Текст книги "Мой горячий препод уголовного права (СИ)"

Автор книги: Мари Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 4

Сознание пробилось сквозь тяжелый, липкий сон, как сквозь толщу воды. Сначала – ощущения. Незнакомая тяжесть на голове – не моя подушка. Пахнет чистым бельем, мужским одеколоном и… им. Им и мной.

Я осторожно открыла глаза. Не моя люстра. Не мои серые стены. Свет раннего утра пробивался сквозь щель в темных шторах, выхватывая из полумрака детали: спинку чужого кресла, строгие книжные полки, мужскую рубашку, брошенную на спинку стула.

И тут всё нахлынуло. Водопад обрывочных, жгучих воспоминаний. Его губы на моей шее. Хриплый шёпот у уха. Боль и наслаждение от его грубости. Мои собственные крики, которые, казалось, вырывались из кого-то другого. Моя поза, моя наглая, требовательная откровенность. «Пожалуйста, войди в меня. Сейчас же».

Жар стыда, мгновенный и всепоглощающий, как бензин, подлитый в костер, залил меня с головы до ног. Я почувствовала, как горит лицо, уши. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, разбудит весь дом.

“Боже, что я наделала.”

Я замерла, боясь пошевелиться. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, повернула голову.

Алексей спал. Его имя всплыло в памяти с новой порцией стыда – я выкрикивала его ночью, умоляя и требуя. Теперь он лежал на боку, повернутый ко мне. Простыня сползла до пояса, обнажив торс – сильные плечи, рельеф пресса, темная линия волос, уходившая под ткань. Его лицо в спящем состоянии казалось моложе, без той хищной сосредоточенности, что была вчера. Длинные ресницы, расслабленный рот. Красивый. Невыносимо красивый и… чужой.

Мысли застучали, панические и четкие:

“Уйти. Немедленно. Пока он не проснулся.”

Никаких неловких утренних разговоров, никаких завтраков с этой улыбкой, от которой подкашиваются ноги. Никаких попыток превратить эту пьяную, постыдную ошибку во что-то большее.

Я прислушалась к его дыханию – ровному, глубокому. Медленно, затаив дыхание, стала выдвигаться из-под его руки, которая лежала у меня на талии. Его пальцы слегка сжались во сне, будто не желая отпускать, и у меня екнуло сердце. Глупость. Он просто спит.

Сбросив простыню, я босыми ногами ступила на прохладный паркет. Моё тело отозвалось ноющей, приятной болью в самых интимных местах – ещё одно живое напоминание о вчерашнем безумии. Одежда. Где моя одежда? Чёрное платье валялось возле дивана, как сброшенная кожа. Трусиков я не нашла. Сгорая от нового витка стыда, я натянула платье на голое тело. Оно пахло дымом, духами и ним.

Я кралась по чужой квартире, как вор, на цыпочках, подбирая с пола туфли. Сумочка нашлась в прихожей. Я чуть не опрокинула стул, поймав его в последний момент, и замерла, уставившись в темноту коридора, откуда доносилось ровное дыхание. Ни звука.

Дверь была заперта на цепочку. Сердце упало. Пальцы, дрожа, скользнули по холодному металлу, отыскивая задвижку. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине. Я зажмурилась, прислушиваясь. Тишина.

Выскользнув в подъезд, я прикрыла дверь, не захлопывая. Холодный воздух встретил меня в лифте. Только когда я вышла на пустынную утреннюю улицу, подняла лицо к бледному небу и сделала первый глубокий, дрожащий вдох, до меня начало доходить – я сделала это. Сбежала.

В такси, глядя на мелькающие витрины, я пыталась собрать себя в кучу. В голове стоял вой противоречий: воспоминания о его прикосновениях заставляли что-то сладко сжиматься внизу живота, а тут же, рядом, грыз ледяной червь стыда и паники.

“Я никогда. Никогда так себя не вела.”

Это была не я. Это была какая-то другая, распущенная, незнакомая девушка, которую выпустили на волю под покровом ночи и алкоголя.

Дома, под ледяным душем, я скребла кожу мочалкой, пытаясь смыть запах его, ночи, греха. В зеркале смотрела на меня бледная девушка с огромными глазами, в которых читался шок.

– Забудь, – приказала я своему отражению. – Забудь как страшный, постыдный, прекрасный сон. Ты больше никогда его не увидишь.

Но когда я, уже в чистой пижаме, уткнулась лицом в свою, привычную подушку, последним ощущением перед тем, как провалиться в тяжелый, беглый сон, было воспоминание о тепле его ладони на моей талии и тихом, сонном вздохе, который он издал, когда я пыталась выбраться.

В это же время… Лучи утреннего солнца, упрямо пробивавшиеся сквозь щель в шторах, упали прямо на лицо. Алексей поморщился, повернулся на спину и потянулся, мышцы приятно ныли после вчерашней активности. Его рука инстинктивно потянулась к тому месту, где должно было быть теплое, сонное тело.

Вот только рука встретила прохладную, смятую простыню.

Он открыл глаза. Полутьма спальни. Пустота на другой половине кровати. Тишина, слишком громкая для утра после такой ночи.

«Анна», – мысленно испытал это имя. Оно всё ещё отдавалось на языке сладостью и хрипотцой её криков.

Не спеша, он сел на кровати, провёл рукой по коротко стриженным волосам. Взгляд скользнул по комнате. Ни платья, ни туфелек. Ни следов её сумки на туалетном столике. Только следы на постели да едва уловимый, возбуждающе-горьковатый запах её духов и секса, вплетённый в воздух его спальни.

Он не удивился. Не испытал ни досады, ни разочарования. Уголки его губ сами собой потянулись вверх, сложившись в ленивую, понимающую усмешку. Так даже интереснее.

Обычно было наоборот. Обычно они пытались задержаться. Украдкой проверяли телефон, надеясь на сообщение. Готовили завтрак с наигранной небрежностью, натягивали его футболку, слишком большую на них, и пытались завязать неловкий утренний разговор, полный намёков и ожиданий. Это было предсказуемо. Скучно.

А она… она просто испарилась. Как мираж. Как дикая кошка, которая, удовлетворив любопытство (и кое-что ещё), бесшумно скрылась в предрассветных сумерках, оставив только воспоминание о когтях на спине и горячем дыхании в лицо.

«Испугалась», – констатировал он про себя, вставая и натягивая черные спортивные шорты. Не его, конечно. Себя. Ту бесшабашную, необузданную тигрицу, что вырвалась из неё прошлой ночью. Ту, что умоляла, требовала, кричала его имя так, будто оно было молитвой и проклятием одновременно. И теперь, очнувшись, эта хорошая, правильная девочка по имени Аня сбежала. От последствий. От самой себя. От него.

Он вышел в гостиную. Её черные трусики, забытые под журнальным столиком, он поднял, рассматривая кружевную ткань. Потом, не задумываясь, забросил их в ящик комода в спальне, куда складывал разные мелочи – сувениры от былых побед. Эта была… особенной.

На кухне он поставил кофе. Зёрна громко перемалывались, нарушая тишину. Пока машина шипела и булькала, он облокотился о стойку и уставился в окно на просыпающийся город.

Мысли текли плавно, без суеты. Она думала, что всё кончено. Что она поставила жирную точку, сбежав на цыпочках. Какая наивность. Она не поняла самой простой вещи: в этой игре тот, кто убегает, автоматически становится добычей. А он – охотник. И теперь у охоты появился особый, пикантный азарт.

Он помнил всё. Каждую деталь. Как она смотрела на него. Как её голос дрогнул, когда он подошёл к ней. Как её пальцы сжали его руку так, что костяшки побелели. Она была напряжена, как струна. И ему удалось её сорвать, заставить звучать так, как она сама не подозревала.

Кофе был готов. Он налил чашку, чёрного, без сахара. Сделал первый глоток, ощущая горький, бодрящий вкус.

Усмешка не сходила с его лица. Игра только началась. И главное правило любой хорошей игры – добыча не должна знать, что её уже начали выслеживать. Пусть думает, что спаслась. Пусть успокоится, вернётся к своей размеренной жизни.

А он подождёт. Он умел ждать. Он найдет её. Не сегодня, может быть, не завтра. Но найдёт. И когда она снова увидит его – в её глазах будет не просто испуг. Будет осознание. Что сбежать – не значит спрятаться. Что некоторые двери, однажды открытые, уже не закрываются навсегда.

Он допил кофе и поставил чашку в раковину. Предвкушение, острое и сладкое, щекотало нервы. Это будет даже лучше, чем вчера. Гораздо лучше.

«До скорого, Аня», – мысленно произнёс он, глядя на пустое место на своем диване, где прошлым вечером стонала под ним она.

Охота объявлена.

Глава 5

Ровно семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я скрупулезно, как сумасшедшая, вела этот счёт в голове, надеясь, что с каждой минутой воспоминания будут тускнеть. Они не тускнели. Они жгли изнутри, как тлеющие угли.

Я превратилась в робота. Пары, библиотека, дом. Повторяющийся цикл, в котором не было места мыслям о том, как его ладонь шлёпнула меня по бедру, или о том, как его голос, низкий и властный, приказывал: «Смотри на меня и кончай».

Я запирала эти картинки на дальнюю полку сознания и старательно делала вид, что их не существует. Подругам я буркнула что-то невнятное про «неудачное свидание» и «чувака-придурка». Если бы они узнали правду… Нет. Это было бы концом. Концом меня старой, той, что знали все.

Сейчас я сидела в аудитории на третьем ряду, уткнувшись в конспект по теории государства. На улице шел противный снегопад, в помещении пахло сырой одеждой и скукой. Весь курс тихо гудел в ожидании нового преподавателя по уголовному праву. Предыдущего, молодого и самонадеянного, выгнали пару недель назад после скандала – уличили в слишком тесных, непедагогических отношениях со студенткой четвертого курса. История со скоростью кома несущегося с горы, обрастала легендами.

Именно поэтому мы ждали замену с мрачным любопытством: пришлют ли нам какого-нибудь древнего, занудного теоретика, чтобы наверняка избежать повторения инцидента?

И вот дверь в аудиторию с громким скрипом открылась. Взгляды, включая мой, лениво потянулись ко входу.

И время остановилось.

В аудиторию вошёл он. В чёрном, идеально сидящем костюме, с белой рубашкой без галстука. В руках – кожаная папка и планшет. Его шаги были уверенными, негромкими, но отдавались в моих ушах, как удары молота. Он прошёл к кафедре, поставил вещи, окинул аудиторию спокойным, оценивающим взглядом. Его глаза, такие же тёмные и нечитаемые, как тогда ночью, скользнули по рядам.

И остановились на мне.

Не было ни удивления, ни злорадной усмешки. Только лёгкое, едва уловимое приподнимание уголка губ. Мгновение, длившееся вечность. Взгляд, который пронзил меня насквозь, снял с меня всю защиту – пиджак, свитер, кожу – и обнажил ту самую, сгорающую от стыда и чего-то ещё девчонку на его диване.

Вся кровь отхлынула от лица, чтобы тут же прилить обратно огненной волной. В ушах зазвенело. Я физически ощутила, как мир сузился до размеров этой аудитории, до пространства между его кафедрой и моим стулом. Я не дышала. Не могла.

– Доброе утро, – его голос раздался в наступившей тишине. Низкий, бархатный, прекрасно поставленный. Тот самый голос, что шептал мне на ухо похабности. – Меня зовут Алексей Викторович. Я буду вести у вас уголовное право до конца семестра.

Он отвернулся, начал что-то настраивать на проекторе. Аудитория ожила, зашепталась – девчонки за моей спиной ахнули: «Ого, какой!». Кто-то тихо свистнул. Он игнорировал это.

А я сидела, вцепившись пальцами в край стола так, что суставы побелели.

“Это сон. Кошмар. Галлюцинация.”

Но нет. Я слишком чётко видела линию его плеч под тканью пиджака, слишком хорошо помнила, как эти мышцы двигались под моими ладонями. Я чувствовала его запах – теперь это был запах дорогого парфюма и свежего кофе, а не кожи и пота, но под ним угадывалась та же самая, животная основа.

Он развернулся к аудитории, облокотившись о кафедру.

– Поскольку мы начинаем с середины семестра, предлагаю не тратить время. Откроем Общую часть. Кто мне в общих чертах изложит основные признаки субъективной стороны преступления? – Его взгляд снова скользнул по рядам и… остановился на мне. – Давайте вы. Как вас зовут?

Я почувствовала, как все лица повернулись ко мне. Горло сжалось. Я попыталась сглотнуть, но во рту была пыль.

– Анна, – выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и чужим.

– Анна, – повторил он, и моё имя на его языке прозвучало как ласка и приговор одновременно. – Пожалуйста, признаки.

Я открыла рот. Мозг, натренированный за годы учёбы, выдавал информацию на автопилоте:

– Вина, мотив, цель, эмоциональное состояние… – Я говорила что-то связное, на удивление юридически грамотное, но сама себя не слышала. Весь мой фокус был на нём. На том, как он слушает, слегка склонив голову, как его пальцы перебирают край папки. Те самые пальцы, которые…

– Спасибо, – вежливо прервал он меня, когда я закончила. – Достаточно общо, но для начала сойдёт. Садитесь, Анна.

Я рухнула на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Лекция продолжалась. Он говорил умно, интересно, с холодной, почти хирургической точностью. Он был блестящим педагогом. И абсолютным, стопроцентным кошмаром.

Каждое его слово било по мне. Каждый его взгляд, брошенный в сторону моего ряда, заставлял внутренне сжиматься. Он не смотрел на меня больше пристально, нет. Но я чувствовала его внимание, как физическое давление. Он знал. Он знал, что я здесь. Он нашёл меня. И теперь он был не просто случайным мужчиной с одной безумной ночи. Он был моим преподавателем. Человеком, от которого зависела моя успеваемость, моя стипендия, в конце концов.

Когда прозвенел звонок, я схватила вещи, чтобы проскочить к выходу в первой волне студентов. Но его голос, спокойный и чёткий, остановил меня, как удар током:

– Анна, задержитесь, пожалуйста, на минуту. Хочу кое-что уточнить по вашему ответу.

Сердце упало в ботинки. Студенты, проходя мимо, бросали на меня любопытные взгляды. Я осталась стоять у своего стола, пока аудитория не опустела. Дверь закрылась за последним человеком.

Тишина.

Он медленно собрал свои вещи в папку, не спеша подошёл к моему ряду и сел на стол рядом, свесив ногу. Так близко, что я снова почувствовала его запах.

– Ну что, – сказал он тихо, без тени улыбки теперь. Его глаза изучали моё лицо, мой испуг, моё жалкое состояние. – Ты не забыла ту ночь? – прошептал он, почти в губы, наклоняясь ко мне.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я в ответ, стараясь не упасть в обморок от его близости.

– Искал тебя. И нашел. Теперь мы продолжим, где остановились.

Глава 6

Его слова были как удар под дых. «Продолжим, где остановились». Ледяной ужас и какая-то предательская искра в самой глубине живота смешались, лишив меня остатков сил. Я резко отпрянула, спина больно ударилась о край следующей парты.

– Нет! – вырвалось у меня, голос сорвался на визг. Я метнулась к проходу, к выходу, к спасению.

Он среагировал молниеносно. Не как преподаватель, а как охотник, предугадавший бегство добычи. Моя попытка была жалкой и медленной. Его рука обвила мою талию сзади, грубо притянула к себе. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Другой рукой он схватил меня за подбородок, резко повернув лицо к себе.

– Молчи, – его приказ прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что я замерла. Его губы обрушились на мои.

Это не был поцелуй. Это было завоевание. Наказание. Напоминание. Его язык грубо вторгся в мой рот, без просьбы, без нежностей. Я попыталась отстраниться, ударить его, но он лишь сильнее прижал меня к себе всем телом, так что я почувствовала каждую мышцу, каждую выпуклость. Вкус его – кофе, мята и что-то неуловимо знакомое, дикое – заполнил меня. И самое ужасное – моё тело отозвалось. Предательски, постыдно. Ноги ослабли, в животе ёкнуло, и тихий стон, полный отчаяния и признания, вырвался у меня в глотку.

Он поймал этот звук, и его поцелуй стал ещё настойчивее, ещё глубже. Потом он оторвался, его дыхание было тяжёлым и горячим на моих губах.

– Видишь? Ты не забыла. И не забыла, как тебе это нравится.

Не дав мне прийти в себя, он легко, как перышко, поднял меня и усадил на край ближайшей парты. Стук моего копчика о дерево отозвался резкой болью. Его руки, сильные и уверенные, раздвинули мои ноги, и он сразу же встал между ними. Он прижался ко мне всем телом, и я почувствовала его возбуждение, твёрдое и требовательное, даже сквозь слои одежды.

– Алексей… Алексей Викторович… остановитесь… – я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его ладонями от груди. Но это было бесполезно. Он был каменной глыбой. – Кто-то может войти…

– Занятия здесь кончились, – прошептал он, прижимаясь губами к моей шее, к тому самому месту, что помнило его укусы. Его рука скользнула под мою юбку, ладонь легла на голое бедро, и я вздрогнула всем телом. – Следующая пара только через час. У нас есть время.

– Нет! – Я зажмурилась, отворачиваясь. Стыд и страх лили ледяную воду на вспыхнувшее было пламя. – Я не хочу! Я студентка! Вы преподаватель! Это… это неправильно! Это ужасно!

Он на секунду замер. Потом медленно отодвинулся, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза сузились.

– Неправильно? – Он произнёс это слово с лёгким презрением. – А что было правильного в том, как ты орала моё имя неделю назад? В том, как ты умоляла меня не останавливаться? Ты тогда не думала о правилах.

Он снова наклонился, и его губы коснулись моего уха. Голос стал низким, густым, гипнотизирующим.

– Ты думала только об одном. И думаешь об этом сейчас. Я вижу это по твоим глазам. По тому, как ты дрожишь. Не от страха, Аня. От желания. А я… – его рука под юбкой двинулась выше, к краю трусиков, – я просто хочу помочь тебе это желание удовлетворить. По-тихому. Здесь. Пока никто не видит.

Его палец провёл по самой тонкой ткани, и я ахнула, выгнувшись. Вся воля, вся мораль, весь страх разбивались в прах об это одно-единственное прикосновение. Я была готова кричать, плакать, умолять. Но тело уже не слушалось разума. Оно помнило. И хотело.

Я попыталась выдать последний, отчаянный аргумент, судорожно хватая воздух между его поцелуями:

– Нас… могут увидеть! Один преподаватель уже из-за этого пострадал! И… и ты старше! Я… я вообще тебе не подхожу!

Последние слова я выкрикнула почти с отчаянием, пытаясь вбить в его голову хоть какую-то логику, хоть тень здравого смысла. Но его глаза лишь вспыхнули темным, опасным огнем.

Он отстранился на пару сантиметров, но его хватка не ослабла. Его взгляд приковал меня к месту, лишив возможности отвернуться.

– Не подходишь? – его голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. – Аня, если бы ты мне не подходила, ты бы давно выветрилась из моей головы. Как все те другие. Милые, красивые, удобные. Я бы уже нашел замену. Просто сменил бы декорации»

Он придвинулся ближе, и его слова, горячие и откровенные, обжигали мою кожу.

– Но я не смог. Я пытался. Через два дня после тебя. Привел другую. Умную, сексуальную… и она ничего во мне не вызвала. Абсолютно ничего. Потому что всё это время я вспоминал твой вкус. Твой запах. Звук, который ты издаешь, когда теряешь над собой контроль. Я думал о тебе. Только о тебе. Целую неделю.

Его дыхание стало прерывистым, а в глазах вспыхнула первобытная, не скрываемая более голодная жажда.

– И знаешь что? Я чертовски голоден. И это полностью твоя вина.

И прежде чем я успела что-то понять, что-то сказать, его рука резко зашла мне в волосы, оттянув голову назад. Его губы снова налетели на мои, но теперь в этом поцелуе не было и тени игры. Это было животное, всепоглощающее утверждение власти. Его язык захватил мой, требуя полной капитуляции. Второй рукой он одним резким движением стянул с моих плеч тонкий свитер, оставив меня в одной блузке, которая тут же стала мокрой от его дыхания.

Я пыталась вырваться, отбиться, но мои удары кулаками по его спине и плечам казались жалкими, как удары мотылька. Он был сильнее. Настойчивее. И в какой-то глубине души, которую я боялась признать, его грубая, безоговорочная потребность во мне была порочно пьянящей.

– Ты… не можешь… – попыталась я выдохнуть, когда он переключился на мою шею, оставляя на ней влажные, жгучие следы.

– Могу, – прошипел он в ответ, его руки уже расстегивали мою блузку. – И буду. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ты мне задолжала целую неделю.

И в этот момент, среди ужаса, стыда и протеста, я почувствовала, как внутри меня что-то сдаётся. Как та самая тигрица, что он выпустил на волю в ту ночь, просыпается снова, прислушиваясь к его голосу, к его рукам.

И я уже не думала о том, что нас могут поймать.

Глава 7

Мой протест застрял в горле, раздавленный тяжестью его тела и невыносимой, порочной правдой его слов. Он говорил, что думал обо мне. Только обо мне. И эта мысль, словно ядовитый нектар, просочилась сквозь страх, разжигая в самых потаенных глубинах что-то темное, отчаянное и отзывчивое.

Он слышал, как сломалось мое сопротивление. Чувствовал, как дрожь в моем теле сменила вектор – из страха в жадное, стыдливое ожидание. Его губы оторвались от моей шеи, и он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было только голода. Было триумфальное, хищное понимание.

– Вот так, – прошептал он хрипло, и его руки стали действовать с методичной, безжалостной эффективностью.

Он не стал снимать с меня всю одежду. Он просто отодвинул ее в стороны, обнажая ровно столько, сколько было нужно. Блузка была растянута, бюстгальтер расстегнут одним щелчком его ловких пальцев. Холодный воздух аудитории ударил по обнаженной коже, но следом за ним пришло жаркое, влажное прикосновение его рта. Он взял грудь в рот, кусая и посасывая сосок с такой интенсивностью, что я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы – не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.

Его рука под юбкой рванула в сторону хлопковые трусики. Ткань порвалась с тихим шелестом, и его ладонь, наконец, легла на голую, влажную плоть. Он издал низкий, животный стон удовлетворения.

– Вся мокрая, – прошептал он против моих губ, проводя пальцем по моей щели, собирая сок моего предательского тела. – И вся моя.

Он не стал больше ждать. Расстегнул свой ремень, ширинку. Звук молнии прозвучал в звенящей тишине пустой аудитории громче любого звона. Он приподнял меня, помогая мне упереться спиной в наклонную столешницу парты, раздвинул мои ноги еще шире и вошел.

Медленно. Сразу до конца. Заполняя до краев. Мы оба застонали в унисон – он от жгучей тесноты, я от этой внезапной, оглушительной полноты. Боль, наслаждение, стыд и торжество сплелись в один тугой узел внизу живота.

Он замер на секунду, его лоб прижался к моему. Глаза были закрыты.

– Боже, – выдохнул он, и в этом слове было столько обожания и одержимости, что у меня свело живот. – Я так этого хотел.

А потом он начал двигаться. И это не было любовью. Это было яростное, прямое утверждение. Каждый толчок его бедер вгонял меня в твердый деревянный край парты, боль от которой лишь подстегивала ощущения внутри. Он держал меня за бедра, контролируя каждый сантиметр глубины, каждый угол. Его дыхание было горячим и прерывистым в моем ухе, перемежаясь с низким рычанием и моими сдавленными, бессвязными стонами.

Я уже не пыталась его остановить. Я обвила его ногами, пятками впиваясь в его поясницу, встречая каждый его толчок. Мои руки скользили по его спине под мятой рубашкой, ощущая игру мускулов, впиваясь ногтями, когда он находил особенно чувствительное место внутри.

Он приподнял меня, изменив угол, и новый виток безумия накрыл с головой. Я закричала, и он тут же закрыл мне рот ладонью, приглушив звук. Этот жест – грубый, запрещающий – свел меня с ума окончательно. Все мое тело напряглось, натянулось как тетива.

– Кончай, – приказал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как я леденею в его объятиях. Его большой палец нашел мой клитор, и начал тереть его жестко, безжалостно, в такт своим резким, глубоким толчкам. – Кончай сейчас же. Я не выдержу.

Его слова, его голос, его тело внутри меня – все слилось в один ослепляющий импульс. Оргазм накатил не волной, а обвалом – сокрушительным, неостанавливаемым, вырывающим душу. Тело выгнулось в немой судороге, внутренние мышцы сжали его с такой силой, что он застонал, потеряв ритм. Его движения стали хаотичными, резкими, последними.

– Аня… – его рык был полон агонии и восторга. Он вонзился в меня в последний раз, глубоко, намертво, и я почувствовала внутри горячий всплеск, пульсирующий в такт моим собственным спазмам.

Мы замерли так, сцепившись, тяжело дыша, пока гул в ушах не начал стихать. Его вес почти полностью лег на меня, прижимая к холодной парте. Он вынул себя, и я почувствовала, как по моим внутренностям стекает тепло. Стыд вернулся мгновенно, удушающий и липкий. Я отвернулась, не в силах смотреть на него.

Он медленно приподнялся, поправил одежду. Действовал молча, методично. Потом взял мою порванную бельё с пола и сунул его в карман своего пиджака. Его пальцы, всё ещё влажные от нас, приподняли мое лицо, заставив посмотреть на него.

Его глаза были темными, непроницаемыми. Страсть улеглась, оставив после себя странную, ледяную серьезность.

– Уборщица придет через пятнадцать минут, – сказал он тихо, ровным, преподавательским голосом, будто только что прочел лекцию. – Приведи себя в порядок. Моя следующая пара в соседнем крыле. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему растрепанному виду, по синякам, уже проступающим на бедрах. – Мы не закончили, Аня. Это было лишь… вступительное занятие. До встречи на следующей лекции. Не опаздывай.

Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук, похожий на удар капкана. Я осталась сидеть на краю парты, вся дрожа, как в лихорадке. Холодный воздух аудитории впивался в обнажённую кожу, и я торопливо, с трясущимися руками, начала натягивать одежду. Расстёгнутая блузка не хотела застёгиваться, юбка перекрутилась. Порванные трусики он унёс с собой. Этот факт заставил меня содрогнуться – не просто сувенир, а трофей, доказательство его власти.

Я двинулась к выходу, пошатываясь, как после тяжёлой болезни. Между ног была липкая, тёплая влажность, напоминающая о нём с каждым шагом. В голове стоял оглушительный гул. Я не думала о последствиях, о скандале, о том, что кто-то мог увидеть или услышать. Все эти мысли были слишком масштабны, слишком страшны. Мозг цеплялся за что-то более простое, более личное и оттого ещё более мучительное.

“Это не любовь. Но что это тогда?”

В лифте, глядя на своё бледное, размазанное от его поцелуев отражение в металлических стенках, я позволила себе признать правду. Правду, от которой сжималось горло.

“Мне нравится, как он меня берёт.”

Нравится до дрожи, до потери сознания, до животного, всепоглощающего стыда. Его грубость была искренней. Его одержимость – пьянящей. В его руках я переставала быть собой – зажатой, правильной, вечно оглядывающейся на мнение других Анной. Я становилась… кем-то другим. Женщиной, которой можно хотеть с такой неистовой силой.

И в этом был наркотик. Страшный, запретный, разрушительный.

Лифт дернулся, выводя меня на тихий, пустой этаж библиотеки. Я прошла мимо стеллажей, не видя названий книг. В голове, словно на заезженной пластинке, крутился новый, ещё более острый вопрос, выросший из первого:

“А что, если он найдёт мне замену?”

Ведь так и бывает, правда? Одержимость проходит. Новизна стирается. Он сам сказал – другие были «удобными». А я… Я что, неудобная? Я сопротивляюсь. Я пытаюсь убежать. Может, это лишь продлевает интерес? Игрушка, которая пищит, когда её сжимаешь слишком сильно.

Представила на миг: зайти на лекцию, а он смотрит сквозь меня. Холодно, равнодушно. Как на пустое место. А через пару рядов будет сидеть другая. Новая. С блестящими глазами и без этого груза стыда и страха. И он будет смотреть на неё “так же, как на меня сегодня”. Тем же взглядом хищника, нашедшего свежий след.

От этой картинки внутри всё оборвалось. Не ревность. Нет. Нечто более примитивное и ужасное. “Паника”. Паника наркомана, у которого забирают дозу. Паника той самой дикой твари, которую он выпустил на волю, а теперь может запереть обратно, оставив её скулить у закрытой двери.

Я упёрлась лбом в холодное стекло окна в конце коридора. Город кипел внизу своей жизнью, нормальной, размеренной. А я стояла здесь, с растянутой блузкой и пустотой вместо трусиков, с телом, которое ещё помнило каждый его толчок, и с душой, которая уже боялась потерять то, чему только что отчаянно сопротивлялась.

“Что я буду делать?”

Ответа не было. Была только леденящая, унизительная правда: я уже не могу представить, как он перестанет смотреть на меня. Как его руки перестанут оставлять на моей коже синяки-напоминания. Эта порочная связь, этот опасный танец стал моим воздухом. И мысль о том, что он может отнять его, повернуться к кому-то другому, была невыносимее любого стыда, любого страха.

Он сказал: «Мы не закончили». И я, затаив дыхание в пустом коридоре, поймала себя на том, что жду следующей лекции. Как заключённый, ждущий встречи с палачом, потому что только в его руках – и жизнь, и смерть, и смысл.

Я была в ловушке. И худшее было в том, что часть меня уже не хотела вырываться.