Текст книги "Завещание поручика Зайончковского"

Автор книги: Мариэтта Чудакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 23
Опять в Омске. Новые старые знакомцы

Том и сам потом не сразу взял в толк, почему решил позвонить в первую очередь не Славке-байкеру, который был тут, в городе, а Шамилю, который вообще был неизвестно где.

Слава-байкер уже дал следователю, к которому привел его Сретенский, подробные показания для будущего суда над Хароном и Мобутой. Он рассказал, что именно их видел ночью рядом с убитой ими девушкой. Описал найденный им вещдок – особым образом обработанную гильзу:

«афганский» брелок. Вторая его часть уже была изъята у Мобуты – Порскова при аресте на полустанке Катыши, где он был так своевременно задержан младшим лейтенантом Костылем. За это, заметим кстати, Костылю светило повышение – если начальнички из ревности не замотают.

А причина-то того, что Том стал звонить именно Шамилю, на самом деле была весьма понятна. Просто он интуитивно имел в виду все-таки в первую очередь машину – поскольку так или иначе, но против двух профессиональных киллеров нужно было, говоря по-военному, выставить достаточное количество людей. И их двоих со Славиком на мотоцикле тут было явно недостаточно.

Том не думал, конечно, о прямых схватках с киллерами, где чья-то гибель практически неминуема. Нет, он надеялся просто, что имея под рукой команду, легче организовать какие-то нужные действия.

Но и о самом Шамиле как таковом, то есть вполне определенном человеке он подумал тоже. Том видел его в Оглухине всего несколько минут, но у него возникло к этому парню – в два раза его старше – доверие. Опять-таки интуитивное.

Шамиль отозвался по мобильнику тут же. Тома он сразу узнал.

– Помнишь, Шамиль, ты сказал – звони, в случае чего?..

– Конечно, помню! И – чего?

– Вот. Случай как раз.

Сжато, но всесторонне описав обстановочку, Том спросил:

– Дня хотя бы три – ну, может быть, четыре, учитывая расстояния, – выделить для этого дела можешь?

– Надо – значит надо. Ты ж говоришь – речь о жизни ее идет.

– А как нам встретиться?

Четко и ясно Шамиль объяснил, куда и как должен отправиться сегодня же вечером Том, и, подумав, добавил:

– Еще двоих людей прихватить хочу. Нас с тобой здесь мало. А они – с правом на ношение оружия.

Холодок пробежал у Тома по спине и тут же пропал. Потом он спросил:

– Значит, у тебя – со мной и с ними – еще одно место в машине будет?

– Разумеется.

– Тогда, пожалуй, со мной еще один человек будет.

– Договорились.

Как ни жалко было Тому друга своего детства Петушка Волховецкого, пошедшего в схватке с Хароном на прямой риск жизнью, как ни серьезны были предостережения Сретенского, и все-таки он подумал, что надо хотя бы сообщить Петру о новых делах. А там уж – что он сам решит. И поспешил домой, то есть в дом Волховецких.

У Артема же Сретенского уже сидел в это время его младший коллега из соседнего региона, и у них шел очень обычный российский диалог – про плохих нынешних начальников всех уровней и откуда они берутся.

– …Так ведь ты же его сам выбрал! – говорил Артем, подливая приятелю то, что стояло на столе.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Ведь вы его выбирали?

– Когда?..

– Это я тебя должен спрашивать – когда? Ты что, не знаешь, когда у вас выборы были?

– Да я вообще на выборы не хожу.

Артем засмеялся.

– Ну ты прямо как пацан десятилетний, ей-богу. Не ходишь – твое дело, твое право. Но тогда ты чем недоволен-то? К кому у тебя, собственно, претензии? К тете Моте, которая как раз ходит? К бабе Дусе? Или к себе? Обе тетки пошли – и выбрали того, кто им понравился. Голосование, между прочим, тайное, в кабинках. На суд за него никого не потянут, как при советской власти.

– А тогда что – судили, что ли, за это?

– А ты как думал?

– А ты почему так думаешь?

– Мой отец судил.

– Как это?

– Да вот тáк это! Он еще при Сталине был молодым судьей военным. Ну я тебе расскажу, раз у тебя с родной историей плоховато. Да ты ешь, ешь! Вот – подцепляй маслину, для такого случая самые крупные купил, видишь – как сливы!

И Артем стал рассказывать.

– Так вот, отца назначили председателем военного трибунала – ну, ты знаешь, при советской власти так военный суд назывался. В нашей оккупационной армии в Восточной Германии, как тогда ее именовали. Пока не назначили, как известно (Сретенский, уважая собеседников, часто прибавлял это выражение – хотя, может, им вовсе не ведомо было то, что он считал всем известным), Германской демократической республикой – ГДР. Хотя никакой демократией там под нашим бдительным присмотром и не пахло. Теперь это – часть объединенной Германии. Ну, не в этом дело, а том, что в те годы, о которых речь, там недавно еще была советская оккупационная зона, стояла наша армия – не та, конечно, что воевала, а новые призывники. Имею в виду, конечно, солдат – среди офицеров-то фронтовиков немало было, мой отец в их числе.

И там, в Германии, в 1951–1952 годах следователи стали приносить ему бюллетени тайного голосования с антисоветскими надписями – и уже с именами тех солдатиков наших, которые эти надписи сделали!

А он, честный советский юрист – только что Военно-юридическую академию окончил – не мог никак понять: откуда же имена берутся, если голосование у нас в Советском Союзе – тайное?!

И он должен по нашему кодексу давать восемнадцатилетним солдатам за антисоветскую агитацию – на избирательном бюллетене! – по 25 лет! Он чуть не свихнулся тогда… Недавно же совсем воевал, верил еще во все… Но тут-то и начал понимать, что у нас за власть. За два года еще до смерти Сталина!

– А откуда надписи-то антисоветские взялись? Почему солдаты такое писали?

– Почему? – выдержанный Артем уже немного разозлился. – А вот ты прикинь. Солдаты были 18–20 лет – тогда по три года служили. Значит, 1929–1931 года рождения. Отцы их уходили на фронт в 41-м – они тогда пацанами были, все уже понимали, чем для них-то самих это пахнет. Это ведь все больше крестьянские дети. Семьи-то всё многодетные, младшие на их шеи остались. И всю войну горбатились эти ребята – с одиннадцати-двенадцати лет! – на полях. Вместе с матерями на себе пахали. Ждали отцов с войны. У подавляющего большинства отцы не вернулись. А у некоторых – в первые же полгода в плен попали: так хорошо товарищ Сталин страну к войне подготовил… В первые же месяцы – три с лишним миллиона бойцов в плену очутилось! Гений всех времен и народов, одно слово. Ну, в общем, бойцы эти бежали из плена, да еще и не один раз, вливались опять в нашу армию, снова воевали. И вот после победы их только за то, пойми, что мучились в немецком плену, провезли в эшелонах мимо дома – сразу в магаданские и прочие лагеря! Вот представь: пацан всю войну отца ждал, а того вместо дома – из фашистского лагеря – в свой… Вот оттуда эти надписи на бюллетенях. Понял теперь?

Приятель молчал, переваривая услышанное.

– Мне отец это еще в 14 лет рассказал, за несколько месяцев до смерти. Только не велел ни с кем обсуждать. Время было паршивое.

– А сегодня – лучше? – спросил вдруг приятель.

И разговор двух юристов пошел по совсем новому кругу.

Глава 24
Томск. Шульгин и Веселаго

Шамиль Шульгин и Сева Веселаго сидели в уютной беседке во дворе собственного дома Веселаго и мирно попивали – не алкоголь, поскольку Шамиль, как всегда, был за рулем. Впрочем, руль рулем, но мы рискнули бы предположить, что в равнодушии Шамиля к спиртному без генов не обошлось. Гены – кроме имени, это и было единственное, что оставил Шамилю бесследно сгинувший отец-чеченец, который, рассказывала мать, в рот спиртного не брал.

Пили они не вино, не водку, но и не кока-колу, не тоник, не энергетический какой-нибудь напиток – потому что не жаловался ни один из них на недостаток энергии, упадок сил, общую апатию, недостаток воли, лень или депрессию… На одного их дружка эта самая депрессия, действительно, часто, по его собственному диагнозу, нападала, и он по-домашнему называл ее «депрессухой». Но так как это происходило с ним, по наблюдениям приятелей, исключительно после неумеренных возлияний, они называли такое его состояние совсем другими, широко известными в России словами, и отнюдь не иностранного происхождения.

Так вот, не нуждаясь в стимуляторах, приятели пили в тени беседки удивительного вкуса компот. Если точнее назвать – узвар. Поскольку мать Севы Веселаго выросла на юге России, варила она обычно именно его – то есть довольно-таки концентрированный компот, в котором первое место держат сушеные груши, а далее располагаются изюм и сушеные яблоки.

Лучше же всего будет напомнить здесь нашему читателю, несомненно, читанного им Гоголя, а именно – повесть «Старосветские помещики».

Там, как известно, два главных персонажа – это Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович, неразлучная семейная пара. И Пульхерия Ивановна целый день потчует своего Афанасия Ивановича. И ночью он жалуется иногда – «будто немного живот болит». Тогда озабоченная Пульхерия Ивановна спрашивает: «– А не лучше ли вам чего-нибудь съесть, Афанасий Иванович?

– Не знаю, будет ли оно хорошо, Пульхерия Ивановна! Впрочем, чего ж бы такого съесть?

– Кисленького молочка или жиденького узвару с сушеными грушами.

– Пожалуй, разве так только, попробовать, – говорил Афанасий Иванович».

Жиденький узвар – это и есть компот, в отличие от просто узвара, как называли в позапрошлом веке на юге России вареные сухие фрукты без жидкости.

Итак, они попивали узвар, а Сева Веселаго рассказывал приятелю про свою соседку Катю – что она здесь вытворяла несколько лет назад, когда была еще школьницей.

– Она была, конечно, настоящим вундеркиндом. Физика, математика – как орехи, она их щелкала. В шестом классе прошла все учебники за десятый и одиннадцатый. Потом в академическом лицее нашем для одаренных детей училась. Два часа дорога в одну сторону – час пехом до остановки автобусной, час – на автобусе. Но для нее никаких трудностей не существовало, если речь шла о лишних, то есть добавочных знаниях… Давно про нее не слышал. Но что вот-вот мы про нее узнаем как про звезду сибирской науки – у меня лично никаких сомнений в этом нет.

– Так что она вытворяла-то?

– Ну что ты! Ребята – дружки ее младшего брата – сбегались как в цирк. Берет пустую майонезную банку, ставит донышком на дощечку, а в банку вставляет лампочку. И встает на нее одной ногой… Слабонервные не выдерживали – глаза руками зажимали. Сейчас, думают, мелкая стеклянная пыль брызнет во все стороны. Как лампочка лопается – они сто раз видели, сами об камни били…

– И что?

– И ничего! Она даже объясняла всем, что это проще простого: давление веса даже в 120 кг, а у нее в два с половиной раза, наверно, меньше было, равномерно распределяется по ободу банки.

– И что?

– Ничего! При мне, например, ни разу никто, кроме нее, не решился. Нервы не те. А еще ее мать моей маме рассказывала, как дочь ее выручила. Мать одна их растила – отец умер, когда Катя в третьем классе была. Он физик был классный, многому успел ее научить в малом совсем возрасте. Ну вот. А у них под домом фундамент просел. Мать мастеров вызвала – те уверяют, что надо полностью менять. Катя взялась за расчеты – доказала математически, что их фундамента на сорок лет хватит, надо только один угол укрепить… Много денег тогда матери сэкономила.

Вот в этот самый момент и заиграл у Шамиля на поясе мобильный – его любимый военный марш.

Через несколько минут его разговора с Омском жизнь двух приятелей на ближайшую по крайней мере неделю определилась в совершенно неожиданном направлении.

Четыре часа спустя машина Шамиля уже шла с приличной скоростью, держа путь в Новосибирск. Рядом с Шамилем сидел Сева Веселаго. Им предстояло пройти около 250 километров. Там они должны были встретиться с Томом Мэрфи и Петром Волховецким.

Глава 25
Эйхман и геноцид

А в Горном Алтае продолжалось активное освоение европейской истории ХХ века. То самое, о чем писал Пушкин:

 
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой…
 

Только страшные это были преданья.

– Можно, Жень, я тебе теперь прямо из книжки про Валленберга почитаю? – спросил Степка. – Тут понятней, наверно, чем я рассказываю.

– Читай! Но ты рассказываешь тоже очень здорово и понятно.

Степка солидно откашлялся и начал:

– «Но Гитлер не желал делить власть со Сталиным. Он хотел быть единоличным правителем Европы. 22 июня 1941 года Германия начала войну против Советского Союза…»

Тут Степа все-таки оторвался от книжки и стал пояснять Жене сложные обстоятельства:

– И вот с этого дня Вторая мировая война для нашей страны стала Отечественной. А почему Молотов в этот же день говорил по радио, что Германия «вероломно напала»? Потому как раз, что мы с Гитлером союзниками были, а он на нас напал. Так Сталину-то раньше думать надо было – с таким человеком в союз входить, которому никто в мире уже не доверял.

Степа объяснял, что Англия, например, которая с Гитлером два года уже воевала, имела полное право считать Советский Союз своим противником; Сталин даже бесперебойно снабжал Гитлера все это время зерном. А после вступления с двух концов в Польшу в Бресте осенью 1939 года Гитлер и Сталин провели совместный советско-немецкий военный парад. В том самом городе, где меньше чем через два года будут погибать один за другим защитники Брестской крепости.

Степа рассказывал и читал, и страшные вещи, которые Женя вообще-то знала, приобретали жуткую определенность.

Гитлер оккупировал страну за страной, все население испытывало притеснения от немцев, но евреям, с незапамятных времен жившим в каждой европейской стране, в глаза глянула неминуемая смерть. Их стали свозить в концлагеря на территории оккупированной Польши. Один из таких лагерей назывался Освенцим. Это был лагерь смерти. То есть предназначенный для того, чтобы все его узники умерли, и в кратчайшие сроки. Так это слово – «Освенцим» – и вошло во все языки как обозначение ужаса и смерти.

– «Весной 1944 года, – читал Степа, – стало очевидно, что немцы проигрывают войну. После Сталинградской битвы советская армия медленно, но уверенно вытесняла захватчиков со своей территории. 6 июня 1944 года американцы и англичане провели высадку своих войск в Нормандии во Франции». Ну, в общем, – Степка поднял глаза от книжки, – открылся наконец долгожданный Второй фронт. Его у нас все очень ждали – и на фронте, и в тылу. А то получалось, что мы почти что один на один с Германией воюем.

– Но союзники все-таки все время помогали. Англия же все время бомбила Германию. Потом – британские суда нам много чего доставляли в Мурманск с большим риском, и гибли много. А Америка чего только не присылала! Моя бабушка рассказывала – они в Москве очень голодали, а когда яичный порошок и суфле какое-то получали – прямо праздник был! Эти продукты так и называли – «американская помощь».

– Яичный порошок что! Дед мой всегда говорит, что без американских студебеккеров войну, может, вообще бы не выиграли. У нас такой мототехники не было. Ну, поехали дальше. В общем, открыли второй фронт, Гитлера стали теснить и с Запада. И тут, понимаешь, когда уже война вроде и к концу подходила, – весь мир узнал что-то уж совершенно ужасное. Не только тысячи людей каждый день гибнут во время боев, а еще, оказывается, давно идет специальное массовое истребление целого народа – всех-всех евреев, стариков и детей в том числе! Такого никогда вообще не было. Только вот турки в 1915 году начали убивать армян… До сих пор спор идет – по национальному признаку или за что-то… Я считаю – да, по национальному. Потому что и грудных детей убивали тоже. Они-то в чем могли провиниться?

– Вот это и называется геноцид, – вставила Женя.

– Ну да. Только под это вообще все на свете плохое подводить не надо. А то у нас теперь чуть что – кричат: «Это геноцид!» Все от невежества, как наш историк говорит. Геноцид это и есть геноцид, от греческого слова «генос» – род, племя. И еще латинский глагол – переводится «убивать». То есть именно когда хотят истребить целую нацию, от младенцев до стариков.

Сначала люди просто этому не верили, и все. Потому что очень уж чудовищно. Рассказывали, что раздевают догола – вроде бы душ принимать.

Загоняют в специальные камеры – мужчин от-дельно, женщин с детьми отдельно. Дети плачут. Матери их успокаивают. Потом сверху из дырочек вроде душа пускают ядовитый газ – и все падают на пол и в судорогах умирают. Включая грудных детей на руках у матерей. И все только потому, что они – евреи, представляешь? А потом трупы выгребали…

Степа открыл маленький черный альбом, лежавший на столике, и показал Жене фотографию – вниз головой, будто как попало наваленные дрова, лежали мертвые люди с широко открытыми ртами.

– Я на стену не вешаю. Страшно очень. …И они сжигали трупы в печах, чтобы следов не оставалось. Но когда стало известно, что несколько миллионов – представляешь себе? это ж не просто единички с нулями, а живые люди, с руками-ногами… – что миллионы евреев уже задушены в газовых камерах, ну, тогда многим нормальным людям стало ясно, что надо попытаться спасти еще живых.

А как? Как-то помочь бежать от выродка тем, кто под ним оставался. Ведь им грозила не просто смерть, как любому на войне, – им грозила смерть неминуемая. Некоторые не понимают эту разницу – на войне всех, говорят, убивали. Я тоже не сразу понял. Тут именно что за евреями охотились, как за зверями. Каждый еврей знал, что Гитлер не успокоится, пока не убьет его, его мать, его ребенка… Другое совсем дело.

И вот тогдашний президент США Рузвельт этим решил вплотную заняться. Но тут была сложность. Сами-то американцы ни в какую страну в Европе сунуться не могли. Потому что Америка воевала с Германией, а почти вся Европа уже была под Гитлером. В любой стране американца сразу бы схватили. Тут нужна была помощь какого-нибудь нейтрального государства.

А таких европейских государств, сумевших сохранить нейтралитет, было немного. Среди них – Швеция, родина Рауля Валленберга.

В общем, американцы договорились со шведским правительством, что Рауль будет работать в посольстве Швеции в Будапеште – в Венгрии дела в этом смысле особенно плохие были. Но все равно настоящего масштаба люди себе не представляли – нацисты все очень скрытно делали. Да и потом…

Степа посмотрел на Женю взрослым каким-то взглядом.

– …Понимаешь – огромное злодейство вообще человеку трудно себе представить. Поверить в такое трудно. Пока собственными глазами не увидишь. Ну вот, решили, что Рауль получит должность секретаря посольства, дипломатический паспорт – то есть его нельзя трогать и он будет спасать евреев от нацистов. Это стало главной и даже единственной его задачей – спасти как можно больше людей. Американское правительство бралось оплачивать все расходы. …И вот Рауль узнает реальные факты, ужасные цифры.

Степа снова стал читать:

– «Эйхман уже депортировал из Венгрии в газовые камеры Освенцима триста восемьдесят тысяч евреев. Каждый день в Освенцим уходило пять-шесть поездов, вмещавших по четыре тысячи. В каждый из пятидесяти вагонов такого поезда загоняли по сто человек. Люди проводили неделю в невыносимой жаре, без воды и туалета. А по прибытии на место их ждала смерть в газовой камере». И вот, Жень, ты только представь себе…

Степка прервал вдруг чтение. И снова он показался Жене взрослым, намного старше ее. Она почувствовала, что этот сероглазый мальчик с большими, почти мужскими ладонями давно уже жил как будто одной жизнью с тридцатилетним Раулем Валленбергом. Вместе с ним принимал важнейшие решения, которые определили судьбу его героя…

– Представь себе – молодой человек из очень богатой шведской семьи. Получил очень хорошее образование в США. Он мог у себя в Швеции, вдалеке от войны, любым бизнесом заняться. И вот он весной 1944 года понял, что в Европе происходит то, что нормальному человеку вообразить нельзя. И согласился отправиться в Венгрию.

Тут Степка опять открыл тонкую книжку.

– «Перед отъездом Рауля спросили:

– Вы отдаете себе отчет, что, быть может, не вернетесь обратно живым?

Рауль кивнул.

– Да, понимаю, – ответил он серьезно. – Но я постараюсь спасти из когтей убийц столько людей, сколько будет в моих силах».

Когда Степка это читал, Жене показалось, что голос его задрожал.

– А когда Валленберг въезжал в Будапешт, в это самое время Эйхман – представляешь, Женя? – проводил собрание нацистов.

Женя с ужасом поняла, что – нет, не представляет. Потому что совершенно забыла, кто такой этот Эйхман. И Степа, будто услышав или подглядев ее мысли, пояснил, что Эйхман – это один из высших офицеров СС, как и Гитлер, родом из Австрии, и даже его тезка – Адольф. Он в гестапо – это гитлеровская тайная полиция, после войны ее объявили преступной, – был начальником отдела по еврейским вопросам. И в конце концов Гитлер именно ему доверил полностью задачу уничтожение евреев…

– И вот Эйхман сообщает тем, кого собрал, – продолжал Степка свое чтение, и серые глаза его сузились и приобрели при этом стальной оттенок: – «С удовольствием докладываю, что последний поезд с евреями, согнанными из деревень, отправился вчера из Будапешта в Освенцим. …За четыре месяца мы очистили от евреев всю венгерскую провинцию. Я горжусь вами! Четыреста тысяч евреев за три месяца были отправлены в газовые камеры. Это новый рекорд моего управления.

Ему одобрительно захлопали.

… – Но это не значит, что мы можем остановиться на достигнутом. Еще триста тысяч евреев остаются здесь, в Будапеште. Очистить от евреев целый город – очень сложная задача. Я знаю это по опыту других европейских городов. Времени остается мало. Мы должны любой ценой схватить евреев до того, как советская армия подойдет к Будапешту. Впервые в истории у нас есть шанс создать Европу, очищенную от евреев».

Степа опять оторвался от книги.

– Ну, а я тебе, Женя, так скажу – сколь веревочка ни вейся, конец ей будет. Эйхман сбежал в 1946 году из американского лагеря военнопленных. Но через много лет после разгрома Гитлера израильская разведка выследила его в Аргентине – он там давно жил под чужим именем. Прямо на улице его схватили – и вывезли в Израиль. Об этом целая книжка есть – как его выслеживали и ловили. Детектив настоящий. А что? За такие невообразимые злодейства отвечать надо. Потом в Израиле долго шел суд, с демонстрацией жутких документальных кадров – вроде вот этих фото. Эйхмана в клетке держали, охраняли – чтоб не разорвали на куски родственники им погубленных. Приговорили к повешению и повесили. Хотя вообще смертной казни в Израиле нет…

В этот момент в комнату вошла красивая, еще довольно молодая женщина с двумя кружками молока на подносе.

– Молочка попейте, – сказала она. – А то про Эйхмана вспоминать – это вредное производство.

– Ну чего ты, мама, с молоком своим!.. – поморщился Степка, недовольный тем, что его прервали.

– Не со своим, а с Буренкиным. А Дуню зачем дразнишь?

Степка тяжело вздохнул и стал пить молоко. Но все-таки не выдержал и уже в спину матери сказал:

– А если вообще никто вспоминать про это не будет, то призраки возвращаются! Слыхала про такое?

Но мать ничего не ответила и только тихо прикрыла за собой дверь.

Женя с удовольствием пила вкусное, прямо как сливки, молоко. И в памяти ее всплывал день, когда в гостях у отца был один очень интересный человек. Говорили они тогда о разном. Но одна тема прямо относилась к тому, о чем с таким жаром рассказывал ей сейчас Степа Барабанчиков.