Текст книги "Возрожденная любовь"

Автор книги: Мари Клармон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

У Мэгги напрягся позвоночник.

– Я знаю, вы любите сына и поэтому ведете себя столь импульсивно. Поэтому вы так отчаянно пытаетесь свалить на меня всю вину. Эти эмоции вполне объяснимы, милорд, но от них не будет никакой пользы.

– Эмоции? – отозвался он. – Я дошел до точки, а единственный человек, который, как я думал, может мне помочь, – его голос сорвался, – не делает ничего. Вы сидите там и держите его за руку, как чертова нянька.

Маргарет подавила желание дотронуться до него. Он должен пережить эти чувства.

– А как именно вы себе это представляли? – спросила она, желая, чтобы его страхи облеклись в слова.

– Больше! Как угодно. – Его слова превратились в стон. – Что угодно. Но больше никакого его безумного поведения.

– Это, к сожалению, естественный ход вещей…

– Позвольте мне высказаться совершенно ясно. Если я не начну видеть немедленные результаты выздоровления своего сына, у меня не будет выбора, кроме как аннулировать ваш брак, отозвать средства, переведенные на ваше имя, и отправить его под постоянную частную опеку людей, которые лучше знают, что надо делать.

От этого неожиданного заявления у Маргарет мурашки забегали по спине.

– Вы не можете так поступить.

– Не могу?

О боже. Он может. Разумеется, может. Если только она не переспит с Пауэрзом. Святые угодники, как быстро она становится отвратительным существом? Но как только Маргарет закрывала глаза, то видела брата, болтающегося в петле палача.

И ей все равно, кем ее это делает. Абсолютно. Она ни за что не позволит этому старому английскому мерзавцу одержать верх.

Глава 12

Джеймс свесил ноги с края постели и наслаждался каждым обжигающим толчком боли, пронзавшим его внутренности и жилы. Он это заслужил. Он заслужил намного худшего. По правде говоря, Пауэрз намеревался разыскать трость отца и предложить Мэгги отлупить его. Позже нужно придумать способ извиниться перед бедными лакеями. Он не думал, что молодые люди согласятся проломить ему череп. Мэгги, наоборот, сделает это с радостью.

Пальцы ног дотронулись до холодного пола, и Стенхоуп содрогнулся от удовольствия. Последние несколько часов ему казалось, что он очутился в печке.

Он осмотрелся и в очередной раз увидел Мэгги, молча сидевшую в тени со сложенными на коленях руками. Глаза цвета индиго внимательно следили за ним со странным выражением. Сколько времени она так тихо наблюдает? Всю проклятую ночь?

В окна лился дневной свет. Странный лондонский свет, замаранный дымом и облаками. Который теперь час? Он не сомневался, что его жена охраняла его часами, словно ангел мщения.

Виконт встретился с ней взглядом, позволяя тишине расшириться, поглотить их целиком, пока комната пульсирует от странного гипнотического напряжения между ними. Его сильная часть, та, которая понимала, что он находится на пути саморазрушения, отчаянно желала никогда больше не видеть Мэгги. Никогда не сталкиваться с тем, как он выглядит в ее бездонных глазах. Маргарет была зеркалом, в котором отражалась его настоящая, уродливая, сущность. Человек, одержимый разрушением. Было бы благородно отослать ее подальше.

Но Джеймс больше не благороден, и даже сейчас, после того как прошел через ад, ему нужно, чтобы она осталась. Осталась, пока он не сможет доказать, что им не управляют слабость и безумие. Это только вопрос времени, когда его сердце окончательно онемеет. И когда он больше не будет испытывать боль, пронзающую душу и сердце насквозь, он отпустит ее.

Пауэрз вцепился пальцами в постель, мечтая, чтобы Мэгги сказала хоть что-нибудь, чтобы нарушить это ужасное молчание, в котором он ощущал себя полностью уязвимым. Возможно, она полагает, что видела его в наихудшем состоянии. Если так, то она сильно ошибается. Джеймс резко откашлялся, заставляя себя взглянуть в лицо собственным дурным качествам и признать их.

– Прошу прощения за…

При взгляде на расплывшийся по ее скуле синяк у него сдавило горло.

«Вот дерьмо».

– Хотя наблюдать, как вы медленно поджариваетесь, очень приятно, вы ударили меня не нарочно.

Стенхоуп моргнул, пытаясь вспомнить, что же все-таки произошло. Все, что он помнил, это как она упала на пол в облаке черной материи. Но он понял, что это он повалил ее. Он почувствовал себя страшно виноватым. Джеймс совершил немыслимое: за всю свою жизнь он ни разу не ударил женщину, намеренно или нет.

Как до такого дошло? Когда он успел пасть так низко, что смог совершить поступок, на который искренне считал себя неспособным?

– Правда, – мягко сказала она. – Вы меня не били, Пауэрз. Это вышло случайно.

– Не надо мне врать. – Каждое произнесенное слово приносило острую режущую боль. Он заслужил ее упреки, поток гнева.

– Я бы не стала этого делать. Вы сильно приложили юного Чарлза. Пришлось позвать костоправа. Три шва и отличный высокогорный стейк. – Маргарет наклонилось вперед, выражение лица не было сочувственным, но, как всегда, не порицающим. – Вы вели себя как настоящий осел, но еще вы сказали кое-что весьма любопытное.

Сердце заколотилось чаще. Воздух неожиданно застрял в горле.

– Правда?

– Угу. – Она кивнула, огненные волосы блеснули в неярком свете, словно маяк. – Про вашу дочь.

Джейн. У Джеймса сжались челюсти от потока эмоций, угрожавших вырваться наружу. Хорошо знакомое чувство поражения. Он подвел свою малышку, и она заплатила за его беспомощность своей хрупкой жизнью.

– Я не хочу говорить об этом.

Ирландка вздохнула.

– Понятно.

Прибегнув к помощи своего обычного властного выражения, Пауэрз с прищуром посмотрел на нее.

– Я рад.

Какое-то непонятное, но сильное чувство промелькнуло на лице Маргарет, прежде чем она отогнала его. Она встряхнула головой.

– Хорошо. Пора двигаться.

– Прошу прощения?

– Больше никакого валяния в темноте. Вам нужен свежий воздух.

– Я что, простыня, чтобы меня проветривать?

Мэгги медленно оглядела Джеймса с ног до головы.

– Да.

Ему очень хотелось залезть обратно под одеяло и раствориться в гостеприимной бездне, но он не доставит ей удовольствия наблюдать собственное поражение.

– Отлично. Мне нужна одежда.

– Я все подготовила.

– Вы теперь что, мой камердинер?

– У вас нет камердинера, иначе я попросила бы его сделать это.

– Отлично подмечено.

Стенхоуп терпеть не мог, когда рядом крутится много слуг. Следят за его отлучками и возвращениями. Поэтому ему приходилось самому делать эти ужасные вещи – одеваться и следить за своими вещами. Ей это нравится?

Он нахмурился. Ему действительно не должно быть никакого дела, нравится ли ей что-то из его поступков, но… его это волнует. Это было странное чувство. И Джеймс не хотел слишком долго на нем останавливаться.

Моргнув, он выбрался из кровати, ожидая, что Маргарет предложит ему помощь. Когда она этого не сделала, он моментально почувствовал разочарование. Ему вообще-то нравилось, когда она настаивает на том, чтобы помочь ему. Что совершенно глупо, потому что он просто откажется от ее помощи.

Его ноги немного тряслись.

– Как долго я был в постели?

– Ну, мы женаты уже почти семьдесят два часа.

– Три дня?

Она коротко кивнула.

– И самое худшее уже позади, по крайней мере физическая часть.

– Какое облегченье. – Это и в самом деле так. Теперь Пауэрз может начать заново отстраивать свою жизнь и обрести хоть какой-то контроль.

Джеймс осмотрелся и обнаружил свою одежду, аккуратно сложенную на стуле с высокой спинкой. Сделав глубокий вдох, виконт направился к нему.

Он остановился перед стулом и уставился на проклятую ночную сорочку. Джеймс их страстно ненавидел. Они вечно перекручивались во время сна, и сейчас виконт собирался стащить ее.

Эта ирландка видела его голым.

Стенхоуп содрогнулся. Он вряд ли пребывал в наилучшей форме. Сказать по правде, он вел себя как сущий младенец. Его обдало неприятной волной стыда. Никогда в жизни женщина не видела его совершенно беззащитным. Но он не собирается отступать.

Лучше взять быка за рога. Джеймс потянулся и стащил с себя проклятую сорочку. Комната наполнилась шуршанием юбок, и он поборол желание узнать, смотрит ли она на него.

– Я вас шокирую? – осведомился он.

– Едва ли. Кроме того, вид неплохой.

Пауэрз громко и раскатисто рассмеялся. Когда это случалось в последний раз?

– Что? – спросила Мэгги.

– Вы что, сделали мне комплимент?

– Я – н-нет. – Снова шорох юбок, и он услышал как она отошла подальше к окну. – Я имела в виду парк, – сказала ирландка более тонким голосом.

– Жаль, – ответил Джеймс, наслаждаясь ее смущением. По крайней мере, не только его смущают их странные отношения.

Маргарет откашлялась.

– Вам нужна помощь?

– Не стоит искать отговорки, – сказал виконт, неожиданно почувствовав себя легче. Он взял штаны и натянул их как можно быстрее. – Если вашим очаровательным ручкам хочется снова меня обнять, я буду более чем рад.

Она скептически хмыкнула.

– Вы чрезвычайно самонадеянны.

– Оптимистичен, – поправил он.

«Оптимизм» – это не то слово, к которому он привык. Сказать по правде, это было незнакомое чувство, но в данный момент подходящее. Что-то в ее чопорности, стремлении помочь ему справиться и в том, что против ее желаний он явно ее волновал, заинтриговывало его.

– Ну, вы не свалились в очередной раз, так что прекрасно справляетесь без меня.

– Ах. Но я могу упасть в любой момент. Вам наверняка следует подойти поближе. На всякий случай.

Маргарет фыркнула.

Господи боже. Это так Джеймс все время звучит со стороны? Фырканье и презрительные звуки. В каком-то смысле она напоминала ему себя. Разумная, циничная, решительная. Но в ней сохранилась доля невинности, которой он давно лишился.

Виконт торопливо сунул руки в рукава рубашки. Торопливо. К сожалению, в действительности он сделал это с черепашьей скоростью. Пальцы отказывались двигаться ловко, как раньше, и проснулось внезапное желание выпить.

Дурной знак. Выпивка, так же как и опиаты, очевидно, была полностью исключена из его рациона. По крайней мере пока. По его опыту, одно неминуемо приводило к другому – так влияло наслаждение забвением.

Пауэрз потряс головой и сосредоточился на манжетах и простых золотых запонках, которые выбрала Мэгги. Ему понадобилось несколько минут, чтобы вставить их и застегнуть как полагается. Он проглотил ругательство.

Кто знает, сколько времени у него ушло на то, чтобы надеть сюртук и башмаки, но Джеймс справился молча. Потому что, несмотря на всю браваду, ему было плохо: мышцы болели и, честно говоря, ему казалось, будто они пытаются выскочить из-под кожи.

Наконец он выпрямился и потянулся за пальто, которое Маргарет для него достала.

– Полагаю, мы идем на улицу.

– Да.

Она по-прежнему смотрела в окно, ее изящный силуэт вырисовывался сквозь яркий солнечный свет.

Как Джеймс восхищался ее прямой, как стрела, осанкой! Она казалась такой маленькой и хрупкой и, тем не менее, такой сильной. Интересно, опускались ли когда-нибудь ее плечи в поражении? Стенхоуп не мог такого представить.

– Вы, знаете ли, можете повернуться?

Маргарет мгновение стояла неподвижно, а потом обернулась. Глубокие синие глаза осмотрели лицо виконта и переместились на его облаченье. Она кивнула.

– Отлично.

– Я совершенно самостоятелен. С трех лет одеваюсь сам.

Ее губы изогнулись в улыбке.

– Я так многого достиг, – протянул он.

– Вы точно проделали большой путь.

Джеймс вздохнул.

– Ну зачем потребовалось такое говорить? Мы так невинно болтали.

– С вами мало что может быть невинным, Джеймс.

Он мгновенно ощетинился и заставил себя сделать глубокий вдох. Его жизнь меняется. Все меняется, и он больше не сможет цепляться за клятвы, данные много лет назад. Нет, если Стенхоуп хочет выбраться из своего жуткого положения, Маргарет придется называть его по имени. И когда это произойдет, он каким-то образом не должен переноситься в прошлое к другой женщине. К другому поражению. Не должен.

Ирландка решительно скрестила свои прекрасные руки. Она так часто это делала, что Джеймс начал подозревать, что это нечто вроде самозащиты. Так сказать, прикрытие от любого проникновения в ее крепкие доспехи.

– Ну, раз я выгляжу презентабельно, куда мы направляемся?

Она улыбнулась.

– В парк.

– О боже. Мне и в самом деле снова три года.

– В некотором смысле.

Пауэрз заворчал.

– Вам нужно научиться жить.

– Я и так знаю как жить, большое спасибо.

– Нет… – Ее улыбка растаяла, и острый взгляд пригвоздил его. – Вы знаете как убегать.

Глава 13

Джеймс стиснул зубы. Это было ужасной ошибкой. Сказать по правде, в настоящий момент его подмывало развернуться, оставить Маргарет и направиться в ближайший кабак. Но он не станет вести себя как проклятый трус. Он справится с этой чертовой прогулкой без помощи выпивки.

Все же это не означало, что жизнь без его любимых вещей станет сплошным весельем.

Подкрепившись по настоянию Маргарет яйцом вкрутую, тостом и чаем, чего он не делал уже много лет, Джеймс заставил себя посмотреть вокруг.

Гайд-парк представлял собой все, чего он избегал годами. Дорожки были полны бродящих среди высоких деревьев влюбленных парочек, дам в ярких нарядах, чьи юбки взмывались на поворотах, как срезанные цветы. Его окружали счастливые, оживленные лица.

Пауэрзу хотелось наградить насмешливой улыбкой каждого из них. Ну, может, кроме дам. Дам он бы просто избегал как огня. Он бы не доверял себе в присутствии дебютанток, которые никогда не видели ничего темнее ночного неба из окна своей спальни. Скорее всего, от его мрачного брюзжания они бы с воплями разбежались.

– Вам плохо? – спросила Мэгги.

Она шла в ногу с ним, двигаясь от угла Гайд-парка по длинной дорожке вдоль Серпантина.

– Я в полном порядке, – проскрипел он. Каждое слово было мучением, каждый шаг – подвигом. Не потому, что он уставал, но потому, что давно избегал скоплений людей. По крайней мере трезвых, приличных людей.

– Вы притихли.

Виконт сосредоточился на дорожке под ногами, отстранившись от счастливых семейств.

– Нет никакой необходимости каждую минуту извергать банальности.

– Дома вы были весьма разговорчивы.

– Вся эта приторность крайне неприятна, – наконец сказал Джеймс, и его высказывание вообще-то было правдой, но он не поэтому притих, как Мэгги выразилась.

Маргарет подняла затянутую в перчатку руку и указала на людей вокруг, веселящихся самым пристойным и беззаботным образом.

– Это вас беспокоит?

Стенхоуп посмотрел на ирландку. Дурацкая темно-синяя шляпка с широкими полями закрывала ее лицо. Она что, серьезно? Ей нравятся все эти люди, гуляющие вокруг, словно в мире нет никаких забот, хотя она знает, каков на самом деле этот свет?

– Это все притворство, – наконец сказал он.

– Притворство? – переспросила она.

– Их счастье.

– Ну зачем вы так говорите?

– Потому что никто, – Джеймс огляделся и, заметив юную парочку, глазеющую друг на друга, щебечущую словно пара птиц, указал на них, – не может быть так счастлив.

– Почему нет?

– Вы знаете почему.

– Знаю? Я думала, вы верите в любовь и все такое.

Он поглядел вниз на твердую, как железо, ирландскую леди и поразился, как может она по-прежнему оставаться такой наивной. Он знал, что в некоторых вопросах она совершенно невинна, но в этом?

– Разумеется, дражайшая Мэгги, вы не настолько глупы, чтобы верить, будто любовь обязательно непременно означает счастье. Любовь может быть мукой.

Маргарет побледнела и отвернулась.

– А. Так вы знаете. Поэтому вы были столь циничны и скептичны, когда делали мне предложение.

Ее и без того прямая, словно палка, спина напряглась.

Виконт от нее так просто не отстанет. Не когда она требует от него так много.

– Откуда вы знаете?

– Моя история вряд ли…

– Не думаю, что вы поделились со мной хоть какой-то личной информацией. И тем не менее, вечно задаете вопросы.

– Это другое, – отрезала она.

– Почему? – настаивал он.

В поисках подходящего ответа Маргарет уставилась на деревья, возвышавшиеся посреди парка.

– Ну, я ваша сиделка.

– Вы моя жена, – осторожно напомнил Пауэрз. Произносить это становилось все легче. Естественнее… правильнее.

– Зачем вам это знать?

Он ухмыльнулся.

– Потому что я хочу быть уверен, что вы – человек.

– Разумеется, я человек, – фыркнула ирландка.

Джеймс замедлил шаг и повернулся к ней.

– Не знаю. Иногда мне кажется, вы чересчур совершенны. Как ангел, который боится запачкать свои крылья.

– Какая чепуха.

Но Пауэрз ей не верил. Несмотря на все подколки, она держалась так отстраненно. Он ведь и правда ничего о ней не знает.

– Вы всегда занимались спасением людей?

Ее грудь поднялась в глубоком вдохе.

– Ну, я бы это так не называла. Я скорее помогаю людям.

– А когда в последний раз кто-нибудь помогал вам, не ожидая ничего взамен?

Маргарет открыла рот, тут же его захлопнула и отвернулась. Значит, Джеймс попал в цель.

– Довольно давно, не так ли?

– Это не важно.

– Нет, важно. – Он протянул руку и, помня, что они находятся на публике, осторожно дотронулся до ее пальцев. – Для меня важно.

Она застыла, на глазах выступили слезы.

– Это родители научили меня, что любовь далеко не всегда означает счастье, – прошептала ирландка.

Стенхоуп молча ждал, понимая, что, если он заговорит, она может сжать свои идеальные губы и запрятать все тайны обратно в глубину души.

Голос был сиплым, словно у нее сдавило горло.

– Они любили друг друга. Правда. Но обстоятельства сложились так, что их любовь не приносила им радости. Отец умолял маму подняться с колен, перестать молиться и идти помогать людям. Она же была убеждена, что единственное средство остановить голод – это молитвы и обращения к Богу. Но Бог ни разу не ответил на ее мольбы. По крайней мере не при ее жизни.

Глаза Маргарет стали темными и блестящими, как бушующее море.

– Я до сих пор слышу, как они кричат друг на друга. Как отец тщетно умоляет ее, а она тщетно молится Богу. Любви оказалось недостаточно, чтобы спасти их… или сделать счастливыми.

– Этот мир часто бывает недобрым.

Маргарет покачала головой, словно хотела стряхнуть воспоминания. Вся уязвимость исчезла из ее взгляда, и она с улыбкой на лице указала на людей вокруг.

– Может быть, их не затронула жестокость?

– Как вы можете так думать? – От столь неожиданной перемены Джеймсу стало обидно. Куда подевалась та Мэгги? Настоящая Мэгги, а не та, которую она выставляет напоказ? Та, которая знает, что такое боль и страдания? Ее больше не было. Она закрылась от него.

– Со временем они узнают, – сорвался он.

– Или может быть, – продолжила Маргарет, ее учительский тон вернулся, – они просто нашли способ выживать среди жестокости этого мира.

Все его сочувствие и доброжелательность немедленно испарились. Как она может? Как может с такой легкостью скрывать боль, притворяться, что она в ладу со всем светом?

– В отличие от меня, вы хотите сказать?

– Ну зачем вы так говорите?

Джеймс вздохнул.

– Мэгги, вы меня до бутылки доведете.

– Можем выпить чаю, если хотите.

Она это серьезно? Одно короткое мгновение ему казалось, что они равны. Просто двое людей делятся друг с другом.

– Ваши намеки совершенно ясны. Вы сказали, что мне есть чему поучиться у этих жеманных кретинов, болтающихся по парку.

– По-моему, вы принимаете на свой счет все, что бы я ни сказала.

– Боже, женщина! Где вы научились так разговаривать? Вы и в угольной шахте разыщете светлую сторону.

– Я ирландка. Это в нашей натуре.

– Ну а в моей натуре считать все это фарсом.

Мэгги непреклонно на него посмотрела.

– Почему это менее реально, чем ваша боль?

Это остановило виконта. Как удар по голове крикетной битой.

– Прошу прощения?

– Ну, похоже, вы пытаетесь мне сказать, что на свете существует только боль.

Стенхоуп открыл рот, чтобы ответить, но застыл. Он заставил себя посмотреть на проходящую мимо юную парочку и задумался. Когда-то… Когда-то давно он испытывал счастье. Ускользающую мгновенную радость, когда он верил, что мир не несет ничего, кроме блестящего будущего, наполненного детьми и смехом.

Он блуждал взглядом по парку. Зеленая трава блестела в лучах неяркого солнца. Высокие деревья после долгой зимы покрылись листвой – неоспоримым доказательством жизни. Солнечный свет отражался в воде. Почему это не делает его счастливым?

Вокруг было прекрасно.

Может, он просто дурак? Возможно, Мэгги познала боль и смогла превзойти ее, так же как все эти люди. Или он единственный, кто круглосуточно пребывает в состоянии боли?

В этот момент Джеймс заметил молодую женщину, вероятно, лет тридцати, она медленно прогуливалась, ее пышные желтые юбки колыхались на легком ветру. Она со смехом наблюдала за маленькой девочкой, бегавшей среди травы.

Эта малышка металась вперед и назад, гоняясь за маленькой черно-белой собачкой. Длинные светлые локоны прыгали по раскрасневшемуся лицу. Ее радость была такой искренней. Такой чистой…

Пауэрз отступил, из легких словно выпустили весь воздух.

– Мы должны уйти отсюда.

– Что? – Маргарет нахмурилась. – Почему?

Он потряс головой, отвернулся и пошел от нее прочь. Прочь от этой девочки и ее матери.

У Стенхоупа сжалось горло. Было так больно, что он едва мог дышать. Он пошел быстрее. Ему все равно. Все равно, что он повел себя как трус. Все равно, что поступил точно так же, как Маргарет несколько минут назад. Эту боль нужно остановить.

Он был так уверен, что сможет бороться со своими демонами достаточно долго, чтобы обрести независимость. Но одна прогулка в парке – и вся решимость исчезла.

Одно было совершенно ясно: он не в состоянии сделать то, что хочет Маргарет. Он не может вернуться к жизни. Потому что жизнь является постоянным напоминанием о том, что он потерял.

Джеймс шел, пока снова не очутился на углу Гайд-парка на пересечении с Пэлл-Мэлл. Если идти достаточно быстро, то можно убежать от неожиданного образа маленькой девочки.

– Милорд?

Эта ирландская болтушка шла за ним, с трудом проникая через внезапно нахлынувшие воспоминания, которые сама же и пробудила. Он продолжал идти, обгоняя смех собственной дочери. Дочери, которая теперь была бы достаточно взрослой, чтобы играть в парке с собакой. Которая должна веселиться, а не лежать в сырой земле. Эмоции так захватили его, что воздух вокруг начал чернеть.

– Стойте!

Сердце колотилось в груди, но Пауэрз остановился, не имея понятия, что делать дальше. Он, практически утратив способность видеть, обернулся к ней.

Маргарет подбежала к нему.

– Что случилось?

Виконт отвел взгляд, не в силах смотреть на того, кто в него верил больше, чем он сам.

– Маргарет, то, что вы просите меня сделать, невозможно.

– Вовсе нет, – возразила она.

– Да. Прямо сейчас, черт подери, это невозможно! – прошипел он. – Если вы не хотите, чтобы я сбежал в ближайший опиумный притон.

– Вы сильнее этого.

– Нет, не сильнее. – Его трясло. – Это чувство убивает меня.

– А что вы чувствуете?

Джеймс долго не открывал рта. Было бы просто бросить ее, отправиться в Ист-Энд, найти опиумный притон и разделаться с этим.

– Боль, Мэгги, – наконец прошептал он. – Она везде.

– Вы не сможете от нее убежать, – мягко сказала ирландка.

– Почему?

– Потому что она будет преследовать вас где угодно.

– Поцелуйте меня, – неожиданно попросил он. Слова сорвались с губ, но Джеймс знал, что если сможет почувствовать вкус губ Мэгги, то все пройдет. Она может заставить исчезнуть весь этот ад.

Мэгги подняла подбородок и твердо посмотрела на Пауэрза.

– Нет.

Он дернулся. Конечно, она его не поцелует. С какой стати? Он пропащий человек, который даже не в состоянии просто прогуляться в парке.

– Я знал, что вы святая…

– Я не стану вас целовать, – отрезала Маргарет полным сочувствия голосом, – потому что вы просто хотите перестать чувствовать боль.

Виконт сглотнул.

– А это так плохо?

– Да, – сказала она мягко. – Плохо.

– Черт подери, Маргарет!

– Просто скажите это. Что бы ни причиняло вам боль, просто скажите.

Он посмотрел на улицу, зная, что его там ожидает. Это был проклятый путь в пустоту, которую он сам создал и даже некоторым образом полюбил. Но если он туда пойдет, то обратно никогда не вернется.

Стенхоуп это знает. Знает уже какое-то время. Огромная часть его хотела сдаться, потому что, по крайней мере, если он будет мертв, то снова окажется рядом с дочерью.

В этот момент все стало совершенно ясно. Он должен выбрать – жить или умереть.

Виконт заставил себя посмотреть на Мэгги, встретиться с ее пронзительным взглядом. Его голос дрожал:

– Я скучаю по ним.

Это было правдой. Господи, как он скучал! Его руки сжались в кулаки.

– Я хочу, чтобы они вернулись. Чтобы все последние годы исчезли и они были со мной.

Ирландка ничего не сказала. Не дотронулась до него. Она просто стояла, словно может принять всю его боль и не дрогнуть.

Она это может?

Джеймс сомневался. И он тоже не может этого сделать. Не сейчас. Еще слишком рано.

– Я должен кое-что сделать, – ровно сказал он. Вырвавшиеся на поверхность эмоции угрожали разорвать его прямо посреди Гайд-парка.

– И что же это?

Пауэрз с вызовом поднял брови. Если она его не поцелует, то нужно что-то предпринять. Что-нибудь. Что угодно, кроме опиума.

– Пойдемте со мной и узнаете.

Маргарет насторожилась.

– Хорошо.

Виконт не мог поверить, что она так просто согласилась, но он не собирается задавать лишние вопросы, когда может получить единственную в данный момент необходимую вещь.

Ну, не единственную. Если бы он мог уложить Мэгги в постель, почувствовать под собой ее тело, тогда, может, ему бы не пришлось делать эту другую вещь. Может…

– Вы меня не поцелуете?

Она покачала головой.

– Только не так.

Ее бледное лицо выражало грусть и согласие.

Тогда Джеймс может сделать только одно, полностью противоположное поцелуям и наркотическому ступору.

– Тогда идемте со мной.

И она пошла.