Текст книги "Привилегия женщин (сборник)"
Автор книги: Марина Крамер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– С Хохлом вышло нехорошо – он ранен, но его в больницу забрали, с охраной из УВД. Возле него нашли пистолет и два женских трупа – продавщицы из бутика, обе наповал, в голову. Да и у него самого два пулевых в грудь и в плечо.
– Так он что – до сих пор в больнице?! – заорала Коваль. – Как ты мог?! Почему ты ничего не сделал?!
– Погоди, не кричи! Петрович был у него – он сам просил суету не наводить. Не может простить себе, что тебя не уберег.
– Что за бред?! Я жива, со мной все в полном порядке! Как ты мог оставить раненого человека? Ведь праздники, в больнице никому дела нет до больного под охраной!
– Детка, я сволочь, конечно, но ведь не такая же, – тихо ответил Егор, глядя ей в глаза. – Я сделал все, что от меня зависело, но он сам так решил.
– В больницу! – приказала Марина, отвернувшись от него.
– Марина, возьми себя в руки! На дворе ночь, тебя никто туда не пустит. Завтра с утра можешь ехать, куда захочешь, но сегодня – домой! – отрезал Малыш. – Тебе нужно отдохнуть. И все – кончай базар! Домой, я сказал!
– Хорошо. Но завтра…
– Да, дорогая, завтра вместе с Петровичем поедешь к своему упертому Хохлу, может, тебя он послушает.
Возражать дальше смысла не было – Коваль достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы продолжать бесполезную беседу. Домой так домой.
По дороге Егор рассказал, что Бес активно включился в поиски, его люди перерыли все на свете, но до притона Вагифа не добрались, просто потому, что хитрый сутенер не впускал к себе непроверенных людей, только свою постоянную клиентуру. Когда же в офис Егору привезли кассету, Гришка моментально сообразил, что последует за этим – и оно, естественно, последовало. Шантаж. Бес предложил свою помощь, но Егор отверг ее и согласился не моргнув глазом заплатить людям Вагифа за жену двести тысяч долларов.
– Сдурел совсем! – возмутилась она. – Сильно богатый стал, здорово поднялся? Двести штук гринов – за что?!
– Закрой рот немедленно! – вдруг рявкнул Егор, и Марина осеклась. – Даже если они запросили бы миллион – я отдал бы, не задумываясь ни секунды! Для меня нет никого дороже тебя!
– Это точно! – ехидно заметила Коваль, взглянув на него из-под упавшей на глаза челки. – Двести штук! Ты извращенец, Малыш.
– Стерва, – констатировал муж, обнимая ее. – Зачем ты про деньги говоришь? Лучше скажи, с тобой-то все в порядке?
– В целом – да, только бок побаливает – этот дебил-охранник меня ножкой от стула отоварил в первый же день. Никак не отвыкну дерзить без повода, сколько раз прилетало мне за это, и все равно, – пожаловалась она, пряча лицо на груди Егора и вдыхая знакомый запах.
– Детка моя бедная, сколько же всего ты вынесла в своей жизни, – вздохнул он, прижимаясь губами к ее макушке.
– Как ты там говорил – такая жизнь, да? Ну, вот такая она у меня, жизнь эта. И еще – завтра пошлю своих к Макару.
– С чего? – удивленно спросил муж.
– А с того! – И она рассказала все, что услышала от Радика и Кастета. – Теперь понимаешь?
– Теперь понимаю.
Малышев хорошо знал жену. Еще никому не удавалось остаться безнаказанным за причиненные ей неудобства.
Дома Малыш сошел с ума – сам приготовил джакузи с пенкой, сам купал жену, получая, кажется, удовольствие еще большее, чем она. Усадив в кресло перед зажженным камином, принес собственноручно заваренный зеленый чай с лотосом… Кайф!
Марина встряхнула мокрые волосы, закуталась поплотнее в махровый халат и вытянула ноги в вышитых шлепанцах.
– Сигаретку принесешь? – Она посмотрела на мужа, чуть прикусив нижнюю губу и постукивая ногтями по подлокотнику кресла.
– Ты стала слишком много курить, – заметил Егор, но сигареты принес.
Коваль закурила, прикрыв глаза, потом вдруг захохотала, и муж удивленно на нее посмотрел:
– Ты что, детка?
– Ха-ха-ха, Малыш! Это невообразимо – только ты способен купить себе телку за двести штук! Да еще в долларовом эквиваленте!
Она хохотала, откинув голову на высокую спинку кресла, и Малыш любовался спадающими на плечи мокрыми прядями, изящной шеей, на которой поблескивала тонкая платиновая цепочка, чуть приоткрытыми губами. Даже спустя семь лет он не уставал восхищаться своей женой. Ему и в голову не приходило, что, возможно, он мог быть счастлив с другой женщиной – спокойной, домашней, готовящей завтраки по утрам, воспитывающей его детей. Подобная мысль всегда казалась кощунством, предательством по отношению к Коваль – разве кто-то мог заменить ее?
Егор тоже засмеялся, присев на подлокотник кресла и обняв ее за плечи.
– Детка, просто я очень хорошо представлял, какого качества товар приобретаю! Каждый вложенный доллар оправдается с лихвой, в этом я не сомневаюсь!
– Только не сегодня, – вдруг помрачнев, попросила она, взяв его за руку и поднеся ее к своей щеке. – Сегодня я не в состоянии… ты не обидишься, родной?
– Господи, о чем ты говоришь! Все будет так, как ты захочешь, как ты скажешь, моя девочка. Я могу уйти спать в гостевую или, если хочешь, уеду в город.
– Не надо крайностей, дорогой. Спать ты будешь со мной, ведь это твой дом, сколько раз повторять одно и то же. Просто я не могу пока, мне нужно немного времени… Я провела столько бессонных ночей, боясь уснуть, чтобы никто не посмел меня коснуться… Ты не представляешь, что творилось в этом борделе каждую ночь, Егор!.. Я давно знала, что самые грязные деньги делаются именно в этом бизнесе, но как это выглядит изнутри, даже в страшном сне не могла представить. Не зря никто из наших не считает Макара нормальным… – Марина передернулась от воспоминаний об истошных воплях девчонок.
Рука сама потянулась к пачке сигарет, Коваль опять закурила, стараясь унять дрожь во всем теле.
– Я даже вспоминать боюсь. За эти пять ночей я перебрала всех богов, каких только знаю, до того страшно… Ты ведь знаешь, Егор, в этой жизни уже практически нет ничего такого, что могло бы меня испугать, но это…
– Ну, успокойся, детка, все, все, успокойся, моя девочка, – прижимая ее к себе обеими руками, проговорил муж. – Я с тобой, и больше ничего не случится. Я все же предлагаю тебе поехать отдохнуть.
– Егор, врачи…
– С каких пор моя жена стала такой послушной? – усмехнулся он. – Помнится, раньше ты не особенно прислушивалась к чьим-то советам и запретам. Поедем в Израиль, а? Там сейчас не особенно жарко.
– Егор, сначала я должна вытащить Женьку и рассчитаться с Макаром, – твердо сказала Марина. – И только после этого мы поедем туда, куда ты скажешь, – хоть в Антарктиду.
– Тебе там не понравится – пингвинов, что ли, очаровывать станешь?
– О, ну ты как обычно! – закатила она глаза, довольная в душе тем, что Егор не высказался по поводу планов относительно Хохла. – Всех, кого могла, я уже давно очаровала.
– Надо же, какое Рождество выдалось, – вздохнул Малыш, поглаживая жену по волосам.
– Ничего. Будет еще одно Рождество, – откликнулась она, рассеянно глядя на языки пламени, ласкающие березовые дрова в камине. – Я заберу Хохла домой – и мы с тобой отметим Рождественскую ночь.
Назавтра Марина вместе со своим адвокатом Петровичем отправилась в больницу. Одновременно от ее коттеджа отъехали три машины и взяли курс в город, но по другой дороге – это был «визит вежливости» в дом сутенера Макара.
В больничный корпус Марину пропустили беспрепятственно, однако у палаты, где лежал Хохол, вышла заминка. Перед дверью сидели два милиционера, наотрез отказавшиеся пустить посетительницу. Адвокат торопливо звонил кому-то, с кем-то разговаривал и договаривался, что-то обещал, а Марина нервно прохаживалась по коридору, мучаясь от желания закурить. Наконец с помощью звонка от прокурора ей разрешили войти внутрь, но дверь велели оставить открытой.
– Думаете, у меня под одеждой что-то есть? – насмешливо поинтересовалась она. – Обыщите.
Один из милиционеров привел с поста медсестру, и та аккуратно ощупала Марину с ног до головы. Коваль насмешливо подчинилась просьбам повернуться, поднять руки и вывернуть карманы, потом вздохнула и вошла в палату.
Хохол лежал на кровати, прикованный наручником к спинке. Грудь и левая рука были в бинтах, притом весьма несвежих. Ну, понятно – праздники, никому дела нет…
Марина присела на край кровати и коснулась рукой небритой щеки. Тот открыл глаза и дернулся так, словно увидел привидение:
– Ты?!
– А кого ты ждал? – усмехнулась она, удерживая его на кровати.
– Господи, ты жива… – выдохнул Женька. – Жива…
– О, прекрати! С чего бы мне быть мертвой?
– Как же я так оплошал, ума не приложу, – проговорил он, пытаясь сесть, но Марина снова придержала его. – Ты представляешь – вошли три Санта-Клауса, я еще подумал: «Ну, на фиг их трое-то? Хоть бы Снегурочку какую взяли…» А они из-под бород стволы достали и продавщицам говорят: ложитесь, мол, на пол, и все будет нормально. И мне – отойди, не мешай. Какое – «не мешай», кому вы это сказали? Я ствол успел достать, влепил одному сразу в руку… А девчонка успела тревожную кнопку нажать, сирена завыла. Мне в грудь выстрелили, я и провалился сразу… А как очнулся – девки мертвые лежат, рядом лужа крови, в руке у меня ствол… И тебя нет, а по магазину уже менты снуют. – Хохол облизал губы, и Марина потянулась за стаканом с водой. Сделав два судорожных глотка, Женька продолжил: – Менты «Скорую» вызвали, меня на носилки – и под конвоем сюда. Так, мол, и так, гражданин Влащенко, подозреваетесь вы в двойном убийстве и налете на бутик. Я им начал говорить, что ты там была, а они слушать не желают, мол, не переводи стрелки, небось дома твоя Наковальня, в ус не дует… Знали, что если я даже и прав, то Малыш к ним-то не кинется, сам будет искать…
– Все, хватит! – перебила Марина. – Я сейчас к прокурору наведаюсь, а там решим.
Она пошла в коридор, и тут в сумке завибрировал мобильный.
– Марина Викторовна, а Макара-то нет, – сообщил ей возглавлявший «операцию» Логинов.
– Стас, ты чего звонишь? Не знаешь, что делать? – разозлилась Коваль.
– Жечь?
– Да что хочешь – но чтобы громко!
Разговор с прокурором вышел коротким, но эффективным. Оказывается, на второй день после случившегося за городом на трассе патрульная машина ГИБДД обнаружила окоченевший труп молодого человека в костюме Санта-Клауса с двумя пулевыми ранениями – в руку и в голову.
– Добили его, – пояснил прокурор в ответ на слова Марины о том, что ее охранник стрелял только в кисть. – Добили и выкинули, чтоб не возиться. Умереть от ранения в кисть он не мог, а вот от контрольного выстрела в лоб – запросто.
– Шутки шутите… – вздохнула Коваль, постукивая ногтями по столу. – А с охранником моим что же?
– А ничего. Охрану сниму, а там сами решайте. Продавщицы застрелены из другого оружия, так что претензий к вашему охраннику формально нет. Надо же, как нынче стали работать – в костюмы обрядятся, боевиков насмотревшись… – Прокурор покачал головой и предложил Марине сигарету. Она закурила. – Вы-то сами как, Марина Викторовна?
– А я что? – усмехнулась она. – В порядке. Так я поеду, пожалуй, Георгий Георгиевич? Жене своей привет передавайте.
– С Рождеством, Марина Викторовна.
– С Рождеством.
Она вышла на улицу и побрела к своему «Хаммеру», не замечая охранников, моментально окруживших ее. Возле машины она покурила, задумчиво глядя на запорошенные снегом деревья в сквере у прокуратуры, и только потом сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:
– Значит, все кончилось?
– Да, Марина Викторовна, – отозвался рыжеволосый Сева, осторожно набрасывая на голову хозяйки капюшон шубы.
– Типа – рождественская сказка, да? И прокурор в роли волхва? Только вот я мало похожа на Деву Марию…
– Ой, да ладно вам, Марина Викторовна! – отмахнулся Сева. – Любите вы наговаривать на себя.
– Марина Викторовна, тут по радио в новостях сказали – горит дом у городского парка! – высунулся из окна машины водитель Юра. – А там ведь живет…
– Догадался – и молчи! – отрезала хозяйка. – Может, жилец проводку давно не менял!
Охранники фыркнули, а она только вздохнула. Все закончилось даже лучше, чем она могла себе представить, но в душе все равно осталось ощущение пустоты и печали. В сущности, в ее положении не было ничего завидного. Жить под постоянным прицелом, не загадывать дальше чем на один день, опасаться и чужих, и своих – разве это жизнь? Так, подобие. Коваль снова вздохнула и села в машину.
Они уже почти выехали из города, когда прямо на обочине Марина вдруг увидела старика, торгующего с раскладного стола какой-то ерундой. Но даже не старик привлек ее внимание, а притопывающая ногами на одном месте маленькая девочка.
– Тормозни, Юрка! – велела она водителю, и огромный джип замер в пяти метрах от странной парочки. Коваль вышла и в сопровождении Севы вернулась чуть назад. Старик почему-то вобрал голову в плечи и забормотал себе под нос, но Марина не обращала на него внимания. Она присела на корточки перед девочкой и взяла ее за руки. На ребенке не было рукавиц, и озябшие ручки напоминали ощипанные крылышки.
– Как тебя зовут? – спросила Коваль, растирая пальцы девочки.
– Марина, – ответила малышка, глянув на незнакомую женщину распахнутыми синими глазами. – А тебя?
– Представляешь, меня тоже. А это твой дедушка?
– Да. Мы продаем ангелочков.
– Кого? – изумилась Коваль, и девочка, высвободив руки, подбежала к столику и взяла оттуда маленькую фигурку, сделанную из кусочка дерева, каких-то белых тряпочек и перьев. – Вот. Бабушка делает, а мы с дедушкой продаем.
Марина вынула из кармана свои перчатки на кроличьем меху и надела их на детские ручки. Получилось великовато, зато тепло. Малышка растерянно заморгала, и Коваль ободряюще улыбнулась ей.
– А где твои родители?
– У меня нет родителей, – произнесла девочка буднично. – Пожалуйста, не прогоняйте нас отсюда… Нас уже три раза прогнали…
У Коваль вдруг защемило сердце. Она снова полезла в карман, но там оказалось всего несколько мятых сотен. Она подозвала Севу и велела отдать старику все деньги, что найдутся в карманах охраны. Старик испуганно замахал руками, когда увидел кучу бумажек, но Сева что-то зашептал ему, и он успокоился, перекрестившись. Коваль поцеловала ребенка и поднялась, отряхивая край шубы. Она уже почти дошла до джипа, когда услышала сзади торопливые шаги. Обернувшись, она увидела девочку, бегущую за ней.
– Постойте! Вот… – сбивчиво проговорила малышка, торопливо сунув ей в руку маленький пакетик. – Он вам счастье принесет.
Девочка развернулась и побежала обратно к деду. Коваль села в машину и вытряхнула содержимое пакетика себе на колени. Это оказался белый ангелочек в длинном платье, с крыльями, склеенными из настоящих птичьих перьев, и с крошечным венком на деревянной голове. Марина оглянулась в заднее стекло джипа, но ни стола, ни старика с девочкой на обочине уже не было…
Дома ждал муж. Когда Марина вошла в каминную, он сразу же поднялся из кресла навстречу и поразился выражению ее лица. Обычно строгая, холодная и сосредоточенная Коваль улыбалась мягкой, совершенно не свойственной ей улыбкой.
– Что с тобой, детка? – удивленно проговорил Егор, разворачивая жену к свету.
– Я встретила ангела, Малыш, – мечтательно улыбнулась она.
– Кого? – не понял Егор, и Коваль повторила:
– Ангела, – и протянула ему распахнутую ладонь, на которой лежал белый ангелочек с настоящими крыльями…
Источник жизни
«Вот черт, только я порадовалась, что все закончилось, как получите – вот оно…»
Тонкая рука с длинными ногтями смяла белый листок бумаги, испещренный мелкими неровными буквами, и бросила его на стол. Женщина задумчиво закурила, глядя в окно, еще раз щелкнула зажигалкой, но остановилась на полпути, так и не донеся ее до скорчившегося на столе листка.
«Ничего, я разберусь. В конце концов, если не смогу – расскажу ему сама. Сяду и все расскажу. Он взрослый, он поймет. И, надеюсь, простит»…
Раннее утро, по-зимнему серое и угнетающее именно отсутствием красок. В спальне на втором этаже небольшого особняка почти в самом центре Бристоля молодая черноволосая женщина открыла глаза и с тоской посмотрела в окно. Снова все то же, что и вчера, снова тот же пейзаж, та же серость, та же сырость. Вот уже несколько лет она никак не могла отделаться от ощущения, что в одно прекрасное утро откроет глаза – а за окном совершенно другой пейзаж, и нет никакой Англии, она – дома, в России…
Марина потянулась в постели и тут же поежилась – прохладно, промозгло. Машинально проведя рукой по второй половине кровати, она обнаружила отсутствие мужа и усмехнулась про себя: «Вот же настырный! Такая мразь на улице, а он бегает».
Выбираться из теплой постели не хотелось, но традиция провожать в школу сына не нарушалась, а потому Марина со вздохом откинула одеяло и ногой нашарила тапочки.
– Грегори, пора вставать! – крикнула она, высунув голову в приоткрытую дверь.
– Я уже встал, мамуля, – раздалось в ответ.
– Отлично! Я в душ – и идем завтракать.
После завтрака Марина Коваль проводила сына до школьного автобуса (вот уже полгода, как Грегори наотрез отказался ездить в школу на машине с матерью или отцом, мотивируя это тем, что большинство одноклассников добирается на автобусе и ему тоже хочется быть как все), перекинулась парой слов с мужем и направилась в кабинет. Открыв ноутбук, она с замиранием сердца посмотрела на значок почты – там мигал белый конверт. «Господи, ну наконец-то! Наконец-то!» Марина ждала этого письма вот уже неделю – как раз столько времени прошло с момента возвращения Мышки, ее подруги, с так называемой «исторической родины» Коваль. Такая традиция установилась несколько лет назад, когда Марина была вынуждена эмигрировать в Англию, бросив в родном городке свой бизнес, сомнительные связи и оставив дорогую сердцу могилу первого мужа. Мышка раз в год ездила туда, навещала кладбище, отвозила деньги сторожу, смотрела, чтобы все было в порядке, а потом подробно писала о поездке Марине. Мышкины письма скорее напоминали отрывки из книги, в них не было обращений, зато изобиловали воспоминаниями, но Марине это не мешало – чтение их давало ей иллюзию собственного присутствия там, дома, – потому что считать домом Англию она не привыкла даже с годами.
Всякий раз, получив письмо, Коваль долго не могла заставить себя открыть его – словно там содержалось что-то ужасное. Вот и сейчас она глубоко вздохнула, посидела пару минут с закрытыми глазами и только после этого нажала на мигающий конвертик в углу экрана.
«…Самолет взлетел. Наконец-то. Думала, так и умру от холода в аэропорту. Несколько часов лёта, потом еще машиной – и я на месте. Посплю, потом сразу на кладбище. Только бы мороза не было, иначе придется откладывать все и сидеть целый день с домработницей, обжираться ее изумительными вкусностями, которые она специально приготовит еще сегодня. Разговаривать, вспоминать и опять плакать. У меня там и так глаза все время на мокром месте, а уж в компании с этой милой женщиной – вообще беда. Но ведь ей больше не с кем вот так посидеть и поплакать – люди, которые в курсе этой истории, не могут себе позволить обсудить ее с ней, и остаюсь только я. И вот уже который раз я иду по сценарию, который знаю до запятых… Но не ехать тоже не могу. Я обещала.
Почему воспоминания так мучительны? Даже если это хорошие воспоминания? Почему картинки из прошлого так меня напрягают? Даже если это картинки, иллюстрирующие счастливые моменты? Израиль, например, или водохранилище, где мы отдыхали? Да много еще чего – мои приезды к ней, ее приезды ко мне, совместные поездки куда-то…
Не хочу вспоминать, не могу…
Слава богу, в N. не так холодно! А то среди ночи, да в машине, пусть даже это вполне комфортабельный «Мерседес», да по лесу… Но встретивший меня человек прекрасно знает, как я все время мерзну, поэтому на заднем сиденье покоятся термос с кофе, подушка и теплый плед.
– Вздремните, ехать долго, – эта фраза повторяется всякий раз, когда я приезжаю.
Я сплю почти до самого дома, хотя и выпила много кофе. Уже во дворе особняка, где мне предстоит провести четыре дня, я просыпаюсь. Вот тут действительно все поменялось… Хозяин – первый человек в небольшом городке – мог себе позволить эти изменения. Я очень не хотела останавливаться именно здесь, мне тут неуютно и неловко. Но Маринка настояла. Ладно, выживу как-нибудь».
Марина закрыла глаза, стараясь воскресить в памяти ту самую дорогу от аэропорта до своего бывшего дома – длинную трассу в лесном массиве, по которой она столько раз сама гоняла на «Хаммере» – и одна, и с Малышом – первым мужем, и с Хохлом – мужем нынешним, и с той же Мышкой, отчаянно боявшейся этих поездок. Легкое чувство вины холодком тронуло Марину изнутри, возле сердца, – она помнила, насколько не любят друг друга Мышка и Виола, потомственная ведьма, бывшая некогда самой близкой подругой Марины. Но позволить Мышке остановиться в гостинице Коваль не могла, а потому и настояла, чтобы она жила у них. «Ничего, вернулась ведь, все в порядке – значит, не подрались», – отрешенно подумала она, закинув за голову руки.
В такой позе ее и застал Хохол. С годами он почти не изменился, разве что перестал брить наголо голову, носил короткий «ежик», кое-где уже поблескивавший сединой. Едва взглянув на закрытые глаза жены и на выражение ее лица, Женька сразу понял, в чем дело. Мышкины письма-дневники-отчеты всегда приводили жену в такое вот состояние прострации, они словно возвращали ее туда, на несколько лет назад, в то время, когда она была весьма известной в криминальном мире персоной и о ней постоянно ходили какие-то легенды – наполовину бредовые, наполовину правдивые.
– Мариш… Котенок, ну что ты? – Хохол опустился на колени перед креслом и взял жену за руки.
Марина встрепенулась, помотала головой, стряхивая оцепенение:
– А… это ты… зачиталась я, извини. Машка вернулась из N.
– Я так и понял. И чего она пишет?
– Ты садись, я вслух почитаю.
«Мы с Геной едва пробрались к могилам, расчистили все, цветы положили. Белые розы – на одну могилу и желтые хризантемы – на другую. Последнее заставляет меня содрогнуться, я просто физически не могу сделать этого, зная, что там, под плитой, совершенно незнакомый мне человек. Гена кладет цветы сам, ему тоже нелегко, я это вижу по его сжатым губам и прищуренным глазам. Но он, мужчина, не может позволить себе сделать то, что могу я, а именно – сесть на лавку и порыдать.
– Простынешь, – бурчит он.
(Лишь здесь, на кладбище, он всегда переходит на «ты», но как только мы садимся в машину – все, он опять на «вы» и зовет меня по имени-отчеству.)
– Не простыну.
– Вставай, я сказал!
Очень содержательная беседа, главное – эмоциональная. Но приходится подчиниться – Гена товарищ решительный и жесткий, он даже Маринку ухитрялся построить, что уж обо мне говорить.
Кладбищенский сторож – все тот же, только уже совсем старенький, ему помогает внучка, здоровенная бабенка без возраста. На меня косится вопросительно, хотя Гену, кажется, знает. Сую деду деньги, он их даже не считает – трясущимися руками убирает в карман ватных брюк. Он знает, что денег я всегда привожу много, примерно десять-двенадцать его пенсий, поэтому никогда их не считает. Предлагает помянуть, но мы отказываемся.
– А я приму рюмочку, – кряхтит дед, мостясь на стул между окном и столом. – Хорошие люди были…
Меня подбрасывает от слова «были». «Был»! Был – Егор! А Маринка жива, жива! Черт, ну что такое, совсем нервы расшатались, пора бы привыкнуть уже, что все считают ее мертвой, а я не могу, не могу… Гена видит мое состояние, подталкивает к двери, а дед, выпив рюмку, пытается отчитаться:
– Ты, дочка, не сумлевайся, я доглядываю. Вот снег сойдет – все почищу, траву вырежу, мрамор весь отмоем с Ленкой.
– Да я не сомневаюсь…
– Главное – доверие! – одобрительно кивает старик, довольный тем, что я не спрашиваю, куда и как он тратит деньги.
Да мне это и не нужно, мне главное – чтобы все в порядке было с могилами, чтобы убрано, вымыто.
Наконец мы выбираемся из сторожки и идем к машине.
– Ген… а что, Племянник сюда не приезжает? – сей вопрос мучает меня постоянно, равнодушие этого… паразита меня просто убивает иной раз.
Вот и сейчас Гена молчит и только плечами пожимает. Все ясно…
Я порой Племянника ненавижу, у меня чешутся руки заехать к нему и дать по толстой наглой морде. Человек получил все, что имеет, только благодаря тому, что он родственник, а потом так быстро от всего открестился. Конечно, я могу позволить себе приехать в бывший Маринкин дом, вызвать Племянника и высказать ему все, что я о нем думаю. Но – толку? Не поймет, я уверена, Маринка живет не в России, здесь ее считают мертвой, и за эти годы Племянник привык к мысли, что всего в своей жизни он добился сам. Да пошел ты…»
В этом месте Хохол закатился злым смехом:
– Эх, Мышка – красавица! Знала бы она, сколько раз у меня возникало желание поехать и вогнать этого… твоего… племянничка в асфальт по самые колени! За то, что он…
– Хватит! – перебила его Марина. – Я запретила тебе обсуждать эту тему со мной. Хочешь поупражняться в злословии – позвони Мышке, с ней обсудишь. А мне он родственник.
«Вот противная баба! – с досадой подумал умолкший Хохол. – Как отрезала – запретила трогать зарвавшегося гаденыша. А ведь легко можно было его наказать, чтоб ему неповадно было. Расплылся, слизняк, подстелился под ментов, вот же урод».
Тема предательства единственного Марининого племянника Николая до сих пор была для Хохла острой, он никак не желал простить парню его поступка, не мог забыть, как тот запросто полил грязью свою считавшуюся мертвой тетку. Но Коваль категорически запретила мужу даже в мыслях строить планы мести, и ослушаться Хохол, как всегда, не посмел.
Мышка же никогда не стеснялась в выражениях и свою откровенную неприязнь к Николаю выражала открыто, за что Хохол безмерно ее уважал.
– Ладно, хорош про упыря этого. Что дальше-то? – примирительно спросил он, и Марина продолжила чтение.
«Голова трещит… и не с похмелья, как могло бы показаться, нет – до пяти утра просто мы разговаривали. У Даши выходной, который она решила провести со мной, и начали мы прямо с вечера. Во-первых, она меня вчера истязала едой. Это ужас какой-то… Она готовит так, что не есть невозможно, а есть – нет сил. Пирожки с мясом, салат из креветок, пицца с итальянской колбасой и помидорами, куриный бульон к пирожкам, ватрушки с творогом… и это еще не все! Это только то, что в меня запихнули. Когда я уже не могла шевелиться и дышала через раз, добрая женщина предложила… чайку с булочками! ААААААА! С трудом поднявшись на второй этаж, я падаю на кровать и лежу, боясь двинуть даже пальцем, минут тридцать. Даша за это время успевает убрать в кухне, перемыть посуду и составить в холодильник то, что приготовила на завтрашний день (а этого целая прорва…).
Поднимается ко мне… с чаем и плетенкой с булочками! Видит мое несчастное лицо и улыбается:
– Не волнуйтесь, сейчас есть не заставлю. Съешьте потом, попозже.
Мы разговариваем обо всем, Даша жадно слушает мои рассказы об отдыхе в Турции, о том, что сказал-сделал Егорка, как и где мы были с Маринкой, как дела у Женьки… Я боюсь только одного – чтобы она не начала плакать, тогда я тоже разревусь. Но Даша держится, хотя глаза у нее уже покраснели и опасно блестят.
– Даша, я вас прошу…
– Нет-нет, Мария Васильевна, не буду…
Меня убивает обращение по имени-отчеству, я настолько моложе ее, что могла бы быть ее дочерью. Но Даша непреклонна – как бы я ни просила, бесполезно – все остается по-прежнему. Она говорит, что привыкла звать по имени-отчеству Марину, вот и меня так зовет.
Мы долго сидим с ней, уже темно, в доме все легли спать, а мы все разговариваем, вспоминаем… У нас много общих воспоминаний, много общих знакомых, есть о чем говорить… Она уходит в пять, когда вот-вот начнет светать. Мне-то не привыкать, с моей-то бессонницей и любовью работать ночью. Завтра – вернее, сегодня уже – мы договорились поехать в город, побывать там, где любили бывать с Мариной. Гена согласился нас покатать, а его новый хозяин не возражал.
Честно – может, это и свинство с моей стороны, но я не люблю бывать в их доме. С хозяйкой у нас взаимная нелюбовь. Виола бешено ревнует меня к Марине, раздражается всякий раз, едва слышит от меня ее имя. Я же злюсь, ощущая ее ревность. Кроме того, я постоянно чувствую на себе ее пристальный взгляд, голубые прозрачные глаза Виолы пронзают меня насквозь, как рентген. Я боюсь ее взглядов – она ведьма. Ну, может, не ведьма – ясновидящая. Все равно неприятно. Мне постоянно кажется, что Виола пытается как-то воздействовать на меня, покопаться в моих мыслях. А уж это она умеет…
Полдня провела у Даши, в ее квартирке в городе – погулять не вышло, погода отвратная. Гена забрал меня в обед и увез в поселок. Я улеглась в своей комнате и продремала почти до вечера.
Разбудил меня звук работающего пылесоса. Я осторожно выбираюсь из-под пледа и иду вниз, в гостиную. Господин Хозяин отсутствует, Виола в кресле отрешенно курит сигару и невидящими глазами смотрит в экран выключенного телевизора. Я сажусь рядом и чувствую, что жутко хочу курить, хотя бросила уже давно. Пока я раздумываю над своим невесть откуда взявшимся желанием, перед моим лицом возникает сигарка и зажигалка:
– На, покури.
Я вздрагиваю – ничего вслух не говорила, я вообще практически всегда контролирую себя и мысли вслух не произношу. Виола смотрит своими ледяными глазами:
– Никак не привыкнешь? Вот и я устаю иной раз. От ваших мыслей так фигово порой! Я ничего не хочу знать, а вы все думаете, думаете! Кури, это не сигареты. Только не затягивайся.
С сигарами я знакома, как их курят, знаю прекрасно. Но именно эта «Гавана» не доставляет мне никакого удовольствия, только резь в глазах.
– А все потому, что на самом деле тебя мучает чувство вины, – изрекает Виола, и я опять вздрагиваю. – Ты куришь изредка, причем только сигары, но тебя это угнетает – ты хочешь бросить совсем. Не волнуйся, скоро бросишь.
У меня возникает острое желание зажать уши и не слушать ее. А еще лучше – заодно и не видеть. Вот бывает же – внешне человек такой весь пушистый, белый, красивый – фарфоровая кукла. Но внутри… И взгляд… вот самое ужасное – ее пронзительный холодный взгляд. Мне кажется, что когда Виола смотрит на птиц, они замертво падают. И был только один человек, который мог переглядеть ее, заставить отвести взгляд. Марина. Говорят, Виола не рисковала копаться в ее голове, хотя очень хотела. Зато со мной она здорово экспериментирует. Она, кстати, очень четко определила человека, сделавшего мне подарок. Так и сказала: «А серьги-то тебе Хохол подарил». Причем не спросила – сказала утвердительно. Меня это бесит и пугает».
– Вот чертова баба, – с досадой бросил Хохол, который не любил Маринину подругу Ветку и был рад тому, что вот уже несколько лет они совсем не общаются.
