Текст книги "Первая леди города, или Между двух берегов"

Автор книги: Марина Крамер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вы позволите поговорить с вами еще пару минут?

– Мне кажется, я все рассказала, больше добавить нечего, к сожалению, – откликнулась она, беря сигарету из протянутой Хохлом пачки.

Вид этого человека смутно напоминал что-то, возникло ощущение, что Марина уже видела мужчину раньше, но где – вспомнить не могла.

– У меня есть несколько вопросов, которые я не задал, – настаивал мужчина, и Коваль сдалась:

– Спрашивайте.

– А не мог бы я попросить вашего охранника оставить нас на некоторое время?

– Это еще зачем? – грозно спросил Хохол, прищурив глаза.

– Я понимаю, но… О, если вы боитесь, что я причиню вред вашей хозяйке, то обыщите меня, – догадался журналист и встал со стула, поднимая руки. Женька придирчиво ощупал его с ног до головы и посмотрел на Марину:

– Сама решай.

– Выйди, – кивнула она.

– Я за дверью, – бросил Хохол, выходя из палаты.

Они остались вдвоем, журналист разглядывал полулежащую перед ним женщину очень внимательно, словно изучал что-то в лице, глазах, и Марине стало не по себе:

– Что-то не так?

– Простите, отвлекся, – извинился он и приступил к вопросам: – Я специализируюсь на журналистских расследованиях, и меня заинтересовала эта тема. Вы не могли бы поподробнее рассказать о себе?

– Это-то при чем? – не поняла она.

– Мне хотелось бы сделать передачу более интересной, рассказать о вас вообще, а не только об этом диком случае.

– Моя жизнь не подлежит обсуждению, – отрезала Коваль решительно. – Если бы вы сразу сказали, чего хотите, то не отняли бы время у меня и у себя. Всего хорошего!

Возникла пауза, но журналист не торопился уходить, все стоял у кровати.

– А у тебя мой характер, дочка, – произнес он вдруг, глядя на Марину с гордостью. Она решила, что ослышалась:

– Попутал что-то, дядя?

– Нет, не попутал. Тебя зовут Марина Викторовна Коваль, твою мать звали Екатериной Алексеевной Козыревой, она работала официанткой в ресторане гостиницы "Север", пока не стала пить столько, что с подносом падала. Верно?

– Допустим, – прищурилась Марина. – И ты при чем здесь?

– А ты подумай, дочь, при чем.

– Не зови меня так, я тебе не дочь! – рявкнула Коваль, хватая новую сигарету, не будучи в состоянии осознать и осмыслить происходящее.

– Ты вправе злиться на меня, но поверь – я не мог жениться на твоей матери, я был в то время крепко женат, у меня рос сын, и связь с Катей была не чем иным, как мимолетной интрижкой в командировке, – тихо сказал журналист, стараясь заглянуть ей в лицо, но Марина отвернулась. – Я узнал о том, что у меня родилась дочь, совершенно случайно, когда в очередной свой приезд в ваш город пришел в ресторан и увидел твою мать. Она уже в то время сильно пила, я решил, что это просто попытка заставить меня платить алименты на чужого ребенка. Я пошел к ней из любопытства и увидел тебя – ты была тогда трехлетней малышкой, худенькой, с синими глазенками и русыми волосами. Я помню красный бант в твоей косичке, красненькое платьице в горошек…

– Чувствую, даже это не растрогало тебя, господин заезжий журналист, – зло бросила Коваль, понимая, что он говорит правду, – она и сама помнила эту сцену, когда мать привела домой какого-то мужика и он разглядывал ее, тогда совсем еще маленькую, пристально, словно сличал с кем-то. Самого мужчину Марина не помнила, конечно, ей ведь было всего три года, но ощущение от его взгляда врезалось в память накрепко. – Ты спокойно убрался к чертовой матери, бросив меня здесь, с пьющей бабой, не подумав о том, что со мной станется. Зачем тебе такие головняки, как незаконнорожденная дочь от забулдыгиофициантки?

– Как ты можешь так о матери?

– О матери, говоришь?! – взвизгнула Марина, подавшись вперед и не чувствуя даже боли в сломанных ребрах. – О матери?! Где ты был, когда эта мать водила в дом всех, кого ни попадя, когда она не спрашивала, ела я или нет, хожу я в школу или просто по улицам болтаюсь?! Когда она просаживала на водку всю мою зарплату, не оставляя мне даже на автобус? А работала я санитаркой, полы и туалеты драила в больничке, как ты думаешь, много зарабатывала?! А как ко мне ее мужики липли? Не интересно тебе?! А то, может, рассказать?! Твой характер у меня, говоришь?! А ты его воспитывал во мне, свой чертов характер, чтобы так говорить?! Где ты был всю мою жизнь, чтобы теперь явиться сюда и называть меня дочерью?! Убирайся туда, откуда вылез, и не смей даже думать обо мне, иначе пожалеешь, что вообще вспомнил! Хохол, проводи гостя! – заорала она, и Женька влетел в палату:

– Случилось что-то?

– Господин журналист передумал брать интервью! – отрезала Коваль. – Покажи ему, где выход, и убедись, что он его нашел! А пацанам передай, если еще раз увидят его рядом с больницей, пусть ноги сломают!

Объявившийся папашка был в шоке от своей выросшей дочурки, но той было все равно – чужой человек, без зазрения совести бросивший ребенка рядом с пьющей мамашей, ни разу не поинтересовавшийся ее судьбой, не давший себе труда узнать, жива ли она вообще. Теперь, спустя тридцать лет, он решил вдруг возникнуть в Марининой жизни и явно рассчитывал, что дочь кинется к нему на шею с радостным криком: "Папочка нашелся!" Не нужен ей был никакой папочка, она сделала себя сама, сама себя воспитала, обошлась как-то и без его участия!

Хохол вернулся и вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Что тебе? – рявкнула она, не сразу справившись с раздражением и злостью.

– Кто это был?

– Никто!

– А он мне другое сказал.

– Забудь то, что он тебе сказал, есть только мое слово, и это слово – никто!

– А чего тогда бесишься? – Хохол сел рядом и взял ее за руку. – В натуре, отец, что ли?

– В натуре, – откликнулась Марина со вздохом. – Но я тебя умоляю – ни слова никому, у меня отца нет и не было.

– Смотри сама, – откликнулся он. – А мужик расстроился, аж плакал.

– Женя, такие слезы ничего не стоят – не очень-то он плакал все тридцать лет, что прошли с того момента, как он узнал о моем существовании. Теперь конечно – я взрослая, самостоятельная, обеспеченная, да и не слишком простая, к тому же престижно сказать, мол, вон дочка моя как поднялась! А где он был, тварь в брюках, когда я выживала одна, сцепив зубы? Когда падала с ног и спала на лекциях, потому что в ночь снова на работу? Когда связалась с чертовым извращенцем Денисом, который меня едва на тот свет не отправил? Когда влезла в криминальный бизнес? Женька, разве он заслужил право называть меня дочерью? Решил имя свое еще громче сделать, спекулируя на моей жизни, козел! – Марина вся тряслась от злости на нежданно объявившегося папеньку. – Прикинь, тему замутил – передачу, говорит, сделаю о тебе! Да на хрен мне сгреблось его участие?!

– Успокойся, – неожиданно мягко и тихо попросил Хохол, наклоняясь к ней и целуя в шею. – Перестань, киска, не хочешь – ничего не будет, я проконтролирую. – Его губы скользили по коже, доставляя Марине удовольствие и возвращая равновесие и покой.

Здоровой рукой она коснулась его щеки, провела по бритому затылку:

– Жень, поцелуй меня еще…

Уговаривать не пришлось – он целовал ее до тех пор, пока Коваль не почувствовала, что сейчас не выдержит и заставит его заняться любовью прямо здесь, а ведь нельзя, у нее все болит.

– Хватит… – выдохнула Марина, отталкивая его от себя.

Он понимающе посмотрел на нее и встал с кровати, отошел к окну, тяжело дыша и пытаясь справиться с собой.

Через пару дней приехал довольный Розан, привез огромный пакет фруктов и букет хризантем. Расположившись у кровати, он взял Марину за здоровую руку и вполголоса сообщил:

– Все, дорогая, можешь спать спокойно. Вычислили мы стукача. Знаешь кто?

– Пока не скажешь, не узнаю, – улыбнулась Марина, осторожно перемещая загипсованную руку с кровати на живот.

Розан еще поломался пару минут, вызвав бурную реакцию со стороны Хохла:

– Заколебал, на фиг! Что понтуешься, как малолетний фраер?!

Но Серега не повел и глазом, а, заговорщицки подмигнув Марине, объявил:

– А сдал тебя, подруга моя боевая, твой охранник Алексей.

– О-па! – растерянно протянула Коваль. – Сюжет, однако…

Это была шокирующая новость – Алексей работал в паре с погибшим Максимом, Марина очень хорошо относилась к нему, и вдруг…

Розан между тем продолжал:

– Поймали менты нашего парнишку на забавном деле. Оказывается, баловался наш Леха торговлей клофелином, прикинь, какая тема? Сбывал препарат шалавам у гостиниц, которые приезжих лохов разводят. А брал он этот клофелин у нашего доктора, вот так-то. А когда прихватили Лешу, тут он и поплыл. И пообещал ему Гордеенко всяческое содействие в обмен на информацию о тебе, дорогая моя.

Марина молчала. Надо же, как бывает в жизни – человек живет рядом с тобой, охраняет тебя, каждый день рискует жизнью за тебя – и потом вдруг так легко сдает… Коваль впервые столкнулась с предательством среди своих, это была новая для нее ситуация, и, как теперь быть, она не знала. Но Серега, погладив ее руку, сказал:

– Ты успокойся, все нормально уже. Леху в СИЗО закрыли, чтобы, значит, мы не достали, да не учли менты, что и там всяко бывает. Вчера его какой-то хмырь заколол ночью. Вот уроды вертухаи – шмон им лень устроить! – притворно сокрушался Розан, хитровато глядя в озабоченное лицо хозяйки. – Заточку кто-то из ложки спроворил, представляешь? Ужас, что делается!

Марина не выдержала и фыркнула – не знай она Серегу Розана столько лет, поверила бы в его праведный гнев. А так… даже сомнений не было в том, что именно по Серегиному приказу изготовили тюремные умельцы эту самую заточку. И воткнулась она в горло охранника Леши тоже не без его подсказки.

– Ну вот, киска, – проговорил Хохол, когда Розан наконец убрался. – Теперь вообще все отлично.

– Да… теперь еще дождаться бы, чем закончится канитель с журналистами…

Визит журналистов вылился в громкий скандал – телевидение и пресса взахлеб рассказывали о беспределе, творящемся в милиции, поливая бедного Гордеенко. Через пару дней к Марине пожаловал сам прокурор с букетом роз и гневным выражением на лице.

– Что же вы, Марина Викторовна, сразу ко мне не обратились? – укоризненно покачал он головой, оглядывая дело рук своего подчиненного и ментов. – Надо было мне позвонить, я разобрался бы и помог, мы же не первый день знакомы!

– Георгий Георгиевич, – устало произнесла Коваль, глядя на него в упор, – вы ведь не мальчик, прекрасно понимаете, что я не могла вам позвонить – телефон у меня отобрали почти сразу, я едва успела сообщить своим, а потом, в управлении, никто и не дал бы мне звонить вам. Гордеенко давно на меня зуб точил, вот и нашел способ. Я привыкла, что действую на некоторых, как красная тряпка на быка, такая судьба, видно, чего ж теперь. Но обращаться с собой подобным образом я тоже не позволю и доведу дело до логического конца. Если вы приехали уговаривать меня не писать заявление, то напрасно – если уж я что-то решила, то так и будет.

– Сложно с вами, Марина Викторовна! – вздохнул прокурор. – Вы подумайте, во что ввязались, – ведь никто ваших слов не подтвердит, никто не видел того, что произошло, еще и сами пострадаете – получите встречный иск о защите чести и достоинства сотрудников милиции и прокуратуры.

– Вы угрожаете мне, Георгий Георгиевич? Не ожидала от вас подобных мер воздействия! Посмотрите на меня – похоже, что я сама упала и ударилась, как утверждают ваши сотрудники?

– Мы же взрослые люди, Марина Викторовна, зачем нам игры в прятки? Я прекрасно знаю, что вы никуда не падали и ни обо что не бились, но вы не докажете этого никогда, потому что нет свидетелей и нет медицинского заключения. Иными словами, вы оклеветали в прессе сотрудников правоохранительных органов, дорогая Марина Викторовна. А это серьезное правонарушение, если не сказать – преступление!

– Понятно, – отозвалась Коваль, готовая к подобному заявлению. – Значит, придется снова общаться с журналистами с продолжением истории и рассказом о том, как прокурор города явился ко мне в палату с угрозами.

– И что – вам кто-то поверит? – усмехнулся он. – А припомните кое-какие подробности собственной жизни, госпожа Коваль, и вам сразу станет ясно, что лучше отказаться от этой затеи, иначе в ваших фирмах начнутся проверки и обыски, и мало ли что может еще произойти!

– Ну, тут вы перегнули, мой бизнес ничего общего с криминалом давно не имеет. И не надо пугать меня проверками – с этой стороны вы меня не подловите.

– А знаете, о чем я думаю уже давно? О том, как случилось, что ваш супруг Егор Сергеевич Малышев так удачно разбился именно в тот день, когда перевел все свое имущество на ваше имя? – протянул с задумчивым видом прокурор, глядя поверх Марининой головы. – Странно, правда? Осторожный и грамотный человек, немало лет вращавшийся в криминальных кругах, вдруг в одночасье отдает все, что имеет, молодой жене, возглавляющей крупную группировку, и садится за руль "Мерседеса", хотя до этого всегда ездил с водителем. И ведь в тот день вы были вместе, отмечали день его рождения, а в машине он оказался один – как так? Почему вы-то с ним не сели? Знали, что в машине тормоза откажут?

– Ну, это перебор! – прищурилась Коваль, готовая вцепиться ему в морду ногтями. – Перебор это, господин прокурор! Я не села в этот чертов "мерин" только потому, что Егор запретил мне, сам лично запихал в мой джип и дверку захлопнул, это видела куча народу! Единственным человеком в этом мире, которому я никогда, слышите – никогда, не причинила бы вреда, был Егор Малышев! Я любила его, он был моим мужем, понятно это вам, господин прокурор?! Да, я много накуролесила в этой жизни, чего греха таить, но не надо вешать на меня того, чего я не делала и не думала!

– А что вы так разволновались, госпожа Коваль? Я что – обвинил вас в чем-то? Я высказал предположение, опровергните, если можете, а орать на меня не надо, на телохранителя своего орать будете! – Прокурор встал и пошел к двери, посоветовав на прощание: – Так подумайте, стоит ли продолжать! Поправляйтесь, Марина Викторовна!

Когда за ним закрылась дверь, Коваль запустила принесенными им розами в стену и заплакала от злости – что-то подсказало ей, что неспроста он завел разговор о Егоре и его гибели, уж очень знакомый текст, Марина уже слышала его однажды. Все, хватит лежать – пора действовать!

– Хохол! – заорала она, вытирая слезы, и, когда он вошел, приказала: – Собирайся! Мы едем домой, я выписалась!

Часть II
Побег

Надо было видеть удивление охраны, когда хозяйка возникла в коридоре, одетая в халат и кожаную куртку Хохла, годившуюся ей в качестве пальто.

– Марина Викторовна, вы куда? – растерянно произнес Данила, и она заорала так, что он пожалел, что задал вопрос:

– Домой! Хватит, полечилась!

Хохол попытался взять ее на руки, но все тело у Марины болело, она скорчила недовольную мину и пошла сама. За ней по коридору несся заведующий отделением, он же – лечащий врач:

– Что за самоуправство, Марина Викторовна? Куда вы направляетесь, хотел бы я знать?

– Меньше знаешь – никому не должен! – нахамила Коваль. – Спасибо за лечение, док!

– Но у вас гипс…

– Что – вернуть?

– Я не о том, вам нужно рентген делать, смотреть, как пальцы срастаются…

– Это я решу сама. Еще что-то? – Марина начала терять терпение – беседа ее напрягала.

– Вы серьезно собираетесь уйти?

– Похоже, что я пошутила? У меня нет времени лежать здесь, доктор, и поверьте – так будет лучше и мне, и вам! – С этими словами Коваль наконец покинула ненавистное место, села в подогнанный джип и отбыла в свои владения в элитном поселке "Парадиз".

Хохол всю дорогу ругал ее за уход из больницы, и Марина не вынесла – рявкнула, чтоб заткнулся и думать не мешал. Обиженный Женька отвернулся и закурил, велев Юрке уменьшить громкость музыки. Коваль замерзла, но почти не обращала на этот дискомфорт внимания, погрузившись в тягостные раздумья и проклиная в душе Розана, уговорившего ее ввязаться в публичные разборки с ментами. Кто кого прижмет теперь – еще не факт, что она, а не ее… – Машину менять надо, – буркнул вдруг Хохол. – Теперь тебя тормозить будут на каждом шагу, зуб даю!

– Толку-то? У меня номера – таких не бывает!

– Давай другие возьмем.

– Не могу, Женя, ты ж понимаешь – имидж!

– Что ты заладила – "имидж, имидж"! – взорвался он. – Голова полетит скоро, а она все про понты свои печалится! Поездишь с неприметными, не треснет ничего!

– Так, успокойся! Это не тот вопрос, чтобы так изводиться. Прекрасно знаешь, что даже смена машины и номеров не решит моих проблем, все равно копать будут. Теперь сами все смотрите – мы под колпаком, и вас, мои дорогие мальчики, тоже прижмут – так что головой думайте. Женя, со стволами проблем у нас нет, я надеюсь? Или Розану поручить? – постукивая по колену правой рукой, спросила Марина.

– Все в порядке, не переживай.

– Ты знаешь, зачем прокурор приходил? – спросила она уже дома, сидя в каминной с чашкой чая в руках и положив ноги на решетку камина, где горел огонь.

– Откуда? Ты не сказала, – отозвался Хохол, все еще злившийся за то, что осекла его при пацанах.

– Он мне намекнул, что догадывается, что это я Егора хлопнула, прикинь? Чуешь, откуда ветер подул? Подозреваю, что и на стройках проблемы не сами по себе возникли, а решил Никитушка Чернов отомстить мне за то, что от кормушки его отлучила. Дай сигарету – тянуться больно, – попросила Марина, протянув руку к пачке, лежащей на каминной полке. – Так вот, – продолжила она, когда Хохол подал прикуренную сигарету, – думаю, что он и поделился с прокурором информацией, вернее, подозрениями – ведь мы-то с тобой знаем, как все было на самом деле. И я никакого отношения не имею к этому, а Егор вообще живздоров. Давай придумаем что-нибудь!

– Что? – откликнулся Женька. – Ты ведь знаешь – я только завалить могу, а понты эти все и подставы – это уж по твоей части, тут тебе нет равных!

– Предлагаешь мне обрядиться в виниловый костюмчик из секс-шопа и наведаться в гости к Чернову? Так пока не выйдет – я в корсете и с гипсом на руке! – захохотала Коваль, скривившись от боли в поломанных ребрах. – Ох, елки-палки, даже смеяться больно!

– Ребра долго болят, пока срастаются, по себе знаю – мне их раз пять на зоне ломали. – Хохол подбросил в камин еще одно березовое полено, помешал угли кочергой. – Нет, это лишнее, конечно, но наказать его надо так, чтобы долго помнил, падла, на кого попер. Но, если честно, думаю, свалить тебе надо пока.

– Куда?

– А то не знаешь!

– Женька, я не могу, у меня и здесь дел полно…

– Не рухнут дела твои за пару-тройку месяцев, пока все не уляжется! – решительно заявил он. – Дай мне трубку, я Малышу позвоню!

Марина показала ему неприличный жест, означавший категорический отказ, и допила чай, вынув из кружки дольку лимона и сунув ее в рот. Хохол набычился, и по блеску в глазах она догадалась, что телефон придется прятать, иначе Женька вправду позвонит.

– Давай закончим этот разговор, я устала и хочу спать.

Оказалось, что лежать на водяном матрасе невозможно – он перекатывался под телом, причиняя невыносимую боль.

– Елки, жертва цивилизации – даже матраса жесткого в доме нет! – Охая, Марина спустилась к Хохлу и попросила: – Поменяемся? Не могу на мягком, болит все…

– А со мной не хочешь, что ли? – усмехнулся разбуженный Женька, осторожно притягивая ее к себе.

Она кое-как улеглась к нему под бок и предупредила:

– Буду всю ночь стонать и охать, как привидение!

– Напугала! Знаешь, что такое барак на сто пятьдесят человек? А камера на шестерых, куда двадцать засунуто? Уж тебя одну выдержу как-нибудь, – стараясь не задевать ее, ответил Женька и отодвинулся на самый край кровати, чтобы дать побольше места. – Нормально? Не мешаю?

– Обалдеть! Как ты можешь мне помешать, интересно?

– Тебе же больно будет, если ночью прижму.

– А ты осторожно, – прошептала Марина, с трудом поворачиваясь к нему лицом и касаясь губами груди.

– Ты больна, нельзя тебе.

– Так сказал, как будто у меня что-то заразное!

– Да ты сама зараза, Коваль! Что ты все время меня подначиваешь? Проверяешь, что ли? – возмутился Хохол.

– Зачем проверять то, что уже сто раз проверено? Ты все обо мне знаешь, Хохол. Даже много лишнего. И это плохо – всегда есть опасность, что на тебя надавят и ты не выдержишь… помолчи! – закрыла она рукой его рот, видя, что он собирается возразить что-то. – Гордеенко сказал мне там, в управе, что закроет тебя и пригрозит засунуть меня в камеру к насильникам, и ты сам все выложишь, все, что знаешь и не знаешь, лишь бы меня отпустили. И он ведь прав, Женька, – ты бы так и сделал. И не потому, что вреда мне хотел бы, а как раз наоборот – чтобы избавить от мучений.

– Знаешь, я всегда об этом думал и боялся, что так будет – надавят через тебя и вытрясут из меня все. И это очень страшно, права ты, киска, поэтому и прошу тебя – уезжай! Пусть все уляжется, потом вернешься. Я боюсь потерять тебя, никогда так не боялся ни за кого, даже за себя не боялся, как за тебя. Посмотри, что они с тобой сотворили, и ведь не побоялись, легаши поганые! Женщину изуродовать – это ж только подумать! – Он навис над Мариной, как скала, и горячо заговорил: – Уезжай, прошу тебя, не доводи до греха! Побудь с Малышом, отдохни, подлечись немного, потом давай команде твоей еще одни сборы замутим за границей, подъедешь туда, посмотришь! Киска, я тебя умоляю – согласись!

Она коснулась его лица здоровой рукой, погладила, он перехватил руку и стал целовать ее, потом взял лицо в ладони и коснулся губ:

– Что мне сделать, чтобы ты согласилась?

– Просто отстань.

– До чего ж ты стерва упертая! – вздохнул он, вытягиваясь рядом с ней. – Как Малыш прожил с тобой столько лет, а? Я не смог бы.

– Поэтому ты и не мой муж. Давай спать.

Дня через четыре рано утром позвонил Розан и посоветовал включить телевизор. То, что там вещали, привело Коваль в восторг – новоявленный отец расписал кровавую драму такими красками, что Гордеенко и Климову впору было повеситься. Да и съемки были впечатляющие – каждый синяк, каждая ссадина были видны отчетливо, а крупный план лежащей на одеяле руки в гипсе был просто потрясающ.

– Постарался родитель, зализывал, как мог! И как тебе? – спросила Марина у Хохла, выключив телевизор.

– Нормально. Особенно послесловие – специальный корреспондент Виктор Коваль!

– Да я не про то! – отмахнулась она. – Ты про тему скажи.

– А что? Ничего не убавил и не добавил, все, как ты говорила. Только тебе от этого хуже будет, я думаю – озвереют шерстяные совсем, канал-то почти центральный, популярный.

– Я пока посижу дома, сильно высовываться не буду, проскочим как-нибудь. Боюсь только одного – что папанька теперь возомнит, что вправе претендовать на общение, а мне это не сгреблось. – Марина закурила сигарету, повертела ее в пальцах, задумчиво глядя на тлеющий кончик.

– Не бери в голову, сюда не сунется, а в офис не пустят, – успокоил Женька. – Идем завтракать, Дашка звала уже.

– Что ж так болит-то все? – спускаясь вслед за ним по лестнице, пожаловалась она. – И нога как деревянная.

– Вот, про ногу, кстати, – я ж тебе массажиста нашел, надо позвонить, пусть начинает прямо сегодня, чего тянуть? – отозвался Хохол, подавая ей руку и помогая сойти на пол – нижняя ступенька была намного выше остальных.

– Ой, да толку-то?

– Там будет видно.

После завтрака Коваль полежала немного на диване в гостиной, чего не делала давно – считала неприличным возлежать на гобеленах ручной работы, барство какое-то. Но сегодня изменила своей привычке и растянулась во весь рост, зачем-то начав вспоминать свое детство.

Особенно вспоминать, правда, было нечего – вечно пьяная мать, всклокоченная и в засаленном халате, какие-то козлы всех возрастов, сменяющие один другого на обшарпанном диване в зале, батарея водочных бутылок на кухне, где очень редко пахло домашней едой. Пока не выгнали с работы, мать таскала домой еду из ресторана, там повара, жалея ее девчонку, совали кое-что потихоньку, а когда за пьянки и систематические прогулы ее уволили, то Марину нередко кормила соседка, пожилая тетя Наташа. Она же помогала девочке иногда делать уроки, заплетала косички перед походом в школу, которую Марина не прогуливала никогда, хотя контроля не было никакого. Ей и в голову не приходило, как многим одноклассникам, что можно засунуть портфель под лестницу и рвануть в парк или в кино, а то и просто пошататься по улицам. И еще одно правило Марина соблюдала свято – никогда не ночевала вне дома, никогда, как бы шумно и пьяно ни было у них в квартире. Она запиралась в своей комнате на замок и спокойно ложилась спать, прекрасно зная, что к ней никто не войдет – ей ничего не стоило вцепиться зубами в руку, протянутую в ее сторону. Когда Марина стала постарше, ее внешность стала предметом головной боли – маменькины кавалеры пытались подкатить к ней, и она научилась держать оборону, пуская в ход все, что под руку попадалось. Дураков приставать к психованной малолетке резко поубавилось, когда Марина разбила голову дяде Саше, директору винного магазина. Эта байка разошлась по всему двору моментально и передавалась из уст в уста несколько лет. В школе тоже проблем не было – училась она хорошо, видимо, папенькины гены пересилили мамашино пьянство, у учителей не возникало вопросов ни по занятиям, ни по поведению. Возможно, причиной этого было еще и то, что однажды Марина услышала, как в разговоре две преподавательницы обсуждают ее будущее.

– Коваль? – сморщив нос, говорила англичанка, молодая, противная девица, считавшая себя верхом совершенства, а всех остальных представителей человечества третьим сортом. – Ну, с этой все ясно – либо по рукам пойдет и сопьется в конце, как мать, либо отхватит богатого мужика и вцепится в него, на содержание сядет. Если не совсем дура, конечно.

– Зачем вы так, Анна Алексеевна? – попыталась заступиться математичка. – Девочка живет в таком аду, что ее можно только пожалеть! И при этом учится прекрасно и поведением не выделяется среди всех. Да, у нее очень броская внешность, но ведь это не повод предполагать, что из нее вырастет что-то неприличное.

– Ой, да прекратите вы, Наталья Анатольевна! С такой-то внешностью ей дорожка проторена! – отмахнулась англичанка. – Вы посмотрите, как она ходит, как смотрит на всех – просто королева некоронованная! В ее-то возрасте! А дальше что?

Марину взбесили эти слова англичанки. Вот ведь вобла крашеная! Нет такой силы в мире, что заставит ее, Марину Коваль, пойти по рукам. Она слишком себя любила и ценила для того, чтобы позволить какому-то козлу считать себя своей собственностью. С этого дня Маринина голова вздернулась еще выше, походка стала еще более вызывающей, а поведение совершенно безукоризненным – она не подпускала к себе никого из толпы мальчишек, готовых на все, лишь бы красавица Коваль удостоила их своим вниманием. Девчонки ненавидели – на ее фоне все смотрелись бледными курами, хотя были значительно лучше одеты, а коекто носил в ушах золотые серьги – вещь по тем временам запредельную. Марина не обращала внимания, ни с кем не общалась и не сближалась. И только в пятнадцать лет, познакомившись с Денисом Нисевичем, она немного расслабилась и позволила себе какие-то проявления чувств. Красивый, взрослый, как казалось ей тогда, парень окружил Марину заботой, всегда встречал из школы, провожал на работу, если смены совпадали, то прибегал к ней в отделение. Марине было приятно его внимание, она никогда не видела такого раньше, никому не была нужна. Денис не склонял ее к занятиям сексом, понимая, что она малолетняя, только целовались они часами, и это Марине тоже нравилось. Когда он ушел в армию, она снова осталась одна – мать не в счет, ее уже и человеком-то трудно было назвать. Марина писала ему письма, он отвечал, просил дождаться. Она дождалась. Они поступили в институт, он по армейской льготе, а Марина по золотой медали, учились в одной группе. Он был намного способнее, помогал, натаскивал по многим предметам. В постели они оказались только на втором курсе, после сдачи зимней сессии группа устроила вечеринку, и Денис уговорил присоединиться, раньше Марина всегда отказывалась, а тут… Он был в шоке, когда выяснил, что он у нее – первый.

– Господи, тебе почти двадцать, и ты ни с кем… – выдохнул он, откатившись от девушки.

– Тебя что-то не устраивает? – холодно спросила Марина, вставая с кровати и направляясь в душ. – Я не настаиваю на продолжении знакомства, Дэн, и жениться тебя тоже не заставлю.

Он догнал ее и обнял, прижавшись губами к затылку:

– Не говори глупостей! Я просто не думал, что с такой внешностью можно оставаться девственницей так долго.

С этого дня они и стали любовниками, правда, времени на занятия этим видом спорта у Марины было немного – работа, учеба, она домой-то приходила только помыться и сменить одежду. Вернее, одни джинсы на другие, одну самопальную кофточку на другую. Но умный Нисевич и не настаивал на частых встречах, он приручал своенравную красотку, как дикое животное, воспитывал так, как было нужно ему, потихоньку приучая подчиняться. Но это удавалось, лишь затащив ее в постель – в остальное время строптивый характер Марины ставил Дениса в тупик. На пятом курсе Денис женился, и для Коваль это не стало ударом или шоком – она сама за него замуж не собиралась. Они перестали встречаться, Марине нужно было думать о дальнейшей работе – ехать в деревню она не имела никакого желания. Пришлось поступиться принципами и в обмен на обещание взять ее врачом в отделение пару раз переспать с заведующим. Удалось – вконец ошалевший от Марины старикан сделал, что обещал, и более того, перед уходом на пенсию протолкнул ее на свое место. За это Коваль провела неделю в Турции вместе с заместителем главного врача, чтобы не очень сопротивлялся. Став заведующей отделением, Марина развернулась в полный рост – власть была ее стихией, и только один человек знал, что в любой момент может проявить свою собственную волю и заставить Марину делать все, что взбредет в его больную голову, – Денис. И он пользовался этим, не упуская ни единой возможности показать, что только он имеет на нее право.

…Воспоминания причиняли боль, Марине было жаль себя ту, ведь у нее все могло сложиться иначе. Но тогда она не встретила бы своего любимого мужа, своего Малыша, без которого было невыносимо. Значит, жалеть не о чем. Поддавшись внезапному порыву, Коваль пошла в кабинет и достала из сейфа телефон, набрала номер, но он не отвечал – абонент находился вне зоны. Интересно, где это он?

– Женька, – крикнула Марина, надеясь, что Хохол у себя и прибежит немедленно. Он тут же вбежал в кабинет и уставился на нее:

– Что ты кричишь?

– Соскучилась! Пойдем, погуляем?

– Где погуляем? – не понял он.