Текст книги "Моя веселая Англия (сборник)"

Автор книги: Марианна Гончарова

БЛИНЫ, СОСЕДКА МЭРИ И ЧАК ГОРДОН БАРНС

Баклуши по-английски

Когда мои дети спросили, что же мне запомнилось больше всего, что понравилось больше всего в Великобритании, я ответила сразу, не задумываясь и однозначно: это был день, когда я никуда не пошла, никуда не поехала, ничего не переводила, а осталась в имении Максвеллов и била баклуши.

Бить баклуши по-английски – это значит: помогать хозяйке дома Джейн приготовить еду на пятерых наемных рабочих, одну довольно прожорливую гостью и пять членов семьи – сыновья хоть и жили в отдельных коттеджах, но исправно приходили в центральную усадьбу на завтрак, ланч, файв-о-клок и обед. Кстати, у них в холле между входом в столовую и кухню (одну из самых симпатичных кухонь, какие я в своей жизни видела) на невысоком столике с гнутыми ножками стоял старинный гонг. И когда дом был полон людей, в него лупили что есть силы за пару минут до начала трапезы. А к вечеру дня, когда я била баклуши, в дом были приглашены гости посмотреть на живую русскую.

Эти соседи-англичане напросились сами. Мы встретили Мэри по дороге домой, и нас друг другу представили. Она была так ошеломлена – и, не скрывая изумления, рассматривала меня, как говорящую обезьяну. А сама, к слову, ходила по своему садику в халате, в теплом платке на пояснице и в косынке, кое-как завязанной под подбородком, – ну чисто обычная бабушка из молдавского села. Она трогала мое пальто, рассматривала сапоги, перчатки, сумку и не верила, и спрашивала: нет, ну правда, ты из России?

– Неправда, – отвечала я. – Я с Украины.

Ну и как многие, она тут же спрашивала, а где это, и далеко ли находится Сибирь от моего дома.

И вот тогда галантный Роберт предложил:

– А почему бы вам не зайти к нам?

И Мэри склонила голову и ответила, как Винни-Пух, что до вторника она абсолютно свободна и они с мужем будут рады.

И Роберт вежливо поклонился и ответил, что его родители, а также их гостья, тоже будут счастливы...

А Мэри приветливо ответила...

А Роберт галантно ответил...

Я вертела головой то на одного, то на другого, как будто они играли в теннис. А они совершали ритуальные поклоны: Мэри – Роберт, Роберт – Мэри. Пинг-понг. Понг-пинг!

Я так радовалась выходному дню – словами не передать. Потому что люди, которых я тогда сопровождала, вели себя так, как будто их насильно в Британию привезли. Причем британская сторона приглашала молодых фермеров, а поехали, как всегда, чиновники. В делегацию молодых фермеров в тот раз входил не только весь руководящий состав областного сельхозуправления, но и приближенные к ним люди: главврач, секретарь одного из райкомов партии, начальник станции техобслуживания автомобилей, дочь какого-то Большого человека и жена брата Большого человека. Палитра выражения лиц этих «молодых фермеров» была от сурового до кислого, от подозрительного до высокомерного. Меня даже репортер телевидения в Вуллере спросил: а почему ваши молодые фермеры такие немолодые? И мне пришлось выкручиваться, краснея от неловкости. А они стояли, надутые и величественные, с портфелями. Вот пусть теперь сами, подумала мстительно я и, как только случилась возможность, осталась.

С самого утра три черно-белые собаки и я пошли относить ланч Джону и его мальчикам в павильоны, где доят коров. Сначала собаки предложили поехать на машине – у них есть своя машина, у собак. Ну то есть собаки дисциплинированно запрыгнули в кузов пикапа, сели на хвосты и ждали, вывалив яркие свои языки, предполагая, что кто-то из нас четверых должен сесть за руль. А почему я? – пожала плечами я. Ну не я же, обиделась старшая собака. Тогда я предложила пойти пешком, причем словами предложила, помахивая рукой для убедительности, и, кстати, по-русски предложила, но собаки поняли, и мы с ними построились в колонну по двое и побрели по дороге, наслаждаясь прозрачным солнечным утром и восхитительными видами.

Никогда-никогда в жизни у меня не было такой прекрасной компании для прогулки. Мы шествовали чинно, не перегавкиваясь, не переругиваясь и не отвлекаясь на запахи и проезжающие мимо машины. Причем собаки, приветливо заглядывая мне в лицо, вели себя как гостеприимные хозяева, и я полностью положилась на их знание маршрута, и рядом с ними была уверена в своей безопасности. По дороге мы встретили семью, родители ехали верхом на лошадях, а девочка – на пони.

– Morning, – приветливо поздоровались всадники.

– Morning, – ответили мы.

– Хорошая погода для пешей прогулки, – по-свойски заметил отец семейства.

– Прекрасная погода для прогулки верхом, – ответили мы.

– Еще бы, – хвастливо отозвалась леди, – два часа верхом – и вы другой человек. Разве вы не ездите верхом? Попробуйте.

А девочка ничего не сказала, она только улыбалась, и ее шоколадный пони тоже очень смешно выворачивал верхнюю губу и скалил зубы.

Мы, продолжив свой путь, весело помахивая хвостами, прошли мимо дома Мэри, по тропинке пересекли поле и вышли к павильону.

Вот вы видели когда-нибудь павильон космонавтики на ВДНХ?

Вот. Блестящая поскрипывающая чистота. Металл везде. Простор и загадочные аппараты.

Коровы – чистые, нарядные, спокойные, как выпускницы частной школы для девушек, приседали в реверансах на соседнем пастбище, молоко по трубам уже ушло куда-то, иего уже увез кто-тона каком-тобольшом молоковозе .Дальнейшая судьба молока известна только старшему семьи Джону, поскольку именно он ведет бухгалтерию.

Кстати, спустя много лет, после того как ферма Максвеллов пережила эпидемию коровьего бешенства и они начали все с самого начала, к тому времени младший сын Джон уже окончил колледж и построил небольшой завод по переработке молока. Теперь у Максвеллов есть свой личный бренд – фирменное масло и йогурт, а также фирменное мороженое со вкусом пива – дань кулинарным пристрастиям истинных шотландцев.

Кстати, однажды я сопровождала одного председателя фермерского хозяйства, Гришу Туруна, ох что с ним творилось – у него была настоящая истерика, когда он вошел вот в такой павильон: каждая корова подходила на вечернюю дойку к своему месту, где на маленьком дисплее светился номер, в свою очередь, выбитый на специальной клипсе на ухе коровы. И Гриша бегал на улицу курить, руки у него дрожали, в глазах блестели слезы, и он, нервно хлопая себя по карманам в поисках зажигалки, заикаясь, с надрывом шептал: «Г-г-где мухи, где з-з-з-з-запах, м-м-м-мухи! М-м-м-м-мухи где?!»

И много чего еще он шептал, в основном, конечно, слова, которые в таких случаях лежат на поверхности, но их я тут цитировать не буду.

А через несколько лет у Гриши уже было шесть таких павильонов. Вот так вот!

А в тот день, когда собаки привели меня домой, мы с Джейн стали возиться на кухне – Джейн варила в кастрюле брюссельскую капусту и еще какие-то овощи, варила долго, как ее учила мама. Писал же американский писатель Кельвин Триллин, что даже сейчас английскую девушку учат варить овощи долго, как минимум полтора месяца, на тот случай, если один из гостей забудет захватить с собой зубы. Потом Джейн это все зеленое мяла ступкой – мяла, мяла, потом кастрюлю с зеленым закрыла пищевой пленкой и удовлетворенно вздохнула: все, обед готов.

Нет-нет, на обед Джейн еще приготовила тушеную говядину и йоркширский пудинг. Это такое эмм... такое... ну, пусть, назовем это пирогом. Это, значит, пирог из заварного теста – как основа, которую мы дома печем для эклеров, так? Да, значит, пирог. Из заварного теста, такая лепешка, внутри полая... Ну и все. Это и есть легендарный йоркширский пудинг. (Алиса, это пудинг... Ах вот вы какой, пууудинг...) Его поливают мясной подливой, этот пудинг.

Короче, с сомнением покосившись на кастрюльку с зеленым, я энергично взялась за дело и напекла гору блинов, а икру – и черную, и красную – я предусмотрительно привезла с собой. Причем когда я их пекла, Максвеллы – солидный отец семейства, трое парней от 25 до 35 лет, которые к обеду вернулись домой, и девочка, двадцатилетняя племянница Джейн, сирота, студентка с фарфоровым личиком, прелестная и тоненькая Кейси – вели себя точно так же, как все мы – моя сестра, мой муж, мой сын, племянница, мой папа – у нас дома, когда мама пекла блины, – то есть забегали в кухню на манящий аппетитный запах и потихоньку таскали с блюда, обжигаясь и хихикая.

Стол в столовой накрыли скатертью такой площади, что ею можно было покрыть футбольное поле. И хотя гостей пришло достаточно много – за столом все поместились и сидели просторно. Атмосфера была непринужденной, манеры – должными, еда – вкусной. С явным превосходством выигрывали мои блины, которые почему-то были объявлены перед подачей моим семейным традиционным национальным блюдом. Хотя это не совсем так. Но я не возражала. Просто фаршированную рыбу или красный борщ, или плов, или пельмени, или вареники готовить гораздо дольше.

После обеда, как и полагается, все уселись в каминной, камин, естественно, был зажжен, подали чай, кофе, пирог с малиной, мужчинам предложили сигары – ффу! – и пошел разговор.

Говорят, что основная тема американцев – geographical links – спрашивают, а откуда вы? Потом они интересуются, далеко ли это от Москвы, и вне зависимости от твоего ответа, что да, очень далеко, с радостью делятся: «Оооо, брат дяди моей жены когда-то ухаживал за девушкой, которая тоже жила в Москве. Но они расстались, потому что в Москве очень холодно, а брат дяди моей жены – теплолюбивый. Теперь он живет в Австралии».

Насчет американцев в это можно поверить. Не раз в этом убеждалась. А вот то, что основная тема разговора англичан – погода, не верьте.

– Мэриэнн, а вы агент Кей Джи Би? – спросила Противная Мэри.

– Нет, – ответила я и обиделась. – Я даже не знаю, где находится офис.

– Ну так ведь не обязательно знать, где находится офис, у вас же агенты надевают резиновые длинные плащи, берут в руки корзинки с яблоками и встречаются на мостах, в метро, на явочных квартирах...

– А хотите, мы покажем вам, где находятся наши ракетные инстолейшнз? – подмигнул мне муж Противной Мэри, Противный Джордж. – Для вашей работы... Вас повысят в звании...

– Все вы там коммунисты, – безапелляционно отмахнулась лапкой Противная Мэри, – у вас ядерное оружие.

Я так расстроилась, как будто меня обвинили в том, что ядерные боеголовки ждут своего часа прямо у меня дома на балконе.

Я ужасно обиделась, и мне захотелось домой к маме.

Между прочим, когда мне плохо или мне не по себе, или я болею, я всегда хочу к маме, и сейчас тоже, хотя сама уже мама и уже – ой! – даже бабушка.

– Не обижайся, Мэриэнн, – успокаивала меня Джейн после ухода Противных Мэри и Джорджа, – что с них взять, они ведь англичане.

– Да ладно, не волнуйся, они хорошие ребята и никому не скажут, что ты работаешь на Кей Джи Би, – пошутил кто-то из Максвеллов.

На следующий вечер, когда я приехала с работы домой, я обнаружила в просторной кухне корзину.

– Вот, – хитро улыбаясь, Джейн протянула мне открытку с алым толстым смеющимся сердцем: «Простите нас! Виной всему ваша пеппер-водка». (Пеппер-водкой они назвали нашу перцовку, привезенную мной в подарок, с перчиком внутри, которой они угощались до и после обеда. Во время трапезы пить крепкий алкоголь у Максвеллов было не принято.)

А в корзине спал Чак. Потрясающей красоты и обаяния душистый теплый щенок бодер-колли, черный с белым подбородком, с толстыми многообещающими лапами. Малыш раскрыл сизые бессмысленные сонные глаза, и я влюбилась раз и навсегда. Я взяла его под пузо, придерживая второй рукой под попу, а он счастливо тявкнул, задрал морду и облизал мне подбородок.

Он, как и подобает порядочному собачьему ребенку, имел отменный аппетит, любил всех вокруг и от избытка радости повизгивал и писал везде, куда мог достать.

Тогда я не смогла его вывезти, потому что еще какое-то время мне пришлось работать и жить в других английских городах, и возить с собой малыша Чака не было возможности. И потом мне не хватило бы моего переводческого гонорара на специальную, обязательную тогда по правилам перевозки животных клетку, на обследование щенка у ветврача, обязательные прививки и двухнедельное его содержание в карантине в Москве.

Чак остался жить у Максвеллов, и в каждом письме Джейн, или Роберт, или Кейси обязательно присылали его фотографию и отпечаток лапки. Отпечаток становился от письма к письму все больше и солиднее. Чак вырос настоящим другом и помощником и даже стал чемпионом среди собак-пастухов на больших традиционных соревнованиях. Максвеллы писали, что он, сообразительный и чуткий, понимал команды, поданные не только голосом, свистом, жестом, но еще и взглядом и даже мысленно.

На одной фотографии, которую мне прислали Максвеллы, полный достоинства, с медалями на ошейнике гордый красавец Чак во время награждения улыбался. Причем улыбался по-настоящему. Как могут улыбаться только самые добрые, любящие, благородные существа – собаки, лошади, дельфины... И мои родители.

* * *

Через полтора года в самое трудное для меня время вдруг поздно вечером к нам домой приехали с ближайшей заставы два офицера. Один из них, замечательный Грыгоровыч, на груди под бушлатом принес мне подарок – любовь. Любовь в чистом ее виде, бескорыстную, самоотверженную, жертвенную любовь. Нет-нет, Грыгоровыч со своими чувствами тут ни при чем. Это был двухнедельный щенок шотландской колли и немецкой овчарки.

Никаких сомнений по поводу выбора его имени не возникло. Я назвала его Чак Гордон Барнс.

«У меня есть собака, значит, у меня есть душа...»

Эту главку моей книги я бы хотела посвятить их памяти. Вашей – бодер-колли Чак Гордон Барнс из Нортумберленда, и Вам, друг мой, душа моя, любовь и скорбь моя, Чак Гордон Барнс, сын благородной колли Чейни и пограничной овчарки Барона.

 
У меня есть собака, верней,
У меня есть кусок души,
А не просто собака.
Я люблю ее и порой
Очень сочувствую ей:
Нет собаки у бедной собаки моей.
И вот, когда мне бывает грустно...
А знаешь ли ты, что значит собака,
Когда тебе грустно?
...И вот, когда мне бывает грустно,
Я обнимаю ее за шею
И говорю ей:
«Собака,
Хочешь, я буду твоей собакой!»
 

(Хулио Сесар Сильвайн)

Мать Чака-второго – из высокородной семьи колли, где каждое поколение было отмечено медалями и розетками за красоту и смышленость, за музыкальность и профессионализм на различных международных выставках и конкурсах.

В XVIII или в XIX веке барышни из вельможных благопристойных семей вдруг сбегали из дому с блистательными офицерами, а потом через некоторое время возвращались к папеньке с маменькой, потеряв веру в мужчин, но приобретя опыт, горькие знания о несовершенстве мира за пределами усадьбы и младенца в голубом или розовом чепчике. Почти то же самое и произошло с матерью Чака Г. Барнса, колли по имени Чейни, юной девушкой с огненной гривой, белоснежным воротником и шелковистыми боками.

Хозяин прелестной Чейни, человек военный и подневольный, должен был уехать в командировку на целых два месяца. А хозяйка колли должна была ехать в другой город нянчить внучку, только родившуюся, маленькую. Ну и Чейни уговорили два месяца пожить у друзей ее хозяев в деревне. Ей говорили: Чейни, ты даже не представляешь, какая там красота – там воздух, там природа, там даже есть овечки. Будешь с ними играть. Там еще цветы, огород. И корова есть. Тебе понравится, вот увидишь. И Чейни согласилась. Одного хозяева не учли. У друзей была овчарка, заслуженный пограничник, отважный герой, закаленный в погонях, драках и боях на границе, Барон. Красавец самоуверенный, с широкой грудью, сильными лапами, прямым смелым взглядом и немного хвастун. Что уж там. Нет, а почему нет? Он в любое время суток, если надо, вскакивал по щелчку. И если надо – в воду зимой, если надо – через ночной лес...

Ну и вот. Привезли в тот день Барона со службы домой поздно – преследовал нарушителя через пахоту. Потом с молодежью встреча была. Опытом делился с ними. Школьников привезли, Барон демонстрировал, как задерживать нарушителя. А потом шутки шутил всякие – лейтенант Вотяков, его хозяин, ему: «Умри!» Пес – брык! И дети – хохотать! Так что в тот день Барон устал как собака. И даже вообще не в курсе, что в доме кто-то есть. Он ведь в вольере жил – у него же своя жилплощадь. Правда, запах такой дразнящий, фиалки там, весна... Чего-то вообще сердце стало вдруг бухать, напоминать, мол, служба службой, а жизнь проходит...

Ну тут вдруг на крыльцо вышла Чейни... Барон сначала вообще замолчал и подумал, что теперь будет молчать всегда. Он так на нее пялился, склоняя голову то к правому боку, то к левому! А Чейни, там что ни возьми – ну совершенство. Там лапки, там носик – длинный такой, там шерстка. Манеры. Барон – каблуками щелк! Отрекомендовался четко, мол, детка, я старый солдат и не знаю слов любви...

Ну и потом прекрасную Чейни тоже в вольер подселили, в соседний. И между Бароном и Чейни – стеночка. Да ну, цирк, а не стеночка, – ну метра два – два с половиной, ну три... Так он эту стеночку, не разбегаясь вообще...

Словом, когда Чейни забрали домой, через некоторое время и родился щенок, которого мы нарекли Чаком Гордоном Барнсом. От матери он унаследовал роскошную рыжую шерсть, доброту, любовь к детям и ласковые маслиновые глаза, а от своего отца Барона – смекалку, силу и все важные качества, которыми должен обладать настоящий мужчина.

И все семнадцать лет рядом со мной и моими детьми он доказывал поступками своими преданность, верность и беззаветную любовь. Любовь в чистом ее виде, без примесей...

ПРИВИДЕНИЯ, КОРОЛИ, КАПУСТА И ДРУГИЕ ОВОЩИ

Духи неуспокоенных

Британские привидения хорошо сохранились, прилично устроились и неплохо выглядят. Мало в какой стране могло найти приют такое количество привидений. Каким образом? А только потому, что британцы в них верят. Именно поэтому британские привидения оправдывают надежды.

Да, привидения. Тут и там. Ошиваются где ни попадя. Одни ездят верхом, другие вышагивают, как на параде, и звенят шпорами, третьи мотаются босые, одетые в рубище, и тягают за собой свои отрубленные головы, поют, читают стихи, ноют, ругаются, сквернословят, гремят цепями и воют в каминных трубах... Розовые, серые и черные леди, юные печальные влюбленные красотки-утопленницы, коварные плохо кончившие усатые интриганы, незаконнорожденные малютки – бастарды, и погибшие за королей рыцари...

У них, у британских привидений, вообще-то очень суетная жизнь. Когда в поместье Максвеллов, где я жила какое-то время, поздно вечером я полезла осматривать нежилое крыло, вдруг мимо меня, не обращая даже никакого внимания, – а на мне-то была новая кофточка! – вдруг деловитой, даже суетливой походкой с легким топотом пробежал какой-то прозрачный дяденька в съехавшем набок парике, в смешных панталонах, бренча связкой огромных старинных ключей. А когда я вслед сказала ему: «Э-э... Сэр?» – он, не оглядываясь, буркнул: – Get away! То есть «уйди с дороги».

И с размаху унесся сквозь несущую стену. А стены там – ого! – ядро остановят, такие там стены.

И когда я наябедничала хозяйке про незарегистрированного жильца, она, озабоченная выпеканием йоркширского пудинга (кстати, ну ничего особенного), отмахнулась только:

– Ай, мало ли их тут бегает, стоит ли обращать на них внимание...

Оно, это существо, так и шастало за стенкой весь месяц, пока я жила у Максвеллов, особенно шумно топало и ворчало в полнолуние, будя при этом обитателей дома, гостей и собак.

* * *

Британия буквально нашпигована привидениями. Ну немудрено! Что вытворяли эти короли, их фавориты, потом лорды, алчные, эгоистичные, вероломные, порочные, мнившие себя чуть ли не богами, уму ведь непостижимо – вершили судьбы, не ведая чувств человеческих, замуровывали несимпатичных им людей прямо целыми семьями, нанимали убийц с кривыми ножами, писали подметные письма, подсыпали яд, рубили головы ближайшим родственникам. Ну, словом, вели себя прямолинейно и непосредственно. Не нравится – голову долой.

Дети же королевских кровей, иногда всходившие на трон, еще даже не умея ходить, росли, как в джунглях: все вокруг так и норовили их сожрать, совершить покушение, сдернуть корону и выдернуть из-под маленькой, но венценосной попки трон. А потом, если юный король все-таки ухитрялся выжить, все удивлялись, отчего это он или она такие безжалостные и неугомонные.

А родственнички? Да куда ни заглянуть бы, в какую историческую эпоху ни всмотреться, обязательно за каким-нибудь гобеленом или портьерой таится чей-нибудь коварный дядя. С бородкой, как у знаменитого волокиты короля Чарли, ядовитой ухмылкой и плохими намерениями.

Поэтому и кишит Британия духами неуспокоенных.