Текст книги "Любовь или расчёт (СИ)"

Автор книги: Мари Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 9

Точка невозврата

Неделя, которую обещала Олеся, превратилась в десять дней молчания, отговорок и нервных срывов.

Антон не давил. Он ждал. Он умел ждать – его работа аналитика приучила его к терпению. Но с каждым днём терпение таяло, как прошлогодний снег. Олеся избегала разговоров. Когда он приезжал к ней, она находила тысячу причин, чтобы не оставаться наедине – то Митя капризничал, то устала, то голова болит. Она целовала его наспех, говорила «я тебя люблю» – но слова звучали механически, как заученная мантра.

Антон видел, что она что-то скрывает. Он чувствовал это кожей. Но он обещал дать ей время. И он давал.

На одиннадцатый день он не выдержал.

Он приехал к ней вечером, когда Митю забрала бабушка. Олеся открыла дверь в старом халате, с растрёпанными волосами, с красными глазами – будто плакала. Увидела Антона и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

– Привет, – сказала она. – Я не ждала тебя сегодня.

– Я заметил, – сказал Антон, проходя в квартиру. Он не разделся, не прошёл на кухню, как делал обычно. Остановился в прихожей, повернулся к ней лицом.

– Нам нужно поговорить, Олеся.

Она побледнела. Прислонилась спиной к стене, сложила руки на груди – защитный жест, который он знал за ней.

– О чём?

– Не делай вид, что не понимаешь, – голос Антона был ровным, но в нём чувствовался металл. – Ты обещала мне неделю. Прошло одиннадцать дней. Ты избегаешь меня, ты врёшь, ты снова пропадаешь, снова смотришь на телефон как на бомбу замедленного действия. Я люблю тебя, Олеся. Но твоё поведение уже становится неприличным по отношению ко мне и больше смахивает на манипуляцию. Любому терпению приходит конец.

Она опустила глаза. Руки её дрожали.

– Антон, я…

– Нет, – перебил он. – Хватит. Я ставлю ультиматум. Или ты сейчас мне всё объясняешь, или я ухожу. Насовсем. Без возврата.

Олеся подняла на него глаза. В них был страх. Настоящий, животный страх, который он видел только однажды – когда она признавалась, что у неё есть сын.

– Ты не можешь так, – прошептала она.

– Могу, – сказал Антон. – И сделаю. Я не железный, Олеся. Я человек. И я имею право знать правду. Говори.

Она долго молчала. Стояла, прислонившись к стене, кусала губы, сжимала и разжимала пальцы. Потом выдохнула – тяжело, с надрывом – и начала говорить.

– Это из-за отца Мити, – сказала она.

Антон замер. Он ожидал чего угодно – проблем с мастерской, долгов, болезни мамы. Но не этого.

– Что – из-за него?

– Он… он разводится, – Олеся говорила быстро, сбивчиво, как будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. – Он возвращается ко мне. Обещает жениться.

В прихожей повисла тишина. Антон смотрел на неё, не веря своим ушам.

– Как разводится? – переспросил он медленно. – Ты же говорила, у него больная жена. Что он не может её бросить.

Олеся отвела глаза.

– Ну… да. Он соврал.

– Соврал? – голос Антона стал тихим, но в этой тишине чувствовалась опасность.

– На самом деле они с женой чайлдфри, – перебила Олеся, не глядя на него. – Они договорились, что не хотят детей. Когда я сказала о беременности, он испугался сначала. Очень испугался. Сказал, что это не от него, что я специально, что он не будет иметь с этим ничего общего.

Она замолчала, сглотнула.

– Но потом он увидел меня на прогулке. С коляской. Я не знала, что он смотрит. А он… он сказал, что у него проснулся отцовский инстинкт. Что он на четвёртом десятке вдруг осознал, что хочет быть отцом. Что хочет сам растить своего сына. Что у него есть что оставить наследнику.

– И ты ему поверила? – спросил Антон.

Олеся подняла на него глаза. В них были слёзы, но в этих слезах не было облегчения. Был стыд.

– Я не знаю, – сказала она. – Я запуталась.

Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не злость – нет. Злость была бы горячей, он мог бы с ней справиться. Это было другое. Ледяное, тягучее чувство, от которого немели пальцы.

– Ты его любишь? – спросил он прямо.

Олеся молчала. Долго. Опустила голову, уставилась в пол.

– Он отец моего ребёнка, – сказала она наконец.

– Ты не ответила, – сказал Антон. – Ты любишь его или собираешься жить с ним из-за ребёнка?

Олеся подняла голову. В её глазах было что-то, что он не мог прочитать. Растерянность? Боль? Страх?

– Ты считаешь, это не важно? – спросила она.

–А для него было это важно три года назад? Он бросил тебя беременную. Бросил. Сказал, что ребёнок не от него. Оставил одну, без поддержки, без денег, без надежды. А теперь, когда ему на четвертом десятке вдруг захотелось поиграть в папочку, он возвращается. Ты не понимаешь, что он просто ищет, где выгоднее, где удобнее? Он не к вам с ребёнком вдруг решил вернуться, Олеся. Ему просто дали пинка. Жена, видимо, устала от его похождений. Или он сам понял, что на старости лет останется один. Он не тебя полюбил. Он испугался одиночества.

Она молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

– А меня ты любишь? – спросил Антон.

Олеся подняла на него глаза. Взгляд у неё был такой, что у него сжалось сердце. Взгляд побитой собаки – виноватый, затравленный, умоляющий о пощаде.

– Ну что же ты молчишь? – тихо сказал он. – Или тебе тоже было так просто удобнее? На время? Пока он не объявился?

Она вздрогнула, как от пощёчины.

– Не говори так, – прошептала она. – Мне было хорошо с тобой…

– Хорошо?! – перебил он. – Хорошо и люблю – это очень разные понятия, Олеся. Удобство и любовь – не одно и то же.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала. Закрыла. Сжала губы.

– Ты меня никогда не любила, – сказал Антон. Не спросил – утвердил. – Просто искала, как удобнее, чтоб жилось легче. Сначала я был запасным аэродромом, пока твой бывший не определится. А теперь, когда он решил вернуться, ты не знаешь, что делать. Потому что я – надёжный, спокойный, предсказуемый, но не богатый. А он – яркий, богатый, с положением. И ты мечешься, потому что хочешь и то, и это.

– Неправда, – сказала Олеся, но голос её дрожал.

– Правда, – отрезал Антон. – И знаешь что? Значит, вы со своим бывшим стоите друг друга. Одного поля ягоды. Оба ищете выгоду, оба не знаете, чего хотите на самом деле.

Она всхлипнула, закрыла лицо руками.

– Я рад, что всё открылось сейчас, – продолжил Антон, и голос его стал твёрдым, как сталь. – Не дай бог жить с человеком без любви. Удобства и выгода когда-нибудь могут закончиться. Только любовь бесконечна.

Он повернулся к двери.

– Антон, подожди… – она шагнула к нему, протянула руку.

Он остановился. Обернулся. Посмотрел на неё – на её заплаканное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые тянулись к нему. И понял, что больше ничего не чувствует. Только пустоту. Только холод.

– Прощай, Олеся, – сказал он.

И вышел.

Дверь за ним хлопнула так, что задребезжали стёкла в старых деревянных рамах.

Антон спустился по лестнице, вышел на улицу. Осенний ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Он пошёл к машине, сел за руль, завёл двигатель. Руки дрожали – не от холода. Он сжал руль так, что побелели костяшки.

В голове было пусто. Обычно в таких ситуациях он начинал анализировать – раскладывать по полочкам, искать причины и следствия. Сейчас – ничего. Только глухая, давящая тишина.

Он выехал со двора, поехал по ночным улицам. Город спал, фонари размазывали жёлтый свет по мокрому асфальту. Антон не знал, куда едет. Не к себе – там было пусто. Не к друзьям – сейчас он не хотел никого видеть. Он просто ехал, сжимая руль, и думал об одном:

«Почему я не удивлён?»

Потому что, наверное, подсознательно он знал. Знал с самого начала, когда она пропадала, отменяла встречи, не приглашала к себе. Знал, когда она призналась про Митю, но всё равно что-то не договаривала. Знал, когда в последние две недели она снова стала странной, отстранённой, чужой.

Он просто не хотел себе в этом признаваться. Потому что любил. Потому что думал, что его любовь победит. Потому что верил, что если быть честным, открытым, надёжным – это оценят.

Не оценили.

Он остановил машину на набережной. Вышел, опёрся о капот, смотрел на тёмную воду. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючие брызги. Где-то за рекой горели окна многоэтажек – сотни жизней, сотни историй. И ни одной похожей на его.

Он достал из кармана коробочку с кольцом. Открыл. Голубой топаз блеснул в свете уличного фонаря – холодный, красивый, никому не нужный.

Антон сжал коробочку в кулаке. Потом убрал обратно в карман.

– Не в этот раз, – сказал он себе.

Он не знал, что будет делать с кольцом. Не знал, что будет делать с жизнью, в которой вдруг снова образовалась пустота. Знал только одно: он сделал всё, что мог. Он был честен. Он был открыт. Он любил.

И этого оказалось мало.

Он сел в машину, завёл двигатель и поехал домой. В свою пустую, стерильную квартиру, где пахло только пылью и одиночеством. Где не было игрушек на полу, не было травяного чая на кухне, не было детского смеха из соседней комнаты.

Он вернулся туда, откуда начал. В точку на графике.

Но график больше не имел значения. Потому что любовь – это не цифры. И не статистика.

И, наверное, он никогда не научится это просчитывать.

Глава 10

Восстановление

Первые три дня после разрыва Антон почти не выходил из дома.

Он отпросился с работы под видом срочных личных дел – начальник, который ценил его за надёжность, не стал задавать лишних вопросов. Антон сидел в своей стерильно чистой квартире, смотрел в стену и пытался понять, что он чувствует.

Злость? Да. На Олесю – за то, что врала. На себя – за то, что поверил. На того мужика – за то, что существует.

Обиду? Тоже. На неё – за то, что выбрала не его. На судьбу – за то, что подкинула такую любовь, а потом отобрала.

Боль? Больше всего. Глухую, ноющую боль, которая сидела где-то в груди и не проходила даже ночью. Он просыпался в три утра, смотрел в тёмный потолок и чувствовал, как сердце сжимается от воспоминаний. Её смех на кухне. То, как она морщила нос, когда пила чай. Митя, тянущий ручонки и говорящий «дя». Всё это теперь осталось в прошлом.

Он не звонил ей. Она не звонила ему. Тишина была полной, как в могиле.

На четвёртый день позвонил Вован – его лучший друг ещё с университета. Они дружили больше пятнадцати лет, прошли вместе через защиты дипломов, первые работы, разводы и смерти родителей. Вова был тем человеком, который мог сказать правду в лицо и при этом не боялся испортить отношения.

– Ты жив? – спросил Володя без приветствия.

– Почти, – ответил Антон.

– Голос как у покойника. Случилось что?

– Случилось, – Антон помолчал. – Мы расстались.

– С Олесей? – Вова знал о ней, хотя они не были знакомы лично. Антон рассказывал про неё друзьям – рассказывал много, взахлёб, как мальчишка. Володя тогда усмехнулся: «Попал, брат». И был прав.

– Да.

– Приезжай сегодня. В семь, в «Старом баре». Я скажу Паше и Серёге. Посидим, поговоришь, если хочешь. Или помолчишь. Но один не сиди.

Антон хотел отказаться. Хотел сказать: «Не хочу никого видеть». Но потом подумал: «А что я теряю? Сидеть одному и гнить в четырёх стенах – это не выход». Он согласился.

В «Старый бар» они ходили ещё с института. Заведение пережило два кризиса, смену собственника и ремонт, но сохранило главное – уютную полутьму, деревянные столы и хорошее разливное пиво. Когда Антон вошёл, Вован уже сидел за угловым столиком. Паша и Серёга – ещё два их друга по универу, такие же тридцатипятилетние мужики с семьями, работами и ипотеками – тоже были на месте.

– О, живой, – сказал Паша, поднимая кружку. – А мы уж думали, ты слёг.

– Почти, – повторил Антон, садясь.

Ему налили пива. Он сделал глоток – горьковатое, холодное, живое. Впервые за четыре дня он почувствовал что-то, кроме пустоты.

– Рассказывай, – сказал Вова. – Что стряслось?

Антон помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал говорить. Не с самого начала – с конца. Как она пропадала, как он устроил сцену ревности, как она призналась про Митю. Как он принял ребёнка. Как они жили вместе, и ему казалось – всё хорошо. И как она снова начала пропадать, а потом оказалось, что бывший, отец её сына, решил вернуться.

– И она выбрала его? – спросил Серёга, хмурясь.

– Не знаю, выбрала ли, – сказал Антон. – Но она не выбрала меня. Она не сказала: «Антон, я с тобой, пошёл он». Она сказала: «Дай мне время». И плакала. И молчала, когда я спросил, любит ли она меня.

– Забудь, – сказал Паша. – Такие бабы – они как качели. Сегодня ты, завтра он. Чем меньше ты с ней связан, тем быстрее вылезешь.

Антон усмехнулся горько.

– Легко сказать «забудь». Я его полюбил, Паш. Митю. Мальчика. Я с ним кашу ел, на качелях качал, уток кормил. Он мне «дя» сказал. Это не забывается.

Друзья переглянулись. Вова поставил кружку на стол, посмотрел на Антона внимательно.

– Слушай, – сказал он. – Я тебе сейчас одну вещь скажу, и ты не обижайся. Если от тебя ушла жена к другому – ещё неизвестно, кому повезло больше.

Антон поднял глаза.

– Она мне не жена.

– Тем более, – Вова развёл руками. – Ты не потерял жену. Ты потерял женщину, которая тебя не любила. Которая сомневалась. Которая выбирала между тобой и мужиком, который бросил её беременную. Какой выбор? Ты серьёзно? Ты достоин большего, чем быть вторым номером в очереди.

Паша поднял кружку.

– За это и выпьем. За то, что ты, Антон, – мужик с яйцами. За то, что не стал терпеть. За то, что поставил ультиматум и не сломался. Многие на твоём месте ныли бы и уговаривали: «Останься, я всё прощу». А ты сказал: «Или он, или я». И ушёл. Это дорогого стоит.

– Не чувствую я себя победителем, – тихо сказал Антон.

– А ты и не победитель, – сказал Вова. – Ты свободный человек. Это другое. Это сильнее, чем победа.

Они выпили. Потом ещё. Потом заказали ещё и закуску. Разговор пошёл легче. Паша начал травить анекдоты – сначала про работу, потом про жизнь, потом про неверных жён.

Антон смеялся. Не над анекдотами – над ситуацией. Над тем, как глупо и пошло всё получилось. Как он, взрослый мужик, аналитик, который просчитывает риски на работе, позволил себе вляпаться в такую историю. И ведь предупреждения были. И странности, и исчезновения, и эта её вечная загадочность. Он видел всё, но не хотел замечать.

«Любовь слепа, – подумал он. – И глупа. И прекрасна. И больна».

– Брат, – сказал Вова, положив руку ему на плечо. – Ты молодец. Ты вышел из этой истории с поднятой головой. Ты не унижался, не уговаривал, не клянчил. Ты сказал, что думаешь, и ушёл. Это правильно.

– Легче не становится, – признался Антон.

– Станет, – сказал Серёга. – Не сразу, но станет. Проверено.

Они сидели до полуночи. Пили пиво, травили анекдоты, вспоминали институтскую молодость. Антон в какой-то момент поймал себя на мысли, что ему легче. Не намного – но легче. Как будто друзья взяли часть его боли и разобрали по кусочкам, растащили, сделали её менее острой.

– Спасибо, – сказал он, когда они выходили из бара. – Вы настоящие.

– А то, – усмехнулся Паша. – Друзья для того и нужны, чтобы в трудную минуту напомнить, что ты не один.

Они разъехались по домам. В голове было странное чувство – не пустота, как раньше, а скорее тишина. Без звона и шума. Он посмотрел на тёмное небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь облака.

«Жить дальше, – сказал он себе. – Жить дальше».

На следующее утро он проснулся с мыслью, которая пришла откуда-то из глубины. Простая, ясная, как утренний свет за окном.

«Я хочу к маме».

Он не был маменькиным сынком. В свои тридцать пять он давно жил отдельно, решал свои проблемы сам, не звонил матери по каждому пустяку. Но сейчас – именно сейчас – ему нужна была та женщина, которая любит искренне и безусловно. Которая не задаёт вопросов, не оценивает, не выбирает между ним и кем-то другим. Которая просто есть. Которая всегда будет на его стороне, даже если он неправ.

Он позвонил в девять утра.

– Мам, привет, – сказал он, услышав родной голос.

– Антоша! – мама обрадовалась. Она всегда радовалась его звонкам – даже если он звонил просто «проверить, как дела». – Ты чего так рано?

– Мам, можно я приеду? На пару дней.

Пауза. Она была женщиной умной – почувствовала, что что-то не так.

– Конечно, приезжай, – сказала она спокойно, без лишних вопросов. – Я пельменей налеплю. Как ты любишь. Домашних.

– Люблю, – ответил Антон, и голос его дрогнул. «Домашних» – какое тёплое слово – Мам, я люблю тебя.

Она помолчала секунду.

– И я тебя люблю, сынок. Приезжай. Я всегда тебя жду.

Он положил трубку и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Взрослый мужик, тридцать пять лет, аналитик, который на совещаниях с заместителями министра не теряет самообладания, – и плачет, как ребёнок, от простых маминых слов.

Он собрал вещи – немного, на пару дней. Сел в машину и поехал. Дорога занимала около четырёх часов – мама жила в соседнем областном центре, в небольшой квартире, где прошло его детство. Он не был у неё почти полгода – работа, отношения, дела. Всё как всегда.

За окном тянулись осенние поля, перелески, деревни. Антон ехал и думал о том, как странно устроена жизнь. Ты ищешь любовь, находишь, веришь, что это навсегда. А потом оказывается, что это был не тот человек. И ты возвращаешься к истокам. К маме. К дому, где тебя ждут. Где тебя не предадут.

Глава 11

Мама

Дорога заняла около четырёх часов. Антон не гнал – ехал размеренно, останавливался на заправках пить кофе, смотрел на унылые осенние пейзажи за окном и думал. Думал много. О том, что мог бы сделать иначе. О том, какие знаки пропустил. О том, почему вообще влюбился в женщину, которая с самого начала была закрытой, загадочной, не до конца честной.

«Потому что она была красивой, – ответил он себе честно. – Потому что с ней было интересно. Потому что она говорила о цветах и о магии, а я привык к цифрам и отчётам. Она была другой. И я подумал, что это и есть то самое».

Он свернул с трассы на знакомый съезд, проехал мимо старого моста через реку, мимо рынка, где они с мамой когда-то покупали картошку на зиму, мимо школы, где он учился десять лет. Город детства встретил его серым небом и мокрым асфальтом. Но в этом сером было что-то родное, уютное. Не давящее, как в областном центре, а своё.

Он припарковался у девятиэтажки, в которой прошло его детство. Подъезд был тем же – облупившаяся краска на дверях, запах кошек и старых ковров. Но когда он поднялся на третий этаж и нажал кнопку звонка, сердце забилось чаще – не от тревоги, а от предвкушения.

Дверь открыла мама.

Людмиле Петровне было пятьдесят семь. Она не выглядела на свой возраст – следила за собой, раз в месяц ходила к парикмахеру, седину закрашивала в мягкий каштановый, делала маску для лица из овсянки и мёда, как учила её бабушка. На ней был простой вязаный свитер и джинсы, в ушах – маленькие серебряные серёжки, подарок Антона на прошлый Новый год. Она улыбалась – той самой улыбкой, которая была знакома ему с рождения.

– Антоша! – она обняла его, прижалась щекой к его плечу. – Заходи, заходи. Я пельмени налепила. Ты же любишь домашние.

– Конечно, мам, – усмехнулся он, заходя в прихожую.

– Раздевайся, мой руки. Пельмени уже остывают, —подмигнула она.

Квартира пахла домом. Не просто едой – детством. Старые обои в цветочек, деревянные рамы на окнах, сервант с хрусталём, который мама протирала каждую субботу. На кухне на столе стояла миска с пельменями – ручной лепки, мелкими аккуратными узелками, такими, как он любил. Рядом – сметана, масло, зелень.

– Садись, – сказала мама, пододвигая стул. – Кушай, мой хороший, устал, проголодался с дороги.

Он сел. В тарелку навалили пельменей – щедро, по-матерински. Он отправил в рот первый – горячий, сочный, с настоящим фаршем, который мама сама крутила на мясорубке. Вкус детства.

– Вкусно, – сказал он.

– А то, – мама села напротив, положила подбородок на сложенные руки. – Я же знаю, что ты любишь.

Он поел немного молча, собираясь с мыслями. Потом отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой.

– Мам, я расстался с Олесей.

Она не удивилась. Не ахнула, не спросила «как так?». Просто кивнула, давая понять, что слушает.

– Рассказывай.

Он рассказал. Всё. Сначала – как они познакомились, встречались, как поначалу было все прекрасно, но постепенно начались странности. Как она пропадала, отменяла встречи, не брала трубку. Как он устроил сцену ревности, как она пригласила его к себе и призналась, что у неё есть сын – двухлетний Митя.

Мама слушала молча. Только брови её иногда взлетали вверх.

– И ты принял чужого ребёнка? – спросила она, когда он сделал паузу.

– Принял, – сказал Антон. – Полюбил его, мам. Он хороший мальчик. Светловолосый, с серо-зелёными глазами, как у неё. Он мне «дя» сказал. Первое слово, которое я от него услышал.

Мама покачала головой, но ничего не сказала.

– Я думал, это навсегда, – продолжил Антон. – Я хотел сделать ей предложение. Кольцо купил. Платиновое, с топазом – под цвет её глаз.

– И что случилось?

– Она снова начала пропадать, – голос Антона стал глуше. – Неделями. Отменяла встречи в последний момент. Я потребовал объяснений. Поставил ультиматум – или она говорит правду, или я ухожу.

– И сказала?

– Сказала, – Антон усмехнулся горько. – Её бывший, отец Мити, разводится. И возвращается к ней. Обещает жениться.

Мама поджала губы.

– Тот самый, который бросил её беременную?

– Тот самый. Он соврал про больную жену. На самом деле они с женой не хотели детей. Поэтому, узнав о беременности Олеси, он испугался сначала, а потом увидел её с коляской – и у него проснулся отцовский инстинкт. И вот теперь, на четвёртом десятке, он вдруг понял, что хочет растить сына и оставить ему наследство.

– И она? – спросила мама. – Она его любит?

Антон помолчал.

– Она не ответила, когда я спросил. Сказала только: «Он отец моего ребёнка». Я спросил, любит ли она меня. Она молчала.

– Дура, – тихо сказала мама. – Прости, Антоша, но дура. Такую любовь, как ты ей дарил, – за деньги не купишь. И ведь ребенка принял как родного, а она променяла на мужика, который один раз уже бросил её с младенцем на руках.

– Я ей то же самое сказал, – кивнул Антон. – Сказал, что он просто ищет, где выгоднее. Что она для него – удобный вариант. Сказал, что они с ней одного поля ягоды – оба ищем выгоду. И ушёл.

Мама встала, подошла к нему, обняла за плечи.

– Молодец, – сказала она. – Больно сейчас? Будет больно. Но ты поступил правильно. Ты сохранил своё достоинство.

– Мне больно, мам, – признался Антон. – Не только за себя – за Митю. Я его полюбил. И вот теперь я не увижу, как он растёт. Не услышу, как он скажет первое слово. Не покатаю его на качелях.

– Это пройдёт, – мама погладила его по голове. – Пройдёт, Антоша. Время лечит.

Она вернулась на своё место, села напротив, посмотрела на него внимательно.

– Ты только не пей, – сказала она. – Многие мужики в таких ситуациях пить начинают. Я знаю. Твой отец… – она не договорила, махнула рукой.

– Нет, мам, не переживай, – ответил Антон. – Ты же знаешь, я не любитель. Так, немного посидели с парнями в баре, расслабились. Вова, Паша, Серёга. Они меня поддержали. Стало легче.

– Молодец, Антошенька, – мама улыбнулась с гордостью. – У тебя всегда голова на плечах была. Помнишь, как переживал из-за той змеюки в институте? Алла, кажется.

– Алка, – Антон усмехнулся, вспомнив. – Да, было дело. Дурак, чуть учёбу не бросил из-за неё.

– А теперь она с тремя детьми живёт, и все от разных мужиков, – мама налила ему чаю. – От которых она алименты тянет, а сама нигде не работает. Вот не зря говорят: «Время лечит». Это значит, что время всё расставляет на свои места. И то, что кажется трагедией, оказывается, было спасением.

– Это точно, – согласился Антон. – И с Алкой вовремя узнал, что я у неё был не один. И с Олесей чуть предложение не сделал.

– Хорошо, что не успел, – мама поставила чашку на стол. – Хорошо, что обратил внимание на странное поведение.

– Не зря, значит, аналитикой занимаюсь, – усмехнулся Антон. – Не только для работы, но и в личной жизни пригодилась.

– Мужчина всегда должен иметь холодную голову, – сказала мама серьёзно. – Это мы, женщины, любим сердцем, эмоциями, чувствами. Твой отец ведь тоже мне изменял, а я прощала. То ли любила так сильно, то ли одна боялась остаться с тобой. Он был из той породы, что всю жизнь мечутся. Не знают, чего хотят, новых ощущений ищут.

– Вот Олеся из таких, видимо, – поддержал Антон.

– Ну а мужчина не должен разум терять, даже когда любит, – мама посмотрела ему прямо в глаза. – Этим мы и отличаемся, мужчины и женщины. Женщина может себе позволить плакать в подушку, страдать, надеяться. А мужчина должен принять решение и идти дальше. Не потому, что он жестокий. А потому, что от него зависит слишком многое.

– Спасибо, мамочка, – Антон накрыл её руку своей. – Какая ты у меня мудрая. Почему я раньше с тобой так по душам не разговаривал? А ты никогда не лезла с расспросами.

– Человек сам должен захотеть открыться, – с понимающей улыбкой ответила мама. – Видимо, теперь только время пришло. Ты главное – ни обиды, ни злости не держи. Бог ей судья. Главное, что он тебя уберёг.

Она встала, подошла к нему, наклонилась и поцеловала в макушку. Потом нежно погладила по голове – так, как только мамы умеют. Медленно, ласково, с таким теплом, от которого тают все ледяные глыбы внутри.

– А моё материнское дело – любить и желать счастья, – сказала она.

Антон обнял её. Прижал к себе, как в детстве, когда ему было страшно, когда болел или когда получал двойку. И почувствовал такой прилив нежности – той самой нежности, которая оказалась не нужной другой женщине. Которая была отвергнута, растоптана, выброшена как ненужная вещь. Но здесь, в этих родных руках, она обрела смысл.

– И я счастлив, что ты у меня есть, – сказал Антон, не отпуская маму.

– Ты прости меня, мам, что я долго не приезжал и звонил редко, – сказал он, отстранившись, но продолжая держать её за руки. – Всё свободное время на Олесю тратил. Думал – семья…

– Каждый в жизни свой урок получает, – сказала мама. – Ты выводы делай и шагай дальше.

Они ещё долго сидели на кухне. Пили чай с вареньем, ели пельмени (Антон съел вторую порцию – мама смотрела на него с удовольствием, подкладывая ещё). Говорили о всяком – о работе, о её планах, о соседке снизу, которая завела себе собачку и теперь та лает по ночам. О том, что в городе открыли новый парк. О том, что на рынке теперь продают хорошую красную рыбу. Обычные, житейские разговоры, которые Антон так долго откладывал на потом.

И с каждым часом ему становилось легче. Не потому, что он забыл Олесю – нет, он помнил. Помнил её улыбку, её смех, её запах – горький апельсин и корица. Помнил Митю, его светлые волосы и серо-зелёные глаза. Но боль уходила куда-то вглубь, превращаясь из острой в тупую. Из кричащей – в молчаливую.

Впервые за последние месяцы Антон заснул спокойным сном. Без раздумий и подозрений. Легко – как в детстве.

Мама, как всегда, поправила на нём одеяло, постояла в дверях, глядя на спящего сына, и прошептала:

– Спи, Антоша. Всё будет хорошо.

Она выключила свет и вышла.

А за окном моросил осенний дождь. Но в доме было тепло.