355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марианна Гончарова » Аргидава » Текст книги (страница 1)
Аргидава
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 19:04

Текст книги "Аргидава"


Автор книги: Марианна Гончарова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Марианна Гончарова
Аргидава

© Гончарова М., 2015

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

За помощь и сотрудничество автор благодарит Аркадия Томульца, Нину Гончарову и протоиерея Василия Савчука, настоятеля храма Св. Константина и Елены в Хотинской крепости.

Аргидава – древнее поселение, крепость.

Википедия

Глава первая
Репочка

Самое популярное имя у нас здесь, в Прикарпатье, – Мария. В горах, например, каждая вторая девочка – Мария.

А ну давай крикни: «Мариииия!» И со всех сторон к тебе тут же подбегут шустрые девчонки и девушки, подплывут молодые матери, неспешно подойдут зрелые женщины, приползут умилительные младенцы и, опираясь на палочку, приковыляют любопытные бабушки. Со следами былой красоты. Потому что природа лепит внешность изнутри. А разве женщина с именем Мария может быть недоброй, завистливой или ехидной? То есть – не красивой?.. Так что давай, крикни. Прибегут, прискачут, притопают. Ну а если не прибегут, не придут, не приползут и не приковыляют, то отовсюду вы просто услышите:

– Га?!

И все они будут Машеньки, Маруси, Марии Ивановны, Манечки и Марички.

И вот когда однажды родилась девочка, папа пришел встречать ее в роддом, взял кулек с репочкой в чепце из рук нянечки и говорит:

– Привет, Маша!

Репочка в кульке нахмурилась, сморщилась и чихнула.

Все хором, папа, мама, бабушка и дедушка, рявкнули:

– Будь здорова, Маша!

А нянечка:

– А почему Маша?

И Машин папа ей:

– А кто? – насторожился так. – Стоп, стоп! Это вообще точно девочка? – поинтересовался и с подозрением заглянул кульку в личико. Потом на маму глянул сурово, а потом уже на нянечку зыркнул.

– Девочка-девочка! – хором успокоили его мама и нянечка. Папа очень хотел дочь.

– Ну значит, Маша, – сразу успокоился папа и разулыбался. – Мария Олеговна, значит.

Нянечка обиженно протянула:

– Н-ну, не знаю, не знаю… А как-нибудь оригинально, например Света? Не хотите назвать? – и засмущалась сразу.

Машкин отец сунул ей коробку конфет и говорит:

– Света? Спасибо вам, конечно, Света! Но у нас, знаете ли, Маша. Нам нравится.

– Ну ладно, – разрешила нянечка. – Пускай Маша. Была бы здоровая.

– И умная! – добавил папа, с обожанием любуясь розовой репкой в кульке.

– И талантливая! – вступила мама.

– И чтобы любопытная! – Как фея из сказки про Спящую красавицу, нянечка Света махнула вслед кульку букетом цветов будто волшебной палочкой. Репка из-под кружевного треугольника с интересом повела глазами за хризантемами, что волшебно рассыпали вокруг невесомые, нежные свои осенние лепестки. И те затанцевали, закружили: фрррр!..

Из блокнота

Настоящий маститый писатель N., задумав книжку о тайнах старинной крепости, как бы сделал? Зачесал бы шевелюру длинную седоватую назад снопом и в косичку, открыл бы вдохновенный лоб высокий белый, стал бы ходить по разным ведомствам и, широко открывая дверь ногой, с порога важно говорить:

– Я известный писатель, я лауреат N., пишу книгу о крепости вашего ничтожного маленького провинциального городка, в котором даже нормального ресторана нет. Но ничего, ничего, вот когда мы с вами издадим книгу…

Он не экономит на движениях и громкости, его становится много в небольшом кабинете, что важно, он бесцеремонно садится без приглашения поудобней и давай описывать, как благодаря его будущей книге расцветет туристический бизнес в городе А., на окраине которого стоит известная цитадель. И не простой книге, а на мелованной бумаге. Конечно, она будет дорогая, уверенно заявляет N., и сердцу каждого, и по деньгам, но ведь это будет книга на века. Она будет переиздаваться, вы будете дарить ее самым именитым гостям.

– Короче, вижу, вы все поняли. – И ладонью о полированный стол, прихлопнув ожидаемые робкие возражения: – Деньги вперед, а то упустите возможность.

И вот что я вам скажу: дадут.

Потому что я читала Ильфа и Петрова и, увы, знаю писателя N.

Исполненный горячей любви к себе и кипящей неутомимой злобой к другим, невероятной пробивной силой и – что очень важно – фантастической работоспособностью, он обладает завидным умением – за ночь, продержавшись на кофе, коньяке и сигаретах, состряпать добротную главу. А то и две, если ночь летняя и теплая. И за два месяца – книгу. А уж рассказывать о тех, с кем на дружеской ноге, и хвастать про тридцать пять тысяч одних курьеров – так это он просто мастер, артист-виртуоз.

Словом, хоть прием и давно известный, описанный в литературе, но по-прежнему действует наверняка. Вот как надо начинать работу! С уверенностью в завтрашнем дне и послезавтрашнем тоже.

А я, увы, трус и слабак. Нерешительный, неуверенный в себе. Все время думаю: да куда мне! И крепость эту обхаживаю со всех сторон, пожалуй, десятки лет уже. С детства. То пытаюсь взять ее штурмом, несусь сломя голову, безоружная, наивная, разину рот от восхищения, готовая узнать, познать, открыть, мол, поделись, умоляю, я же вреда не причиню. А она не сдается. Молчит и не отвечает. То годами веду осаду: шатаюсь вокруг, разговариваю с археологами, с реставраторами, пристаю к научным работникам, гуляю неподалеку, сижу у реки, опершись спиной о крепостную стену. Трогаю камни, глажу, всматриваюсь, мысленно спрашиваю. А она, неприступная, вообще как будто и внимания на меня не обращает, не откликается, высокомерная, холодная, безмолвная. То зайду с главного входа через большой деревянный вечный мост, то со стороны Днестра, добравшись моторной лодкой с помощью друзей. То отдаю мзду за вход, как обычный турист, то забегу нелегально, тайными тропами, в обход. То прихожу побыть наедине, когда нет никого, только она и я, стою, прислушиваюсь. То заявлюсь в крепость в дни исторических реконструкций, когда играет она с новыми поколениями в баталии, сражения, осаду и штурмы, играет не всерьез, легко, посмеиваясь, как кошка с мышкой, мол, ну-ну, попробуйте. Ты мне никто, как будто говорит она мне, и сил у тебя недостаточно, и душа у тебя, как вижу, мелкая, и намерений твоих я не чувствую, неконкретны они, твои намерения, туманны они, твои намерения. Таких много тут было во все века, и никто, ни один не взял меня ни силой, ни лаской, ни уговорами, ни посулами. Да, бывало, стояли во дворах моих разные люди, бились и убивали друг друга, жгли, разрушали, уничтожали, но ни один, ни один тайн моих не узнал и не унес.

Она притягивает меня так, как будто в прошлой жизни я имела к ней близкое, практически родственное отношение. Знать бы, знать бы. Да, я хожу туда часто, брожу по крепости и вокруг подолгу, обязательно вожу туда своих гостей, рассматриваю ее чужими глазами. И кажется, я там помню и знаю все: каждый камень, каждую ступеньку. Руки мои помнят прикосновение к холодным стенам и к деревянным перилам мостов и лестниц, сердце мое помнит страх высоты, когда поднимаешься на самую высокую башню и с нее смотришь вниз, ноги помнят, как бежать потом к Днестру, куда и как ступать, перескакивая с камня на камень, чтобы не поскользнуться и не упасть. Мне кажется, я помню и чувствую едва уловимый из прошлого запах костров, дыма, мокрой шерсти, кожи, лошадей. Железа запах едкий такой, что чувствуется во рту. Я слышу запах грязи, крови, пожарищ. Скошенной травы и гнилых водорослей. Когда я привожу туда гостей своих, всегда спрашиваю, заглядывая пытливо в лицо:

– Ты чувствуешь запах? Чувствуешь?

– Да, – как правило, отвечает гость мой, к себе прислушиваясь, – пахнет речная вода. И что… Камни. Пахнут стены. Чем-то еще. Не могу понять чем.

Я прожила рядом с ней несколько жизней. И когда бы ни приходила туда, а приходила я часто и проводила там внутри много времени, чувствовала себя эмигранткой. Снаружи менялся строй, на символические троны – большие и поменьше – влезал то один, то другой, страстно обещавший послужить народу, очередной, как правило, негодяй, подгребавший под себя длинными руками все, что плохо лежит. Менялась жизнь, менялись города и села, менялись ценности, менялась мода, уходили навсегда одни люди, рождались, росли и взрослели другие. А в Аргидаве все оставалось по-прежнему. Неприступные стены чуть крошились от ветра, дождей и снегов, плохо росла трава, а деревьев испокон веков там не было. Редко в Аргидаву залетала птица, но никогда не селилась там внутри, не вила гнезда. Не было в Аргидаве ни насекомых, ни пресмыкающихся, ни мелких грызунов, как будто жизнь обходила ее стороной, боялась там заселиться, как будто Аргидава была необитаемой, готовой для чего-то искусственной планетой. Хотя, как я полагаю (да что там, уверена!), она сама по себе была живой: нервной и чуткой.

Глава вторая
Маша

…И чувствовала я, что мне давно пора было, пора. Но крепость не сдавалась. Была неприступна и хранила молчание, поглядывая надменно и свысока на меня, прибегавшую туда все чаще и чаще, просившую о милости беседы тихой, почти безмолвной, один на один, о позволении расслышать, постигнуть и разгадать, давая клятвенные обещания не навредить.

«Не ты! – как будто говорила мрачно. – Безнадежны попытки твои. Не ты! Не сможешь. Не ты! – дерзила она мне. – Дура ты. Девка неразумная, легкомысленная, – дразнила.

Ах так?! Не я?!

И тогда я придумала Машу, свою героиню, свое отражение. Хотя… Маша – это не я. Ну или почти не я. Или не совсем. Различие между нами в том, что Маша-персонаж гораздо лучше меня, автора. Решительней, смелей, отважней, изобретательней. Благородней. И… доверчивей.

И в конце концов, ответственности у меня меньше, потому что как только она, Маша, попала в эту рукопись, огляделась да устроилась, она тут же зажила своей жизнью, стала вести себя так, что я, автор, не уставала удивляться, и совершать поступки, на которые я сама никогда бы не решилась.

Впервые Машку привели в крепость родители. И еще с ними был друг родителей, бывший одноклассник Леночки и Олега, Тищенко. Профессор Тищенко. Когда профессор вошел в дом, легкий, тощий, подсушенный солнцем, он присел рядом с пятилетней Машкой, протянул ей руку и представился:

– Тищенко.

– Маша, – серьезно ответила Маша. – Тищенко – это твое имя?

– Да. Это мое имя, – ответил Тищенко.

– Другого имени у тебя нет? Только одно? Как у кота? Тиша?

– Ладно, называй меня Тиша. Как кота, – рассмеялся Тищенко.

Маша погладила Тищенко по щеке:

– Тиша.

Тищенко рассмеялся, большой крепкой рукой прижал ее ладошку к своей щеке и поцеловал ее крохотную лапку.

Ну наконец ее привели туда. С одной стороны за руку ее держал Олежик, ее папа, с другой стороны – Тиша. Привели ее на Турецкий мост, и девочка глянула вниз – ааах! – ахнула, закружилась голова. Внизу лежала Аргидава. Они с подругой Миркой облазили к тому времени, как им казалось, все загадочные для пятилетних детей места. Но это! В их родном городе! Сказочная и подлинная, царственная и неприступная. Она не помещалась у Маши в глазах. Она не помещалась у маленькой Маши в груди, в сердце. Маша задыхалась, кашляла, полились слезы. В тот раз она разревелась и побоялась спускаться вниз. Родители, Олежик и Леночка, сочли это капризом, а дядя Тищенко, Тиша, внимательный и остро слышащий, отнесся к ее слезам сочувственно. Когда пришли домой, за обедом он много чего интересного рассказал о крепости.

Долго боялась Маша. Внутрь вошла, пожалуй, через несколько лет после знакомства. Лет через пять, наверное. И с тех пор бегала туда постоянно. И не было для Маши места притягательней в мире, чем Аргидава. Она бежала туда, когда была счастлива, ходила поплакать, когда огорчалась. Как говорится, в горе и в радости. Часто просто стояла на Турецком мосту, и они – Аргидава и девочка – смотрели друг на друга. И обе ощущали себя бессмертными. Маша – потому что была еще ребенком, а в детстве все бессмертные. Крепость – потому что была на самом деле вечной, существовавшей всегда. Они осторожно двигались навстречу друг другу с разных сторон. И с какого-то дня крепость вдруг начала узнавать человека, девочку Машу, они стали не чужими. В какую погоду ни плелась бы Маша туда, вдруг именно над ними – над нею и над крепостью – рассеивались тучи, прекращался дождь, затихал ветер и даже сквозняки, так присущие старинным замкам и фортам, старались не беспокоить лишний раз. Вокруг могли быть гроза и ураган, снегопад и буря, а в крепости делалось тихо, спокойно, сухо и безветренно. Аргидава, живая, много испытавшая, тысячу раз поднимавшаяся из тлена, переполненная, перенасыщенная человеческими чувствами – ненавистью, яростью, страхом, любовью, мужеством и отвагой, – помнившая и рождения, и смерти, слышавшая последние страдальческие стоны и отчаянные боевые кличи, бывшая немым свидетелем коварных, подлых интриг и убийств, пленения невинных, откупа виновных, она, одинокая, то замерзавшая в ледяной корке зимнего Днестра, то раскалявшаяся до красноты в кипящей от пожаров воде, безмолвно страдавшая и разрушающаяся, отчаянная, иступленная, сиротливая, тоскующая, она, величественная, вдруг стала приглядываться и прислушиваться. Прислушиваться и приглядываться. К Маше. И посылать знаки. И посылать испытания.

Почему, почему?.. Поверила.

И самым верным, понимающим другом в этом узнавании двоих – крепости и Маши – был Тиша, большой друг Тиша. Между ними был секретный договор: Тиша привозил Машке «тайные» книжки, видеофильмы, фотографии раскопок. Они часами сидели в детской, они могли целый день бродить по крепости, не уставая говорить. Верней, Маша – спрашивать, Тиша – отвечать, подробно, терпеливо, завораживающе интересно. Когда он приезжал, Маша бежала к нему первая, теребила его: «Привез? Что ты мне привез?» – ревновала, хватала его за руку, ныла рядом с ним, когда он обедал или говорил с родителями о пустяках, она умоляла, чтобы побыстрей… И Тиша, настоящий, верный друг, с радостью уступал.

Когда ей исполнилось шестнадцать, Тиша не приехал. Обещал. Но не приехал. Родители скрыли от нее в день ее рождения, что Тиша скоропостижно умер. Не хотели огорчать. Но Машка и так была мрачная, недовольная, ворчала, что Тиша забыл, что он ее бросил, чувствовала себя несчастной, потому что собиралась торжественно объявить ему, своему любимому другу, что выбрала, куда будет поступать, где и чему учиться. Была уверена, что Тиша обрадуется. А он даже не позвонил. И, болтаясь без дела по дому, она не выдержала и позвонила ему сама. Придумала даже что-то вроде:

– А ну поздравляй меня! Ты что, забыл?

Машка и ее родители, Леночка и Олежик, поехали прощаться с другом через два дня… Машка ему сказала, как и собиралась. Она сказала, осторожно трогая неподвижное его плечо:

– Тиша, я иду в археологию. Ты не против?

Из блокнота

Мне, признаться, она тяжело давалась – эта книга. Несколько раз я вскакивала из-за стола, сама на себя орала, злилась, бросала работу и уходила навсегда. В соседнюю комнату или на кухню. Господи, как много я ела от этих всех неприятностей! Я же постоянно что-то жевала. Дважды удаляла файл, убивала пошагово «Сохранить?». «Нет!» – вколачивала я курсор в варианты ответа, файл переходил в корзину, я мстительно выбирала опцию «очистить корзину». Вставала, отряхивала руки, делала семье официальное заявление: «Убила Аргидаву» – и опять решительно перлась к холодильнику. Но рукопись все равно откуда-то выплывала, и мой хитрый ноутбук, теплый и живой, приветливо информировал: «Последний файл, который вы открывали, – “Аргидава”. Открыть?»

Я мрачно сопела и малодушно отвечала: «Не знаю…»

А ноутбук настойчивей: «Открыть? Да? Нет? Чего молчим?»

«Ну открывай. Че!» – мрачно отвечала я.

До сих пор я не понимаю, как ему, моему компьютеру, удается сообразить и понять, что нужно удалять навсегда, а что сохранить и опять подсунуть в нужный момент. Вот бы мужчины, думаю я, были такими же внимательными и сообразительными, как мой компьютер…

Мне очень тяжело давалась эта книга. Я так давно и так сильно хотела об этом написать, что, когда садилась работать, пальцы не успевали за мыслью. Но одновременно меня начинало лихорадить, колотить, тошнить, болели глаза и голова, завершалось все слезами, ссорами со всеми, кто подвернется под руку.

Я много ездила, искала, сидела в нетопленых архивах картинных галерей, соборов, закрытых для посетителей хранилищ библиотек, где стоял такой безысходный застоявшийся запах книжной пыли, что долгое время у меня лились слезы, не отпускал сухой кашель и мучил аллергический насморк.

Глава третья
Не взяли!.

– Потому что ты странная. Так они сказали. Ты странная. Это не я говорю, Машка. Это они так говорят. Ну ты сама посуди. Вот помнишь тот случай, когда мы играли в пекаря? А ты вдруг замерла, уставилась куда-то вдаль и молчишь. И не видишь никого и ничего. Они говорят, что из-за тебя наша команда всегда проигрывает. Потому что ты задумываешься. И застываешь невпопад. И еще Вовця сказал, что страшно смотреть в твои глаза. Вот почему тебя не взяли. А нас с Раюней взяли. Нет, я-то привыкла. Я знаю, что ты задумываешься, как в игре, «Замри-отомри», что ты в это время придумываешь что-то. Или видишь кого-то.

А вот они – нет.

А как все начиналось!

Большой двухэтажный австрийский дом. Несколько дружных семей жили там, в этом доме, крепком, добротном, умном доме: теплом зимой, прохладном летом. Строили его грамотные австрийские мастера. На века. К слову, когда через много лет на этом удобном месте, в центре города, решили построить какое-то присутственное здание для чиновников всех мастей и величия, дом не захотел умирать. Его пытались разбирать с помощью отбойных молотков – он стоял. Приехал кран, и дом принялись бить специальной гигантской железной грушей. Он все равно упирался и продолжал стоять. Строители разобрали крышу. Начался ливень. А дом упрямо и ответственно не пропустил вовнутрь ни капли. Как будто решил держаться до последнего, поскольку изначально не планировал сдаваться и умирать ни с того ни с сего. И тогда его взорвали. На его месте построили четырехэтажное здание из белого кирпича. В нем холодно зимой, душно летом. К тому же во время землетрясения здание дало длинную трещину и осело. В каждом кабинете тесно сидят чиновники и чиновницы. Без конца пьют гадкий растворимый кофе, курят, сплетничают, ругаются с надоедливыми посетителями – словом, делают вид, что работают. Ну и государство делает вид, что платит им зарплату.

После гибели дома все деревья вокруг засохли. Они не проснулись весной. Говорят, что они замерзли, не привыкшие к стоявшим в ту зиму непривычным сильным морозам. Но на самом деле деревья ушли добровольно. Вслед за домом. Так бывает. В знак скорби. Так бывает.

Хороший, добротный был в центре города дом. Живой, отзывчивый и крепкий. Он изгибался, правда, не мягко и овально, а углами, как будто был сложен из кубов. Думаю, что раньше, в начале двадцатого века, это был один небольшой особняк, к которому стали пристраивать и достраивать квартиры, сначала в линеечку, потом вправо, потом влево. А рядом с этим самым домом, куда однажды принесли благословенный кулек с репочкой по имени Машка, отделенный небольшим садом и цветником, стоял еще один двухэтажный, но современный, наверное, один из первых в городе четырехквартирный дом с маленькими неприспособленными кухнями, большими холлами внизу при входе, где можно было даже при желании танцевать, со странной, неудобной планировкой комнат и без удобств, даже без водопровода. Его у нас почему-то называли «Желтый дом», хотя он был серого цвета, со свежей шершавой «шубой» на всех внешних стенах. Весь большой двор в кустах сирени, цветочных клумбах и фруктовых деревьях был окружен частными домами с палисадниками, где тоже жили и росли дети от шести до семнадцати лет. Дети собирались или у Желтого дома, или в соседнем заброшенном парке имени Пушкина, вместе упоенно играли в «Барыня прислала сто рублей», в классики, в штандер, в бадминтон, в цурки, казаки-разбойники, другие отличные игры, в которые уже давно не играет детский народ. Правда, Маша частенько попадала в разгар игры, а то и прямо в финал из-за вечерних уроков в музыкальной школе. Но зато в каникулы и выходные, если ее не увозили к бабушкам-дедушкам, она играла с детьми чуть ли не целыми днями!

И вот однажды летом вся компания пропала. Пока Маша, нетерпеливо подгоняя минутную стрелку на часах с зеленоватым фосфорным слоном, отсиживала обязательное время за фортепиано, слыша в открытое окно: «А Вовця выйдет?», «А Мира выйдет?», «А Таня выйдет?» (это бегали друг к другу ее друзья-соседи), и вот, когда она вышла во двор, оказалось, что никого, абсолютно никого во дворе нет. Куда все подевались? На крыльце соседнего особняка сидел соседкин сын Варерик, чистил овощи на всю большую – семь детей – семью и одновременно жевал уже чищеную сырую картошку.

– А где все? – спросила Машка.

– Пошли куда-то, – равнодушно ответил Варерик, поигрывая ножичком.

– Куда это?! – Маша стала озираться вокруг, но никого не увидела.

– А не знаю. – Варерик ножичком сосредоточенно выковыривал червивинку из картофелины, откусывая с нее бугорки и неровности.

– А Виталик где? (Виталик был Варерикиным братом, на один год старше, они очень дружили.)

– Виталя тоже с ними ушел, – сладко чавкал картошкой Варерик. – Все ушли.

– И Раюня?

– Ага.

– А ты почему не пошел?

– Наказанный. Я вчера в ковш экскаватора залез! – похвастался Варерик.

– Зачем? – Машка с завистью смотрела, как истекает соком картошка на белых Варерикиных зубах. Особенная, как она думала, картошка, таинственная картошка, то ли батат, то ли еще что-то, предполагала девочка, уже тогда начитавшаяся разных приключений с участием хлебных деревьев, трюфелей и сладкого картофеля. – Зачем ты залез в ковш экскаватора? – повторила она вопрос.

– Та! – отмахнулся Варерик. – Покататься хотелось. А экскаваторщик увидел. Привел домой. За ухо, гад, схватил. И привел. Зырь, какое красное.

– Так у тебя оба уха красные.

– Мамаша чуть другое ухо не оторвала. Сказала, ничего сладкого больше, кроме картошки и морковки. Вот я и жру. Морковку я уже поел, а сейчас картошку вот…

– А тебе… тебе вкусно?

– Ага! – с интонацией Тома Сойера хвастливо причмокнул Варерик. – Хошь куснуть?

– Да, – честно призналась девочка. Никогда она не пробовала сырой картошки. Никогда родители не давали ей такой истекающей пенным белым соком картошки. Такой на вид аппетитной, хрустящей, сладкой, сочной картошки.

Варерик протянул чищеную половинку в грязной лапе:

– На. Бери. Насовсем. Слышь, токо так: ты дочисть лук и морковку, харэ? Я ща.

Соскочил с крыльца и, босой, в зеленых шортах, шмыгнул за угол и тоже исчез.

Картошка оказалась самой обыкновенной сырой картошкой, ничего особенного или таинственного. На крыльцо вышла тетя Катерина, увидела, что соседская учительская дочка неумело, но старательно колупает ножом морковку, понятливо, по-совиному угукнула, уперлась кулаками в бока и с максимальной силой звука угрожающе заорала куда-то вдаль:

– Вар-рре-ерик! Варррре-е-ерик, зарррраза, прибью тебя совсем, Варерик!

Варерик не отзывался. И вообще никто не отзывался. Тетя Катерина покричала еще Виталика, потом Леньчика, опять Варерика, снова угукнула, молча отобрала у Маши нож, подхватила таз с кое-как почищенными овощами и, ни слова не говоря, удалилась в дом. Маша осталась на крыльце виновато и уныло догрызать сырую картофелину и недоумевать, куда же все подевались.

После обеда, ближе к вечеру, подруга и соседка Мирочка стукнула в окошко, мол, выходи.

– Только поклянись мне, Маруся, что ты никому не скажешь, что я тебе сказала, и никому не скажешь, что ты обещала, что никому не скажешь! – прошептала Мирочка, когда они забрались на старую сливу-венгерку, где обычно делились секретами и разговаривали о серьезном.

– Как поклясться?

– Ну скажи так: да чтоб я стала толстая и прыщавая, да чтоб я провалилась на академконцерте, да чтоб я заиграла левую руку, да чтоб у меня пропал музыкальный слух и! да чтобы в мой день рождения! родители забыли! меня! поздравить! И чтобы все-все забыли поздравить и ничего, ни-че-го, абсолютно ни-че-го не подарили!

– …ничего не подарили, – со слезой в голосе, холодея от ужаса, повторила Маша ужасную клятву, – ни-че-го. Все-все. И бабушка чтоб ничего. И дедушка. И сестра Лина. И тетечка моя, и дядечка. И сестры все двоюродные и троюродные. И никогда? – В голосе задрожали слезы.

– Никогда, – категорично подтвердила Мирочка.

Простодушная Маша сейчас же готова была забыть дату своего рождения навсегда, никогда не получить щенка в подарок, но узнать, куда подевались дети всего двора в одночасье, как будто их увел крысолов со своей дудочкой.

Мирочка не интриговала, не играла глазами и не шантажировала. Маруся была ее другом, и Мира хотела с ней поделиться. Хороший Мирка была человек. Да, собственно, и сейчас она молодец.

– Ты знаешь, что под старым городом есть подземный ход?

«Подземный ход! – В затылке зашумело, защекотало в носу, дохнуло притягательной тайной. Машка покачнулась и чуть не свалилась с дерева. – Подземный ход! Значит, он есть?! Значит, правда. Они были там, в подземелье! Они там были. И меня не взяли с собой! Дурацкий рояль. Дурацкая музыкальная школа. Дурацкий Бах. Все дурацкое! Они меня не дождались. Как они могли?! Это я! Я должна была войти туда первой, потому что ну как же?!» Кто им рассказывал про одесские катакомбы, про подземелье Киевской лавры, про подземные ходы Гатчины, про тайные подземелья Шамбалы, в конце концов, все-все, рассказанное Тишей, прочитанное и подслушанное на кухне, когда она сливалась со стеной и делалась незаметной, чтобы ее не выгнали спать, потому что поздно, а завтра в школу, и дали послушать, о чем говорят Тиша и его друзья, из дальних странствий возвратясь!

– Да они и не собирались тебя ждать. – Мирочка недоуменно пожала плечами: – Понимаешь, Вовця сказал, чтобы тебе ни слова не говорить, потому что ты странная…

И дальше Мирочка как раз и рассказала, как все обсуждали, что Маша задумывается вдруг о чем-то, как вроде засыпает стоя. И – вот-вот! – страшно смотреть ей в глаза.

– И зови не зови, ты стоишь и видишь что-то нам невидимое. И бормочешь что-то нечленораздельное. А вдруг ты вот так замрешь в подземелье, что с тобой потом делать, как быть? Звать родителей. Тогда они все узнают. Будет скандал. Поэтому тебя решили не брать.

Машку просто убило даже не то, что ей не верили и не взяли в компанию идти в подземелье, что почему-то боялись и, по сути, предали ее великодушных родителей, позволявших собираться у них дома, играть допоздна, брать домой любые книги, слушать любые пластинки, – нет. А то, что в компанию попала младшая Мирочкина сестра Раюня! Раюня! Которая всегда докладывала родителям о всяких проступках и провинностях, которые Маша с Мирочкой совершали, маленькая трусливая Раюня, которая боялась собак, котов, куриц и любила манную кашу! Манную кашу! Раюню взяли, а Машу нет!

– А ты, Мирка?! Ты?! Почему ты не сказала им, чтобы меня тоже взяли?! Почему ты пошла без меня?!

Горько рыдая, Машка слезла с дерева, ободрав локоть, повернулась и пошла домой. Как жить дальше, как дружить с этими вот предателями, куда, на какой необитаемый остров плыть на самодельном плоту по реке Прут, собрав наскоро котомку с самым необходимым: парочкой конфет, бутылкой лимонада, книжкой «Таинственный остров», теплыми носками, фонариком, котом Тяпой, двумя бутербродами с сыром – один для нее, другой для Тяпы? Или тремя. Два для Тяпы. Как дальше учиться на «отлично» по всем предметам и по поведению, как расти большой и красивой, смеяться, добиваться успехов в учебе, спорте и труде, как читать книжки и не думать про этот страшный день, кого приглашать на дни рождения и предновогодний вечер, чтобы украшать елку с папой и есть мандарины, орехи и конфеты, которые дедушка к Новому году присылал из Одессы? Как жить?! Как дальше жить?!

У Машки болело внутри, в горле и ниже, она прикладывала руку к правой стороне груди и жаловалась маме, что это болит сердце.

Как же я ее понимаю, мою Машу, и чувствую ее боль. Сейчас, пережив немало всяких обид и разочарований, оскорблений и обманов, я знаю, что там, в районе груди, болит душа. Гудит неслышно для других, и нестерпимый этот гул вызывает боль во всем теле.

Мирочка, добрая подружка, потрусила за своей Марусей, забегая вперед и заглядывая ей в заплаканную физиономию, приговаривая:

– Ну что ты плачешь, знаешь, как там было страшно, ты бы там очень испугалась.

– Да-а?! – склочно выла Машка. – Ты же не испугалась?! Раюня же не испугалась? Чего бы это было мне бояться, когда все вместе?!

– Все равно страшно. Вроде все вместе, а каждый боится поодиночке. Между прочим, Раюня вообще шла с закрытыми глазами, я держала ее за руку.

– А ты? – шморгнула Маша носом. – Ты тоже боялась?

– А я… – Мирочка, умная, рассудительная Мирочка, помолчала и тихо добавила: – Я должна была себе доказать.

Мирочка тогда наотрез отказалась показать Машке, где находится вход. Намекнула только, что недалеко, что вниз ведет лестница с перекладинами как будто в обычный подвал, а потом в стене оказалась и открылась тяжелая разбухшая дверь на ржавых петлях. И, перед тем как в нее войти, каждому из участников испытания дали плоский огарок парафиновой свечи, нести его надо было на сложенных вместе, как для крестного знамения староверов, указательном и среднем пальцах, чтобы не обжечь руки, и огарок мог погаснуть в любой момент. С этим вот огарком в пальцах одной руки и Раюниной мокрой от страха лапкой – в другой Мирочка шла по специально нарисованному на клочке бумаги маршруту. (Машка скулила, всхлипывала, но внимательно прислушивалась к Миркиному рассказу. «Карта! Специально нарисованная карта! А меня, Машу, не взяли!») Они шли прямо, потом вправо, потом влево, потом опять вправо пригнувшись, а ход становился все уже и ниже («Не взяли!!!»), и только потом, протиснувшись боком, почти ползком они попали в большое сводчатое помещение с грубо сбитым деревянным столом по центру, на нем стояла керосиновая лампа и несколько высоких парафиновых свечей в плошке. За столом сидел забравшийся туда заранее Вовця Марущак и ставил в специальном списке птички, мол, дошла и не пикнула, испытание прошла. И на вопросы, был ли это тупик, а если не был, куда вел ход дальше, Мирочка пожала плечами. Тогда ей было не до вопросов. Мирочка доказывала себе, отвечала за Раюню и вообще – было довольно страшно. («Ну вот, – думала Маша и опять всхлипывала, – она так и не узнала, идет ли куда-то дальше этот подземный ход. Если бы меня взяли, я бы узнала!») И на вопросы, для какого такого тайного общества, для каких таких героических дел проходили эти испытания не взявшие Машку с собой дворовые друзья, Мирочка так и не смогла дать вразумительного ответа, потому что компания больше туда не собиралась и ничего такого тайного совершать не предполагала. По-видимому, фантазии Вовци Марущака на большее, чем само испытание, не хватило. Но много лет Маша помнила, что ее не взяли и что она «должна доказать».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю