Текст книги "Любовь или расчёт (СИ)"

Автор книги: Мари Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 7

Счастье, которого не бывает много

Тот первый вечер, когда Митя уснул у него на руках, стал точкой невозврата. Антон понял это не сразу – только через несколько дней, когда вдруг обнаружил, что его собственная квартира кажется ему пустой и чужой. Он приезжал туда только за вещами, переодевался, брал ноутбук и снова ехал к Олесе. Ключи от своей идеальной «двушки» с итальянской мебелью теперь лежали в кармане куртки и почти не использовались.

Они не обсуждали это вслух. Не было разговора «давай жить вместе», не было торжественных обещаний. Просто однажды его зубная щётка оказалась в стакане рядом с Олесиной, а на следующий день в шкафу появилась пара его рубашек. Ещё через неделю Митя, увидев Антона на пороге, не заплакал – только настороженно замер, а потом, подумав, протянул ему погремушку. Жёлтого утёнка. Того самого.

– Он тебя принял, – прошептала Олеся, стоя за спиной Антона.

– Или проверяет, – так же тихо ответил Антон. – Может, это тест на профпригодность.

Он взял утёнка, покачал перед Митей. Мальчик с серьёзным видом проследил за игрушкой, потом перевёл взгляд на Антона и… улыбнулся. Беззубой, щербатой, совершенно счастливой улыбкой двухлетнего человека, который только что решил, что этот большой дядя, наверное, не такой уж страшный.

У Олеси перехватило дыхание. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не расплакаться. Антон, не оборачиваясь, накрыл её руку своей.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Ты только перестань бояться. Ладно?

– Я стараюсь, – выдавила она.

– Старайся дальше.

Через несколько дней, когда Митя спал, а они сидели на кухне с чашками – он с кофе, она с травяным чаем, – Олеся вдруг спросила:

– Ты не жалеешь?

– О чём?

– О том, что ввязался во всё это. Что мог бы жить спокойно, один, без чужих проблем.

Антон отставил чашку, повернулся к ней. Взял её за руки – тонкие, с короткими ногтями, со старым шрамом на большом пальце.

– Слушай меня внимательно, – сказал он. – Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её запомнишь навсегда. Ребёнок – это не прицеп, а счастье. А счастье лишним не бывает.

Олеся замерла. Эти слова упали в тишину маленькой кухни, где пахло ромашкой и детским кремом, и остались там – тяжёлые, тёплые, окончательные.

– Ты правда так думаешь? – спросила она едва слышно.

– Я не умею врать, Олесь. Это моя проблема. Я всегда говорю то, что думаю. И я думаю, что твой сын – не обуза. Он – часть тебя. А ты – часть меня. Значит, и он теперь – тоже.

Она не выдержала – заплакала. В который раз за эти дни, но снова – другими слезами. Не горькими, не от страха. А от облегчения. От того, что кто-то наконец сказал вслух то, о чём она боялась даже мечтать.

– Ты невыносим, – прошептала она, утыкаясь ему в плечо.

– Аналитики такие, – усмехнулся он, обнимая её. – Мы всегда докладываем правду, даже если её не просили.

Антон очень быстро стал своим в этом доме. Не потому, что навязывался – просто он был из тех мужчин, которые видят, что нужно сделать, и делают это, не дожидаясь просьб.

В первый же уикенд он осмотрел квартиру хозяйским взглядом и составил список. В голове, конечно, – он же аналитик.

– У вас кран на кухне капает, – сказал он за завтраком. – Я куплю новую прокладку, поменяю. Розетка в детской шатается – опасно, ребёнок может засунуть пальцы. Я закреплю. В ванной вентиляция плохо работает – я почищу. Полку в прихожую надо повесить, у вас обувь по всему полу валяется.

Олеся смотрела на него круглыми глазами.

– Ты всё это умеешь?

– Отец научил, – пожал плечами Антон. – Говорил: «Мужчина в доме должен быть полезным. Не умеешь – научись. Не научился – найди того, кто умеет, и заплати ему. Но не будь беспомощным».

– Твой отец был мудрым человеком, – тихо сказала Олеся.

– Был, – кивнул Антон. – Умер пять лет назад. Инфаркт.

– Мне жаль.

– Мне тоже. Но он успел научить меня главному: не бояться того, что не умеешь. Всему можно научиться.

Он сдержал слово. В субботу съездил в строительный магазин, вернулся с кучей пакетов и до вечера колдовал: менял прокладки, подкручивал розетки, чистил вентиляцию, сверлил стены. Олеся ходила за ним по пятам, подавая инструменты, и чувствовала себя так, будто смотрит фильм, где главный герой – не мужчина, а волшебник.

– Откуда у тебя такие руки? – спросила она, когда он за пять минут починил защёлку на детской кроватке, которая не закрывалась уже месяц.

– Генетика, – усмехнулся Антон. – И пять лет вечерней школы при ПТУ. Отец запихнул меня туда в шестнадцать, сказал: «Выучишься на электрика, будешь не только бумажки перекладывать, но и дело делать». Я тогда злился, а теперь спасибо ему говорю.

Митя сидел на полу в манеже и внимательно наблюдал за действиями дяди. В его двухлетней голове происходила важная работа: этот большой человек что-то делал с домом. Чинил. Улучшал. Мама улыбалась. Бабушка, заглянувшая вечером «проведать внука», только покачала головой и сказала: «Хороший парень. Рукастый».

После ремонта Антон начал покупать продукты. Не потому, что Олеся просила – он сам заметил, что холодильник часто пустовал. Времени на большие закупки у неё не было: мастерская, Митя, мама. Антон же после работы заезжал в супермаркет, выбирал мясо, овощи, фрукты, что-то к чаю, детские йогурты и соки. Пакеты были такими тяжёлыми, что Олеся, пытаясь их поднять, только вздыхала.

– Ты что, на армию закупаешься? – спросила она, когда он привёз три пакета за раз.

– Нет, я закупаюсь на неделю, – ответил Антон. – Чтобы ты не бегала каждый день. У тебя и без этого дел хватает.

Она хотела возразить, сказать что-то про «я сама», но осеклась. Потому что внутри – там, где жила привычка всё тащить на себе, – вдруг стало тепло. Кто-то заботился о ней. Не словами – делами.

– Спасибо, – сказала она просто.

– Не благодари, – ответил Антон. – Это не подарок. Это жизнь.

Игрушки для Мити появлялись в доме с завидной регулярностью. Антон не мог пройти мимо детского магазина – обязательно заходил. Сначала купил деревянный пазл – «Отец говорил, что деревянные игрушки полезнее пластиковых». Потом – большую машинку, которую Митя мог толкать перед собой, опираясь на неё как на ходунки. Потом – книжку с тактильными вставками («пусть привыкает к книгам»). Потом – музыкальный коврик.

Олеся пыталась протестовать:

– Антон, он ещё маленький, ему столько не нужно.

– Ему нужно, – стоял на своём Антон. – У него не было игрушек от мужчины. Пусть теперь будут.

И Олеся замолкала. Потому что это было правдой. У Мити никогда не было отца. Не было подарков от папы. Не было мужской руки, которая протягивает машинку или сажает на плечи. Антон не заменял отца – он был другим. Но он был. И это было главным.

Иногда они оставляли Митю с бабушкой. Олесина мама – женщина энергичная, несмотря на свои пятьдесят пять – забирала внука наверх, кормила его своими пирожками, читала сказки и укладывала спать. В такие вечера Антон и Олеся вздыхали с облегчением, заказывали еду (или Антон готовил сам – его ризотто становилось легендой) и наконец-то могли побыть вдвоём.

Они говорили. Много. О том, что не успевали сказать при Мите. О работе, о планах, о страхах. Антон рассказывал о своих проектах в администрации – Олеся слушала с искренним интересом, хотя большинство терминов были ей незнакомы. Олеся рассказывала о цветах, о капризных клиентах, о том, как сложно растить бизнес в одиночку.

– Ты теперь не одна, – заметил однажды Антон.

– Я знаю, – она улыбнулась. – Привыкнуть не могу.

Они ходили в рестораны – в те самые, куда Антон раньше ходил с коллегами или случайными спутницами. Теперь всё было иначе. Он смотрел на Олесю при свечах, слушал её смех и думал о том, что счастье – это не громкие слова. Это тихие вечера, когда ты сидишь напротив нужного человека и не хочешь никуда спешить.

Они занимались любовью – исступлённо, жадно, как будто боялись, что это может кончиться. В их близости появилось что-то новое – доверие. Теперь Олеся не закрывалась, не уходила в себя после. Она лежала на его груди, водила пальцем по его ключице и молчала. Просто молчала – и это молчание было громче любых слов.

– Знаешь, – сказала она однажды, – я боялась, что после того, как ты узнаешь про Митю, секс станет другим.

– Каким?

– Не знаю. Обязательным, что ли. Или наоборот – неловким. Как будто ты теперь не со мной, а с «матерью-одиночкой».

– Глупости, – ответил Антон. – Я с тобой. С тобой одной. Митя – это часть тебя. Но когда мы вдвоём – это наше время. Я не путаю.

Она приподнялась на локте, посмотрела ему в глаза.

– Ты слишком хороший, чтобы быть правдой.

– Какой есть, – усмехнулся Антон. – И я рад, что тебе это нравится.

Но самым главным были прогулки. Те дни, когда они выходили из дома втроём – Антон, Олеся и Митя в коляске или на руках. Это было заявлением. Не для других – для себя. «Мы – семья».

Парк находился в двадцати минутах ходьбы от дома. Старый, с вековыми дубами, прудом и деревянными качелями, которые помнили ещё советских детей. Они ходили туда по выходным, если погода позволяла. Осень была в разгаре – золотая, с прохладным ветром и ярким солнцем, которое уже не грело, но радовало.

Митя обожал уток.

Первая прогулка к пруду стала событием. Антон нёс мальчика на плечах – Митя сначала испугался высоты, заплакал, но потом привык и даже засмеялся, когда Антон начал подпрыгивать. У воды Антон посадил его на скамейку, достал из пакета нарезанный хлеб.

– Давай, командир, – сказал он, протягивая Мите кусочек. – Кидай уткам.

Митя с серьёзным видом сжал хлеб в кулаке – так, что тот превратился в крошево – и разжал пальцы. Крошки упали к его ногам. Утки, которые терпеливо ждали в воде, не поняли такого подхода и возмущённо закрякали.

– Не так, – засмеялся Антон. – Смотри.

Он отломил кусочек, размахнулся и бросил далеко в пруд. Утки рванули к угощению, поднимая брызги. Митя захлопал в ладоши и загудел – своим «ы-ы-ы!», что означало высшую степень восторга.

– Ещё! – сказал он. Чётко, внятно. Первое слово, которое Антон от него услышал.

Олеся замерла. Антон тоже.

– Он сказал «ещё», – прошептала Олеся.

– Я слышал, – кивнул Антон.

Митя, не понимая важности момента, требовательно протянул руку к пакету с хлебом. Антон дал ему ещё кусочек, помог бросить. Утки снова рванули. Митя завизжал от счастья.

– Он никогда не говорил «ещё» при чужих, – сказала Олеся, вытирая глаза. – Он вообще не говорит при чужих. Только при мне и маме.

– Значит, я уже не чужой, – ответил Антон. И почувствовал, как у самого защипало в горле.

После уток они качались на качелях. Деревянные, старые, скрипучие – они стояли в дальнем конце парка, под огромным дубом. Антон посадил Митю себе на колени и начал раскачиваться. Медленно, плавно. Мальчик сначала напрягся, вцепился в его руку, но потом расслабился, откинулся на грудь Антону и зажмурился от удовольствия.

– Высоко? – спросил Антон.

Митя мотнул головой – нет, не высоко. Ещё. Выше.

Олеся сидела на соседних качелях, смотрела на них и чувствовала, как её сердце переполняется чем-то огромным, что не помещается в груди. Она боялась этому чувству давать имя. Но имя было.

Любовь.

Не та, первая, слепая, от отца Мити – которая оказалась фальшивкой. Другая. Спокойная, уверенная, мужская. Которая не обещает золотых гор, а просто приходит вечером с продуктами, чинит краны, катает её сына на качелях и говорит: «Ребёнок – это счастье».

– Ты чего задумалась? – спросил Антон, заметив, что она смотрит в пустоту.

– Так, – ответила Олеся. – Думаю, как же я тебя люблю.

Слова вырвались сами. Она не планировала их говорить – не сейчас, не в парке, не при Мите. Но они вырвались – и повисли в золотом осеннем воздухе, такие же настоящие, как падающие листья.

Антон перестал качаться. Посмотрел на неё – долго, внимательно, так, что она смутилась и отвела глаза.

– Я тоже тебя люблю, – сказал он просто. – И Митю. Обоих.

Олеся заплакала. Снова. Но теперь – в который раз за эти дни – слезы были сладкими. Она спрыгнула с качелей, подошла к ним, обняла сразу обоих – Антона и сына. Митя, не понимая, что происходит, но чувствуя мамино тепло, заулыбался и ткнулся носом в её щеку.

Так они и сидели втроём на старых деревянных качелях под огромным дубом – мужчина, женщина и ребёнок. Семья, которой ещё не дали официального статуса, но которая уже была настоящей. Больше, чем просто бумажки из ЗАГСа. Больше, чем обещания.

– Пойдёмте домой, – сказала наконец Олеся. – Холодает.

– Пойдёмте, – согласился Антон. Он взял Митю на руки, Олеся прижалась к его плечу, и они пошли по аллее, усыпанной золотыми листьями.

Митя что-то гулил, показывал пальцем на пролетающих голубей. Олеся улыбалась сквозь слёзы. Антон шёл и думал о том, что три месяца назад он сидел в своей стерильной квартире, листал ленту новостей и думал, что жизнь – это графики, отчёты и предсказуемость.

А оказалось – жизнь это вот. Мокрая скамейка под фонарём. Девушка с зонтом. Маленький мальчик, который сказал «ещё». И качели под дубом, на которых можно качаться бесконечно.

«А счастья лишним не бывает», – повторил он про себя и улыбнулся.

Закат над парком разгорался оранжевым, и на душе было так спокойно, как не было много лет.

Глава 8

Дежавю

Всё шло хорошо. Лучше, чем Антон мог себе представить.

Они жили фактически вместе – он ночевал у Олеси почти каждый день, его вещи постепенно перекочёвывали из его холостяцкой квартиры в её дом. Не торжественно, не с переездом и коробками – просто однажды он понял, что у него нет чистых носков в машине, потому что все они лежат в ящике комода в спальне Олеси. А его любимая кофеварка заняла почётное место на её кухне рядом с чайником для травяного чая.

Митя привык к нему. Не сразу, не за один день – но привык. Теперь при виде Антона мальчик не прятался за мамину юбку, а тянул руки – «дя! дя!». Антон так и не понял, означает ли это «дядя» или «дай», но каждый раз, когда слышал этот звук, внутри разливалось тепло. Он брал Митю на руки, подбрасывал до потолка, и мальчик визжал от восторга, а Олеся смотрела на них и улыбалась – той самой улыбкой, от которой у Антона замирало сердце.

Он любил её. Он понял это окончательно и бесповоротно где-то в середине ноября, когда они втроём ходили в парк кормить уток, и Митя впервые сказал «дя» именно ему, а не просто в пространство. Антон тогда поймал себя на мысли, что не представляет своей жизни без этого мальчика с вечно перепачканной кашей физиономией и без этой женщины, которая пьёт травяной чай и называет его «скучным аналитиком».

Идея пришла неожиданно. Он сидел на работе, закрывал очередной отчёт, и вдруг – посреди цифр и графиков – понял, что хочет, чтобы Олеся стала его женой. Не «пожить вместе», не «посмотрим, как пойдёт». А по-настоящему. С кольцом, с ЗАГСом, с общей фамилией. Чтобы Митя – этот светловолосый мальчик с серо-зелёными глазами – стал его сыном. Не официально, не по бумажке, а по жизни. Но и по бумажке тоже.

Он не сказал ей сразу. Решил, что такой шаг требует подготовки. Не в смысле «накопить на кольцо» – деньги у него были. В смысле – выбрать правильный момент, правильные слова, чтобы не спугнуть, не сделать больно, не наломать дров. Он знал, что Олеся боится. Боится, что он уйдёт. Боится, что он передумает. Боится, что она – обуза. И если он сделает предложение слишком рано, она может подумать, что он делает это из жалости. Или из чувства долга. Или потому что «так надо».

«Нет, – решил он. – Я сделаю это, когда она будет готова. Когда сама перестанет бояться».

Он присматривал кольцо. Заходил в ювелирные магазины, смотрел, примерял в уме – не на свою руку, конечно, а на её тонкие пальцы с короткими ногтями и старым шрамом на большом пальце. Он знал, что она не любит вычурное. Не любит бриллианты – «это пыль, которой придали форму». Не любит жёлтое золото – «слишком кричаще». Он выбрал платину. Простое, тонкое кольцо с маленьким, почти незаметным камнем – голубым топазом, цветом её глаз. Спрятал коробочку в карман куртки и ждал подходящего момента.

А потом всё пошло не так.

Первое предупреждение случилось во вторник.

Они договорились, что Антон заберёт Олесю из мастерской в семь, они заедут в супермаркет и проведут вечер дома. Митя должен был спать у бабушки – Олесина мама взяла внука на ночь, чтобы они могли побыть вдвоём.

Антон приехал в семь. Магазин был закрыт. На дверях висела табличка «Закрыто по техническим причинам». Он позвонил Олесе – гудки. Написал – прочитала, не ответила. Просидел в машине двадцать минут, потом поехал к ней домой. Окна были тёмными. Он позвонил в дверь – никто не открыл. Позвонил её маме – та ответила сонным голосом:

– Олеси нет. Она сказала, что у неё встреча с клиентом. Заберёт Митю завтра утром.

Антон поблагодарил, повесил трубку. Стоял у подъезда, сжимая в кармане коробочку с кольцом, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, давно забытая тревога.

Олеся перезвонила в одиннадцать вечера. Голос был усталый, чужой.

– Прости, – сказала она. – Клиентка была сложная. Свадебный букет переделывали три раза. Я вырубила телефон, чтобы не отвлекаться.

– Ты могла написать, – сказал Антон. – Хотя бы «я занята».

– Не могла. Извини.

Он хотел спросить: «Какая клиентка в семь вечера во вторник?» – но не спросил. Решил, что это правда. Почему бы нет? У свадеб бывают разные графики.

Но заноза внутри зашевелилась.

Через три дня – снова.

Они планировали съездить за город, в загородный клуб, где Антон хотел сделать ей сюрприз. Он забронировал столик у камина, предупредил, чтобы приготовили её любимое вино (она всё-таки пила вино, хоть и не пила кофе). За два часа до выезда пришло сообщение:

«Антон, прости, я не могу. Срочные дела. Давай в субботу?»

Он перечитал несколько раз. Что-то в этом сообщении было неправильным. Слишком короткое. Слишком сухое. Олеся обычно писала иначе – со смайликами, с шутками, с «целую». А здесь – голый текст.

Он позвонил. Она не взяла трубку. Написал: «Что случилось?» – ответа не было. Позвонил через час – сбросила. Через два – уже не гудки, а «абонент недоступен».

Он не поехал за город. Просидел дома, в своей – нет, уже не своей, а их общей – квартире, смотрел в стену и чувствовал, как внутри разгорается глухое, тяжёлое беспокойство.

Олеся объявилась только на следующее утро. Пришла сама, с красными глазами, с дрожащими губами. Обняла его, уткнулась в плечо.

– Прости, – сказала она. – Прости меня, дуру. Я не хотела тебя пугать.

– Что случилось? – спросил Антон, обнимая её в ответ. – Ты плакала?

– Да так, – она отстранилась, вытерла глаза. – Клиентка. Нервная. Истерика у неё случилась. Я до двух ночи сидела, успокаивала. Телефон сел, а зарядить забыла.

– Какая клиентка? – спросил он. – Та же, что во вторник?

Она отвела глаза.

– Нет, другая. Свадебный сезон, сама знаешь.

Антон не знал. Он ничего не знал о свадебном сезоне. Но он знал, что она врёт. Не потому, что уловил какие-то детали – просто он чувствовал. Чувствовал кожей, что-то было не так.

Он не стал давить. Обнял её крепче, поцеловал в макушку.

– Ладно, – сказал он. – Бывает.

Но внутри всё кипело.

Следующие две недели были похожи на дежавю. Страшное, липкое дежавю, которое напоминало ему первые месяцы их отношений, когда она пропадала, отменяла встречи, не брала трубку.

Она могла быть ласковой, нежной, проводить с ним целые вечера – и он почти забывал о тревоге. А потом – бац. Сообщение: «Сегодня не получится». Или звонок: «Антон, прости, я перезвоню» – и тишина на несколько часов.

Он замечал, что она стала чаще смотреть на телефон. Не открывать – просто смотреть. Как будто ждала звонка. Как будто боялась его пропустить. Иногда, когда он заходил на кухню, она резко убирала телефон в карман – словно прятала что-то, чего он не должен был видеть.

Однажды вечером, когда Митя уже спал, а они сидели на диване, Антон взял её за руку.

– Олесь, – сказал он. – Что происходит?

– В смысле? – она моргнула, делая вид, что не понимает.

– Ты пропадаешь. Ты отменяешь встречи. Ты смотришь на телефон так, будто ждёшь плохих новостей. Что-то случилось?

Она покачала головой, улыбнулась – но улыбка вышла натянутой, почти болезненной.

– Всё хорошо, Антон. Правда. Просто… заказов много. Устаю. Иногда хочется побыть одной.

– Ты была одна три года, – сказал он. – Зачем тебе одной сейчас?

Она не ответила. Просто поцеловала его – быстро, почти отстранённо, – и ушла в ванную.

Антон остался сидеть на диване. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой.

«Может быть, она встретила кого-то? – подумал он. – Нет, бред. Она не такая».

«Может быть, она больна? – но она здорова, полна сил».

«Может быть, проблемы с мастерской? – она не говорила».

Он отогнал эти мысли. Слишком рано. Слишком мало информации.

Но ночью, когда она спала рядом, а он смотрел в потолок, он понял одну вещь, от которой стало холодно.

Она снова от него что-то скрывала.

Кульминация случилась в пятницу.

Они договорились, что он заберёт Митю от бабушки (Олеся должна была задержаться в мастерской), а потом они втроём поедут в парк – погода выдалась удивительно тёплой для ноября, солнце, почти никакого ветра. Антон с нетерпением ждал этого дня. Он хотел сделать ей предложение в парке, на том самом месте, где Митя сказал «ещё». Это было бы символично. Красиво. Правильно.

Он приехал к Олесиной маме в три часа дня. Забрал Митю – мальчик обрадовался, загукал, потянул руки. Антон посадил его в коляску, покатил к выходу.

– Олеся сказала, что подъедет к четырём, – сказала мама. – У неё клиент.

– Хорошо, – кивнул Антон.

В четыре её не было. В четыре тридцать он написал: «Мы в парке, ждём». Прочитано, ответа нет. В пять позвонил – гудки. В шесть – «абонент недоступен».

Митя начал капризничать. Замёрз, проголодался, хотел к маме. Антон катал его по аллеям, показывал уток, пытался отвлечь. Но сам с каждой минутой становился всё мрачнее.

В семь он сдался. Отвёз Митю обратно к бабушке. Та удивилась, но ничего не спросила – только взяла внука на руки и сказала:

– Ты держись. Она у меня такая. Всё на себе тащит, никого не подпускает.

– Я знаю, – ответил Антон.

Он поехал к ней домой. Ждал у подъезда. В девять – никого. В десять – темно в окнах. В одиннадцать он уже начал думать, не заявить ли в полицию.

В двенадцать ночи подъехало такси. Из него вышла Олеся.

Она была бледная. Очень бледная, с красными глазами, с дрожащими губами. Одета не по погоде – в лёгкую куртку, хотя ночью было около нуля. Волосы растрёпаны, как будто она провела несколько часов на ветру.

Антон вышел из машины. Она увидела его – и замерла.

– Ты чего здесь? – спросила она. Голос сел, охрип.

– Я жду тебя с четырёх часов дня, – сказал Антон. – Где ты была, Олеся?

Она отвела глаза.

– Я не могу сейчас…

– Где ты была? – повторил он жёстче.

Она молчала. Стояла, смотрела в асфальт, кусала губы.

– Я не могу тебе сказать, – сказала она наконец.

– Почему?

– Потому что… – она замолчала, сжала кулаки. – Потому что я не готова. Дай мне время.

– Ты просила время два месяца назад, – сказал Антон. – Я дал. Ты просила не давить – я не давил. Ты врала, пропадала, отменяла встречи – я терпел. Потому что я люблю тебя, Олеся. Но я не могу так больше.

Она подняла на него глаза. В них были слёзы.

– Антон…

– Что ты от меня скрываешь? – он шагнул к ней. – Опять? Опять какая-то тайна? Я уже прошёл через это. Я принял твоего сына. Я полюбил его. Я полюбил тебя. Я хочу быть с тобой. Но я не могу быть с человеком, который постоянно что-то прячет.

Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

– Ты меня возненавидишь, – прошептала она.

– Олесь, – он взял её за запястья, осторожно убрал руки от лица. – Посмотри на меня. Я не могу тебя возненавидеть. Что бы ты ни сделала. Просто скажи. Пожалуйста.

Она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом глубоко вздохнула.

– Это не я, – сказала она. – Это не моя тайна. Я не могу её рассказать. Не имею права.

– Чья же?

– Не моя, – повторила она. – Антон, пожалуйста. Дай мне ещё немного времени. Я всё улажу. И тогда я расскажу тебе всё. Всю правду. Честное слово.

Он смотрел на неё. На её бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она ломала в отчаянном жесте. И понимал, что не может её заставить. Не может давить. Не может требовать.

Потому что он любил её. И потому что верил – она не врёт. Просто боится. Снова. Как тогда, с Митей.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Сколько тебе нужно времени?

Она посмотрела на него с благодарностью и болью одновременно.

– Неделю, – сказала она. – Дай мне неделю. И я всё расскажу. Всё.

Он кивнул. Обнял её – она прижалась к нему, замерла, как будто боялась, что он исчезнет. Он гладил её по спине, чувствуя, как дрожит её тело, и думал о том, что коробочка с кольцом всё ещё лежит в кармане его куртки.

Неделя, – повторил он про себя. – Я подожду. Я умею ждать.

Но внутри, там, где жил аналитик, зашевелился холодный червь сомнения.

«Что, если эта неделя ничего не изменит? – спрашивал он. – Что, если она снова попросит время? Что, если тайна окажется такой, что ты не сможешь её принять?»

Антон отогнал эти мысли. Он не хотел в них верить. Он хотел верить в неё.

Но вера – это не цифры. И не статистика.

И это пугало его больше всего.