался. Михайловская кинет его в любой момент, а сама отмажется.

– Не отмажется. У меня есть план, – заверила я.

– Откуда Олег вас вообще откопал? – удивленно спросила Бурсова. – Он же с бандитами никогда не якшался.

– Я что, похожа на бандитку?

– Просто не знаю, к кому вас еще причислить, – пожала плечами Бурсова. – Вы же не из милиции?

– Нет. – Я набрала номер сотового Валерия Игнатьевича. Он долго не отвечал, потом наконец раздался его хриплый заспанный голос:

– Женя, два часа ночи. Я просто не знаю, что с тобой сделаю…

– Погодите ругаться, – перебила я и рассказала о случившемся в детском доме. – Я сейчас везу детей в больницу, чтобы зафиксировать побои. Пришлите кого-нибудь из своих сотрудников, чтобы их защитили. Уверена, они многое могут рассказать.

– Женя, меня из-за тебя точно с должности снимут, – вздохнул Валерий Игнатьевич. – Если все так, как ты говоришь, то мы вряд ли что-нибудь сможем сделать. Надо было действовать аккуратнее.

– По-другому не получилось, – ответила я, следя за дорогой. – Вот увидите, дело выйдет громким. Новые погоны вам гарантированы.

– Хм, погоны прапорщика и должность в аквариуме, – пробурчал недовольно Валерий Игнатьевич. – Ладно, помогу. Где наша не пропадала.

Отключив связь, я обратилась к детям:

– И за что вас, ребятки, бросили в застенки?

– Да ни за что, – ответил самый старший. В зеркало заднего вида хорошо было видно его лицо. Симпатичный, правильные черты лица, волевой подбородок, загорелая кожа и серые глубокие глаза. Когда я его освобождала из карцера, то подумала, что таким загорелым можно стать только на юге. Сейчас в полутемном салоне машины мальчишка вовсе смотрелся негром.

– Понимаете, ребята, если в милиции вы тоже будете так отвечать, то добром это не кончится. Вы что, хотите, чтобы ваши мучители вышли сухими из воды? – В этот момент мы ехали по проспекту Мира, залитому огнями и практически безлюдному. – Какими бы психами ни были ваши воспитатели и главврач Пивоваров, все равно должны быть причины, по которым вас туда заперли.

– Глеб, тебе что, трудно ответить? – спросила у паренька Бурсова с нажимом. – Человек для тебя старается.

– Ну мы с Серегой отказались работать, – нехотя признался Глеб, указав на своего соседа, вихрастого мальчишку тринадцати лет. – Ростик строит себе особняк, а нас там заставляет батрачить как негров. Там сейчас залили фундамент и возят кирпич. Мы вдвоем его разгружали и складывали. Прикиньте, в день разгрузить по две машины, а в каждой по две с половиной тысячи кирпичей. Еще перетаскай, сложи. Этот козел вываливать не разрешал, говорит, побьется, заставлял снимать каждую штуку. Вечером, к одиннадцати часам, мы еле до кровати доползали и все равно не успевали сделать норму. Перед сном нас еще и били. Ну я и говорю Сереге: «А пошли они все!..» Решили придуриться, что у нас солнечный удар. Для верности бобышек наелись, чтобы крышу снесло.

– Чего наелись? – не поняла Бурсова.

– Бобышек, – повторил Глеб, раздосадованный ее непонятливостью. – Такие колючие семечки растут, потом из них рогульки вылезают и к одежде цепляются.

– Это плоды череды обыкновенной, – пояснила я, потому что Бурсова все равно не могла понять, о чем ей говорят.

– Череда? И что будет, если их наесться? – хмуро спросила Роза. Ее огорчило собственное невежество.

– Это сильный галлюциноген, – бросила я.

– Мы наелись, стали глючить, словно у нас солнечный удар, а Ростик, падла, все равно догадался. Пивовара хрен прокатишь, – продолжал рассказ Глеб. – Приехал Проша со своими молодцами и ну нас лупцевать. Я думал, подохну. Потом в карцер на хлеб и воду. Мы с Серегой уже три дня парились. Проша сказал, что через неделю надо будет гидроизоляцию делать. Мы типа будем горячей смолой по такому пеклу мазать, прикиньте. Тогда уже и бобышек есть не придется. В прошлом году Васек мазал смолой крышу на гараже Пивовара, потерял сознание, упал и заработал несколько переломов. Крыши делать – это самое страшное.

– Лихо вам приходится, – сказала я и посоветовала: – Вы вот как мне сейчас рассказываете, так потом и в милиции расскажите.

– А нас Проша потом не закопает? – с опаской спросил Глеб.

– Не закопает, – пообещала я. – Он скоро сам в карцере сидеть будет и крыши смолить.

– Так я вам и поверил! Кто ж его посадит? – пробормотал хмурый Глеб. – Пивоваров сто раз говорил, что у них все куплено. Мы что, лохи? Скажем, а потом нас найдут в посадках.

– Ты видел, как я разобралась с охранниками? – спросила я, глядя на дорогу. – Не волнуйся, и на ваше детдомовское начальство управа найдется.

– Ну не знаю, – Глеб посмотрел на своих товарищей по несчастью. – Я и Серега расскажем. Все равно за то, что сбежали, нам вилы. За остальных отвечать не могу. Маринка вон вообще, у нее чуть крыша не съехала после того, как… Ну ее там в сауну отвезли одну…

– Заткнись! – закричала истошно девчонка.

– Заткнитесь все! – рявкнула я на них. – Вы что, не хотите отомстить тем, кто над вами издевался, иначе так будет продолжаться бесконечно.

Роза обернулась со своего сиденья и обратилась к девочке:

– Успокойся, я знаю, что это невыносимо. Но ты должна держаться изо всех сил. Я сама прошла через это. Мой детдом вообще был точной копией нацистского лагеря. Это сейчас заговорили о правах человека и всяком таком. А раньше все замалчивалось. Если в персонале есть какой-нибудь садист, то держись. Он мог сделать с тобой все, что хотел.

– Правда? – прошептала пораженная девчонка.

– Зачем мне тебе врать? – ответила Роза как можно искреннее. – У тебя есть шанс остановить их. Понимаешь, Марина, ты спасешь не только себя, но и многих других.

– Я боюсь, – всхлипнула девочка.

– Здесь рядом твои друзья, – успокаивающе начала говорить Роза. – Они поддержат тебя. Вы будете держаться вместе. Никто вас не обидит.

– У меня в милиции есть свой человек. Он там большой начальник, так что защиту вам организуют, – добавила я.

Насколько хорошо детям организуют защиту, мне было неизвестно, однако если они будут молчать, то вернутся в детдом, где их точно заставят замолчать навсегда. Если же они дадут показания, то Михайловской сначала придется искать пути, как замять дело в милиции, а уж потом браться за детей. Это займет время. А время я ей предоставлять не собираюсь.

Информация о большом милицейском начальнике подействовала на детей успокаивающе. Одиннадцатилетний Славик рассказал, как его хотела усыновить российская семья. Все складывалось хорошо. Новые родители ему нравились. Дети ему завидовали. А потом его вдруг отвели в процедурную для каких-то анализов. Он там повздорил с медсестрой, толстой злой теткой, сказал ей в запале, что пожалуется на нее своему новому папе. А она ему в ответ: «Эх, дурачина, не будет у тебя никакого папы Бори. Твоим родителям сказали, что у тебя водянка мозга, которая прогрессирует, и, кроме того, скоро отнимутся почки. Узнав это, они отказались от усыновления. Через недельку тебя, голубчик, отвезут в Америку. Попробуй вякнуть только!» С расстройства Славик воткнул медсестре в зад какой-то шприц и хотел сбежать, но его поймали и запихнули в карцер.

– Вам что, действительно в карцере хлеб и воду давали? – спросила я, сворачивая с освещенного проспекта на боковую дорогу, ведущую к городской больнице.

– Если не забывали, – буркнул Глеб. – Иногда о нас забывали и мы вообще сидели голодные. Но мы привыкшие. Еда в столовой – настоящие помои. Их даже собаки не хотят есть.

Слушая его, я вспомнила свой поход в детдомовскую столовую в роли журналистки. Я шла в сопровождении Михайловской, главврача Пивоварова и начальника охраны. Повар, худой носатый мужик, показал нам кухню, где готовились блюда. На стене висело меню на этот день. Чего там только не было!

– А мне говорили, что вас чуть ли не каждый день ананасами кормят, – бросила я через плечо своим пассажирам.

– Какими ананасами! – возмутились ребята. – Да они, сволочи, все время какую-то кашу суют с недоваренной крупой, аж под зубами хрустит, и запах такой противный! Сами-то они такую еду не едят.

– Им готовят отдельно. Однажды одна воспитательница ела и читала газету. Мы ей незаметно подсунули свою кашу. Она попробовала ложку – и газету бросила, в лице изменилась. Дальше есть не стала.

Я посмотрела на Розу. Та только грустно улыбнулась и сказала:

– Мне это известно не понаслышке. Даже в советские времена еда детдомовских больше напоминала зэковскую баланду. Выкручивались как могли. Воровали, попрошайничали и тому подобное.

– Роза Аркадьевна, вы Юльку усыновите? Она нам всем задвигает, что вы ее новая мама, – поинтересовался Глеб. Роза не ответила.

В этот момент мы подъезжали к больнице. Я посмотрела на детей и сказала:

– Не забыли, что надо делать, когда вас спросят про детдом?

– Не забыли, – нестройным хором ответили дети. В их расширенных глазах читалось тревожное ожидание чего-то страшного. Глеб кашлянул и попросил сигарету.

– Обойдешься, – отрезала я и продолжила инструктаж. – Рассказывайте все, про все издевательства, побои, унижения. Чем больше вы расскажете, тем дольше будут сидеть ваши мучители. Поверьте, в тюрьме им придется ох как несладко. Расскажите про каждый ваш шрам.

– Да, у меня на затылке есть шрам, – вспомнил Славик, ощупывая голову, – воспитательница дала по башке указкой. Кровищи было!

– Вот об этом тоже расскажи, – поддакнула я, задумалась и спросила: – В детдоме же был кто-то нормальный из взрослых? Не все же были уродами и дегенератами?

– Конечно, были, – согласился Глеб.

Скопом все стали вспоминать тех, кто относился к ним по-человечески. Таковых нашлось немало, но лишь среди обслуживающего персонала. Дети считали, что все руководители детдома были сволочами.

Я записала координаты нормальных сотрудников, чтобы, если понадобится, взять у них показания.

– Ну что, готовы идти? – спросила я детей, когда инструктаж был закончен. В ответ я услышала только молчание. – Помните, что все будет хорошо, – пообещала я и вышла из машины.

За мной выбралась Роза, следом по одному дети. Для них впереди было самое трудное – выворачивать душу перед следователями, рассказывать все на суде. Но другого выхода из данной ситуации я не видела. Оставалось надеяться, что сложится все удачно и Валерий Игнатьевич меня не подведет. Он никогда меня не подводил.