Текст книги "Ида Верде, которой нет"
Автор книги: Марина Друбецкая
Соавторы: Ольга Шумяцкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Месье хочет подняться? Ветер поутру был сильный, но не опасный. – Механик достал из кармана клетчатый футлярчик, вытащил из него металлический стаканчик, плеснул горячей жидкости из термоса и протянул гостю.
– С удовольствием, если для вас это не будет излишне хлопотным, – ответил Пальмин.
– Отнюдь.
Закряхтел старый двигатель. Скрипнули и закрутились большие колеса, во впадинах их окружностей двинулся толстый намасленный канат. Деревянные кресла, рассчитанные на двух лыжников («Или одного мечтателя», – сказал себе Пальмин), поползли вверх. Здесь, на нижней станции, кавалькада сиденьиц делала круговой разворот и опять плыла вверх – в туман, в невидимую даль. Он пропустил несколько кресел, отметив, что они похожи на скворечники для несусветно крупных птиц. Надо было проявить некоторую спортсменскую ловкость и егозливость, чтобы успеть усесться на деревянные доски, да еще дать возможность механику опустить металлический поручень.
Весело подпрыгнув, Пальмин угнездился в кресле и храбро развернулся, устроившись с ногами, как на диване. Какая красота. Едешь, будто ты забытый между страницами сценария персонаж, никому из фильмовых людей не нужный. Как эта минута понравилась бы Руничу!
Порыв ветра чуть не сбил с него шерстяной колпак.
На маленькую станцию в пятнадцати километрах от Кортина-д’Ампенццо Рунич приехал в шесть часов вечера. Он до сих пор не решил, поедет ли к развеселой пальминской компании. Крошечный деревянный вокзальчик был украшен еловыми ветками с алыми и синими бантами и полон предновогодней суетой. Кого-то встречали, кого-то провожали. Кричали дети. На полу и скамьях громоздились баулы и корзины со снедью. Из буфета сладко пахло корицей, гвоздикой, имбирным тестом.
Кто-то толкнул Рунича, и он чуть не упал в объятия огромной крестьянской тетки, которая сидела на лавке, держа на коленях корзину с жареным гусем.
Поспешно отскочив в сторону, Рунич выбрался наконец на привокзальную площадь, мощенную булыжником.
Напротив красноватым сердоликовым светом горели окна похожей на пряничный домик гостинички с полукруглой надписью «Минутная стрелка». Венок с серебряными колокольчиками висел над входом. В окнах же, казалось, давал представление театр теней. Силуэты без голов, с наполовину срезанными ногами, растопырив руки, в которых угадывались искаженные подсветкой сосуды и блюда причудливых форм и размеров, метались из одного угла в другой.
Готовятся к встрече Нового года – догадался Рунич и, представив чашу с горячим глинтвейном и хорошо проперченную и прожаренную свиную отбивную на глиняной тарелке, решил остановиться, передохнуть, посидеть, глазея на чужой праздник, а часикам к девяти определиться – едет ли он в Котина-д’Ампенццо или ночует здесь. К Новому году он всегда поспеет – пятнадцать километров даже по зимней ночной дороге за полчаса одолеет любое авто. Да и название заведения показалось ему символичным.
Он пересек площадь и распахнул дверь гостинички. Колокольчики звякнули, приглашая его внутрь. Он вошел в залу и огляделся. Стены, обшитые деревянными панелями, были увешаны десятками часовых циферблатов, на которых значилось четверть седьмого.
Подошел хозяин.
– Вы коллекционируете часы? – спросил Рунич, обводя рукой залу.
Хозяин покачал головой:
– Это чтобы посетители не опоздали на поезд. Одни часы могут сломаться, но все – никогда.
– Время – зверь, – пробормотал Рунич по-русски. Он примостился за столиком у окна и, отодвинув клетчатую занавеску, стал глядеть, как по вокзальной площади снуют люди, повозки, извозчики и собаки. Обыденность их хаотического, но в каждом случае целеустремленного движения успокаивала его.
Хозяин принес глинтвейн.
Рунич отхлебнул терпкий напиток, раскусил кусочек яблока и, задохнувшись от горячего горьковатого духа гвоздики, подумал, что вряд ли сегодня тронется в горы.
– Не желаете газету? – раздался голос хозяина. – Только что принесли вечернюю.
Газетный лист лег на стол. Рунич лениво опустил глаза. С фотографии на первой полосе на него смотрело знакомое лицо.
Рунич вскочил.
– Не может быть! – прошептал он побелевшими губами и, упав обратно на лавку, неловко и нелепо скрючился, как будто испытал внезапную и сильную сердечную боль.Глава четырнадцатая Главная роль
В Императорском археологическом обществе Лозинского сразу после новогодних празднований должен был принять хранитель архива. Туда Лозинский и ехал.
Сценарии первых десяти серий детективного фильма были написаны, однако что-то в них было не так, ускользало нечто важное – но что? К тому же Лозинский был недоволен малым количеством деталей: «Погуще бы сделать предметную среду», как говорил оператор Андрей Гесс. «Надо бы в кадр натащить специальных тяпок, лопат, неплохо бы выглядели, – глухим голосом наставлял Гесс, – гигантские сверла». «Сверла, которые уходят в раскоп на несколько метров, а возвращаются, обмотанные косицами древних цариц», – развеселился Лозинский.
Он давал третий круг по кварталу в поисках Глинищевского переулка, но это нисколько его не раздражало. В последнее время он почувствовал себя уверенней. То ли потому, что окончательно определился со своим предназначением. Или, как на человека упрямого, на него положительно повлияла парижская история с «Безумным циферблатом»: да, фильма имела успех – об этом написал даже московский журнал «Синемир» – и зависть, острая, пожирающая, отчасти родственная неутоленному желанию или запрещенному влечению, разбудила в нем новые силы.
Планы выстроились в голове шеренгами. Он понял, как воевать с миром. Да, он стал злее с окружающими, но что делать?
Археологическое общество располагалось в небольшом особнячке. Кстати, от этого наконец найденного Глинищевского до конторы Студенкина – рукой подать. До встречи еще около часа – и Лозинский решил заглянуть к продюсеру. Надо было решить несколько вопросов, связанных со строительством павильона.
Он прошел по коридору, интерьер которого говорил о том, что студия Студенкина явно переживает расцвет. Кресла красного бархата. Фортепиано. Самовар с ожерельем бубликов.
Пожилая секретарша – супруга Студенкина – последовательно отвадила от мужа молодых вертихвосток – улыбнулась ему и жестом предложила подождать в мягком кресле.
Лозинский кивнул, но садиться не стал.
Дверь в кабинет Студенкина открылась, и в приемную, весело потирая руки, вышел невысокий бородач рыжеватого окраса. Он заразительно улыбнулся, хозяйским глазом окинул приемную, будто намерен был тут расположиться, оторвал баранку от связки и с коллегиальным задором подмигнул Лозинскому: дескать, дальше вместе, в одной лодке.
Лозинский едва раздвинул губы в ответной улыбке, посторонился, пропуская его, и вошел к Студенкину.
Управитель русского синематографа номер один вышел к нему из-за стола, приобнял и подвел к дивану.
Секретарша молча меняла сервировку на столе.
Студенкин достал из шкафа резного дерева хрустальный флакон с водкой.
– Не пора ли отметить славное течение дня, господин Лозинский? Сейчас икру принесут.
Лозинский покачал головой:
– Простите, Владимир Никитич, пока рановато. У меня еще встреча с ученым людом. Неудобно, если будет нести от моей физиономии.
– С ученым! Вы придете, а они уже за накрытым столом сидят. Им, ученым, всегда разгон нужен. Ну как знаете! – Студенкин налил в хрустальный стаканчик прозрачную жидкость, зачерпнул ложкой алую форелевую икру, крякнул, чмокнул, провел рукой по бритой голове, и глаза его взглянули на Лозинского внимательней. – Ну что?
– Вы посмотрели чертежи павильона, в котором будет строиться гробница? – Студенкин кивнул, снова наполнил стаканчик и приступил к повторению процедуры «доброго глотка». – А что за самоуверенная персона вышла из вашего кабинета? – не в склад продолжил Лозинский. – Явно не из наших.
– О, это, братец, история! Господин Дик. Из петровских немцев. Имеет дело по камням-самородкам на Урале, прииски, да и заводы, кажется. И знаете, зачем он у меня? Некая пигалица – узкий носик, глазки как на картинке, с норовом, с гонором, видно, из московской старой семьи, – привела его, чтобы он фондировал фильму. Себе она отводит главную роль, и, почитай, немаленькую, коли такого человека за ухо в контору к Студенкину притащила, – стало заметно, что продюсер слегка «потек»: под впечатлением от винных паров Студенкин имел обыкновение называть себя в третьем лице и умножать свое величие. – А краля-то – бледненькая, худая! Смотрит, предположим, хорошо – будто нож тебе в пузо втыкает! Да еще его там проворачивает. Однако стати нет: ни росту, ни форм.
«Что же это за девица, которая взглядом дырявит, как ножом? – думал, слушая его, Лозинский. – Неужели эта нахалка?»
И выпалил, не удержавшись:
– Что за девица? Как зовут?
– Да кто же в такой ситуации скажет настоящую фамилию, чтобы потом имя семьи полоскали! Вот, оставила. Не иначе как фотографировалась в лавчонке у Наппельбаума. – Студенкин вытащил из-под вороха бумаг несколько небольших карточек. – Видите, его знаменитая дымка вокруг головы. Кстати, на картинке эта краля интересно получается. Вам, Алексей Всеволодович, со стариком Наппельбаумом тоже надо бы пообщаться. В вашем фильме таинственность должна быть пожирней, пожирней. Тонущие в песке красавицы. Падающий аэролет. Хотите, закажем на съемку аэролет? Да что с вами, милый?! Закашлялись как! Это от зависти, оттого, что водку пить не стали! – Студенкин входил в раж.
Пора было уносить ноги. Но со снимка на Лозинского смотрела… и щурилась… и улыбалась уголками рта… Да, он действительно чуть не задохнулся…
– А кем она приходится бородачу? – едва сдерживая злобу, спросил Лозинский.
– О, если бы мы могли увидеть, кем, а главное, как именно она приходится! Но господин Дик, думаю, готов развестись из-за нее со своей матроной. Видал я таких господ при театральных премьершах в старые времена: потерял мужичонка голову.
Выйдя из конторы Студенкина на подгибающихся ногах, Лозинский вдохнул холодный терпкий воздух и побрел вниз по Тверской.
К археологам он уже опаздывал. Вот встретить бы там профессора Ведерникова и рассказать, что его дочка творит. Эх, она попляшет!
Ломило в затылке. Сделалось жарко.
Бестия! Ни перед чем не остановится. Девчонка! Девственница – оттого и своевольничает. А если нет? Ведь кое-что позволила ему тогда, под чинарой в азиатской деревушке.
В голове мутилось.
Он не заметил, как дошел до особнячка Археологического общества. Тихие темноватые комнатки с низкими потолками и запахом пыльных фолиантов подействовали на него успокаивающе, будто он выпал из реального времени и оказался в черт знает каком веке.
Хранитель уже ушел, но предупредил о визите Лозинского архивариуса, бессловесного человечка, который, сам себе кивая, сразу принялся раскладывать на столе фотографические снимки – на этот раз большие, размером с хорошую картину, отпечатанные на отменной бумаге.
– В экспедиции всегда ездит специальный фотограф. Посмотрите, какое отменное качество. Вот экспедиция 1882 года, это 83-й, 87-й… Что вы хотите видеть? Снаряжение? Находки? Работу археологов? Общий вид раскопок?
На стол будто падали один за другим кадры его еще не снятой фильмы. В этом каменном лабиринте, не находя выхода, будет маяться жертва. По этой пустыне будут на верблюдах кружить полицейские дознаватели.
Внимание его привлекла фотография, на которой посреди поля стояла одинокая худощавая фигура. Брюки-галифе. Длинный пиджак, шлем. Опирается на сверло с длинной ручкой. Он поднес фотографию к глазам. Это не мужчина. На фотографии изображена женщина. Как странно построен кадр – на первый план попало ухо человека, который, вероятно, ей что-то кричит. Кажется, она прислушивается.
«Я понял! Убийцей должна быть женщина, – вдруг решил Лозинский. – И именно потому, что это женщина, ее никак не могут вычислить. Вот на чем будут держаться десять серий! Сокровища, которые принадлежали ее семье. Отца убили, сокровища отобрали, и она… Пусть перепишут сценарий. Пусть к чертовой матери перепишут весь сценарий!»
Женщина на фотографии была далеко не молода, ближе к пятидесяти. Лицо испещрено морщинами. Да и высохло за годы, видимо, проведенные в пустыне.
Откуда-то подуло.
Лозинский чихнул. Взлетело облачко пыли. Ему показалось, будто небольшое эхо где-то между книжных полок, которыми обросли стены библиотеки, отозвалось ему. А сыграет ее… Да, именно так. Ведерникова сыграет убийцу. Этой серией с ней в главной роли он сорвет банк.
Лозинский рассмеялся и тут же сам удивился своему смеху, показавшемуся ему чужим. Как будто кто-то внутри его издевался над ним.
Он поискал глазами архивариуса.
– Вы не знаете, кто эта дама на фотографии?
Старичок подошел, нахмурился, почесал нос. В зрачках его будто что-то замелькало – он прикрыл веки. Казалось, маленький гном, живущий в нем, перебирает карточки каталога в поисках нужной.
– Это госпожа Линн Витвуд, профессор Кембриджского университета. Она была участником экспедиции профессора Мерхлюдова в 1881–1886 годах. У нас есть ее статьи и даже некоторая часть дневника. С ней на Алтае приключилась странная история. Такое иногда случается в экспедициях. Она не перенесла встречу с духами кургана Маан-Сате, который они, собственно, с Мерхлюдовым и открыли. – Старичок вытер слезящиеся глаза и, махнув рукой, пошел в глубь книжных шкафов.
– Постойте! Минуточку! – вскричал Лозинский, нарушив царившую тут вековую тишину. – Что значит не перенесла встречу с духами? Болезнь? Воздействие на кожу испарений?
– Да нет. Она практически сошла с ума. Ее едва остановили в преддверии второго убийства. Слава богу, жертва первого выжила. Это спасло Витвуд от тюрьмы. Да-с, там в экспедициях, если они растягиваются на годы, люди начинают терять голову. Простите, но меня ждут, – и бочком-бочком, поглядывая на корешки книг и будто бы перешептываясь с ними, старичок ушел.
Лозинский снова перебрал фотографии – может быть, силуэт Линн Витвуд мелькнет где-нибудь еще? Да, вот она. Стоит под высохшим деревом в отдалении от группы, которая весело позирует фотографу. Смотрит на коллег с некоторой дистанции. Взгляд изучающий, даже сверлящий. Лозинский вспомнил, как Студенкин описывал взгляд «крали»: «… еще и проворачивает ножом в животе». Теперь черно-белые картоны казались ему мрачными. Они, очевидно, содержали в себе тайну, боль, страх. Что же на самом деле могло так напугать эту Витвуд, что она отважилась на убийства? Он отложил карточку в сторону и заметил еще одну, где Витвуд пыталась выбежать из кадра.
Да. Никуда не деться. Очень душно у них тут.
Лозинский снял пиджак, закатал рукава рубашки.
Из-за стены раздались звуки – рухнуло и вдребезги разбилось что-то стеклянное, наверное, лампа, потом с глухим стуком упал с десяток книг, раздались голоса. Замигал свет.
Лозинский, не двигаясь, смотрел, как в мигающем освещении, кажется, оживают фигуры на фотографических картонах. Ну, это уже чудеса для Пальмина! Сейчас фотографический верблюд начнет икать, раздастся алчный крик муэдзина, от которого там, в мусульманском мире, всегда становится не по себе, будто кричит неведомая птица, верховодящая в саду Создателя, и, наконец, он услышит шепот Ведерниковой.
Он вспомнил, что ее голос недавно ему снился – да, именно голос, который он хотел гладить и целовать, словно это была дорогая старинная ткань, а не результат трепетания связок в горле.
Стоп! Для фильмы ее голос не нужен. А движения ее – двусмысленны, обманчивы!
Что она творит! Найти ее! Найти и сейчас же подписать контракт! На всю серию! На пять лет! На десять!
Через несколько минут в канцелярии – расписной потолок, кресла с ножками в виде львиных лап – он наблюдал за тем, как старательный архивный юноша пером выводит на желтоватой бумаге адрес профессора Ведерникова, к которому кинорежиссер Лозинский намерен обратиться с профессиональными вопросами.
«Нет, дело не терпит отлагательств… до понедельника ждать решительно невозможно».
Помахивая перед собой листком – не стал дожидаться, пока чернила высохнут, – он вышел на улицу.
Шел снег, скорее даже град. Мелкой колкой крупой больно ударял по лицу, стучал по бумаге. Буквы стали расползаться. Смешно, если сейчас растает номер дома. Улицу он запомнил – Сретенский бульвар. В затылке, в самом темечке, стучало. Звучал голос отца, военного хирурга, который когда-то давно, когда сын оканчивал гимназию, вдруг однажды вечером в своем кабинете взялся объяснять ему, что никогда ничего нельзя делать под влиянием настроения. Нельзя дать эмоциям командовать – это губительный путь. Не следует искушать судьбу.
«Один раз! Всего один раз и больше никогда!» – как заклинание повторял про себя Лекс Лозинский, сгибаясь под градом и ветром, как будто не себя уговаривал, а выпрашивал у отца разрешение и прощение за еще не совершенный необдуманный поступок.
«Вот сейчас бы Диму Пальмина в компанию: если бы ничего не получилось, он молниеносно обратил бы катастрофу в шутку. Как волшебно он умеет это делать! Где, интересно, сейчас хохочет Дмитрий Дмитрич – покоритель дадаистов?» – мысли вертелись в голове Лозинского по непонятным траекториям, сталкиваясь и рикошетом отлетая друг от друга.
Вдруг нарисовались родители Ведерниковой. И что тогда делать? А если они будут против? Придется объяснять, что дело – серьезней некуда. Без их дочери все остановится. Так и скажет! Если они когда-нибудь были в синематографе, то поймут, что такое остановка кадра, когда застывают не только герой и героиня, но каждая складка на скатерти, каждая пылинка.
Около подъезда с массивной дверью он замедлил шаг и остановился.
Ну что? Как с обрыва в воду? Да скорей уже! Скорей!
Дверь приоткрылась, захлопнулась, открылась снова – и на крыльце появилась Зиночка, слегка запыхавшаяся, будто после какого-то спора. В темно-синем длинном пальто и белой меховой шапочке, она явно спешила.
Он рванулся вперед, налетел на нее, и они чуть не ударились лбами.
Зиночка испуганно отшатнулась и, прислонившись к стене, прикрыла лицо рукой – почему-то ей показалось, что Лозинский ударит ее.
Он наклонился, уперся руками в стену, чтобы она не смогла вырваться, и заговорил быстро и беспорядочно.
– Вы!.. Вы!.. Я требую вашего согласия! Я уповаю на него! Я больше не могу без вас, не могу! Хочу знать, каковы ваши волосы на ощупь, хочу гладить их, играть с ними. Хочу греть ваши холодные пальцы. И ваши глаза… Ваши прозрачные глаза… Я хочу целовать ваши глаза, – с крика Лозинский перешел на шепот, как будто действительно сорвался с обрыва и летел-летел-летел в пропасть, уже не делая попыток удержаться. – Я прошу вас стать моей женой. И не просто моей! Я прошу вас сыграть главную роль в картине. Вы будете необыкновенной! Вы и есть необыкновенная. – Он то лепетал, то кричал, но смотрел в сторону, боясь взглянуть на нее.
Зиночка как-то дико взглянула на него и вдруг проскользнула под его рукой, бросилась прочь.
Он опешил, но тут же пришел в себя, в два прыжка догнал ее, схватил за плечи и развернул к себе.
Теперь его глаза молча умоляли ее.
Она стояла, запрокинув лицо к его лицу, и жадно вглядывалась в искаженные черты. Все было так неожиданно. Как лавина, сошедшая с горы и похоронившая под собой прошлое.
И тут пьянящее чувство победы овладело ею.
Да! Он перед ней и распластан! Повержен! Но хочет ли она быть победительницей? Или, победив, желает сдаться собственной жертве? Пленив – стать пленницей и снова пленять?Они поженились через два дня, к изумлению родителей Зиночки, которых она поставила в известность о замужестве после его свершения. Впрочем, жених им понравился.
На остатки гонорара за автопробег и жалованье, которое он получал у Студенкина, Лозинский снял весьма порядочную квартиру в маленьком особнячке в Чистом переулке. Там и сыграли свадьбу, на которую налетела многочисленная студенческая и киношная братия.
Наутро после свадьбы в дверь особнячка постучал почтальон. Долго не открывали.
Он уже собирался уходить, когда на пороге появилась горничная.
– Да свадьба у нас! Как же в такую рань! Вот ведь людям не совестно. Свадь-ба! – проговорила она по слогам, и в голосе ее чувствовалось уважение к свершившемуся и зависть.
– Так, это… поздравления… – буркнул почтальон, суя ей в руки голубой листок телеграммы.
В квартире царила тишина. Молодые еще не вставали.
Горничная положила голубой листок на серебряный поднос на столике в прихожей и прошла на кухню – пора было нести хозяевам кофе.
Она осторожно постучала в дверь спальни, с трудом удерживая поднос с кофейником, чашками и большой корзиной с калачами.
Из-за двери раздался рык, а потом голос молодой барыни: «После! После!»
Горничная понимающе усмехнулась и понесла завтрак обратно на кухню.
Молодые вышли лишь к середине дня. Барыня тут же скрылась в ванной комнате, барин же, засунув руки в карманы бархатной куртки, прошелся по квартире, оглядывая еще плохо знакомые комнаты, которые теперь стали его домом. Взгляд его упал на голубой листок.
– Это что?
– Утром принесли-с. Почтальон.
– Так что ж не доложила?
Лозинский развернул телеграмму. «Катастрофа в горах тчк ветер разбил фуникулер тчк Пальмин погиб тчк похороны прошли Франции тчк Юрий Рунич тчк», – значилось в ней. Он вздрогнул, на секунду прижал телеграмму к груди, быстро сложил из нее маленький квадратик и сунул глубоко в карман, словно желая от него избавиться.Подробностей аварии, в сущности, не знал никто. Слишком пустынным был предновогодний день в засыпанной снегом альпийской деревушке. Свидетелей не оказалось. Ни один беспечный лыжник не форсировал на своих блестящих пластинах вставшие дыбом снежные поля.
Шквалистый порыв ветра сорвал несколько кресел канатной дороги, на которой в тот день был только один пассажир. Деревянное сиденье, на котором Пальмин по-пижонски устроился, ухнуло вниз сразу после того, как улетела пальминская шерстяная вязаная шапка. Потом трос прогнулся, плавно подкинул кресло высоко вверх, и оно зависло на мгновение над пятиметровыми чугунными опорами. Дмитрий Дмитрич не заметил, как сбил застежку металлического поручня, который мог бы его спасти, и взлетел над безмолвными склонами, утыканными кое-где черными елками.
Время раздвинулось, притормозило – собственно, это было все, что оно могло сделать для него.
Почему-то захотелось курить и лететь эдак с сигареткой на отлете. Шик. Однако пепел будет в лицо.
Мелькнули лица родителей Пальмина. Они так и жили в Витебске: невысокого роста, с вечно извиняющейся улыбкой отец и худенькая задумчивая мама. Он не видел их десять лет. Стоит надеяться, что сведения о его гибели до них не дойдут.
«Вот ведь некстати, – просвистела мысль, – сделался знаменитым «Безумный циферблат». Газетчики могут пронюхать, увязать одно с другим, и выйдет глупо».
Время, которое Пальмин так лихо материализовал в фильме, как могло тянуло паузу в своем расписании, чтобы дать уважаемому автору еще мгновение… еще одну несуществующую затяжку…
И он вдруг улыбнулся.Если бы телеграмма пришла в любой другой день, известие о смерти Пальмина совершенно выбило бы почву у Лозинского из-под ног. Но сейчас он находился в лихорадке счастья. Кожа по всему телу (теперь показавшемуся ему слишком длинным и в брачной постели поначалу нескладным) горела от полночных прикосновений жены (жены? или Зины, Зиночки, Зинаиды? – Он не знал еще, как ее называть). Во сне он держал ее руку. Не дать сбежать. Утром, еще не простившись с персонажами снов, едва открыв глаза, они одновременно ринулись друг к другу. Друг в друга.
И вот теперь он стоял в прихожей, почему-то оглядываясь по сторонам, – вдруг где-то вдали можно подглядеть, ухватить финал того, что на самом деле произошло, вдруг кто-то прокрутит пленку еще раз.
Зиночка вышла из ванной комнаты, встала перед зеркалом.
Он подошел сзади так, что казалось, будто у нее две головы – одна над другой.
Крепко обняв ее за плечи, поглаживая ладонью шею – он все время держал ее как пойманную птицу, которой дай волю, и она скроется, испарится, – прошептал:
– Тот человек, что снимал твои глаза для «Безумного циферблата»… Мой друг. Он разбился в Альпах несколько дней назад. Ураган. Его больше нет.
Самого Пальмина Зиночка не запомнила. Тот день на даче в Сокольниках был сплошной маскарадной суетой и искрился в памяти россыпью конфетти, в блестках которого все путалось. Но, услышав испуганный голос Лозинского, она почувствовала, что по ее спине, изглаженной его длинными, как у пианиста, пальцами, скользнул холодок.
В мгновение стало зябко, повеяло тоскливым смятением. Этот шторм в горах – дурной знак. Опасное предзнаменование.
Она поежилась. Не думать! Выбросить из головы!
Между тем Лозинский, глядя на нее в зеркало, странными механическими движениями разглаживал воротничок ее платья, складочки ткани на плечах, поправлял пуговицы, перебирал волосы, будто она наряженный к празднику ребенок и надо проверить, все ли на месте, все ли в порядке. И вдруг наклонившись – с высоты своего роста – поцеловал ее в затылок.
«Первая настоящая нежность за время нашего знакомства», – подумала Зиночка, и ей почудилось, что в глубине зеркала мелькнула тень бедного Ильи Ильича Дика.
Она вспомнила его растерянную, полувиноватую, полуукоризненную улыбку, когда не далее как третьего дня, накануне свадьбы, она, быстро-быстро выталкивая круглые словечки из румяного рта – только бы не остановиться, не дать ему вставить слово, не смотреть на разом осунувшееся и постаревшее лицо! – рассказывала наспех придуманную историю о том, что папенька отсылает ее учиться за границу прямо сейчас, сию секунду, не позднее завтрашнего дня… паровозом… с Николаевского вокзала… и они больше никогда не увидятся… ну разве лет через пять… а что касается синема… то когда-нибудь… конечно… но не сейчас, не сейчас. Как можно ослушаться папеньку? Когда она закончила и перевела дух, он молча повернулся и пошел вниз по Сретенскому бульвару, и по его сгорбленной спине она поняла, что он знает, что она врет.
Тень… тень… уходи… и больше не возвращайся…
А Лозинский все продолжал ее оглаживать.
– Зинаида Лозинская, – сказал он тихо. – Красивое имя для актрисы. Хорошо будет смотреться в титрах.
Она покачала головой.
– У актрисы должно быть свое имя. Зина-ида. Ида. Ве-дер-ни-ко-ва. Ве-дер… Верде. Ида Верде.
