Текст книги "Дитя платонической любви"

Автор книги: Маргарита Южина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ах вот как! Надо же – как приятно! – заклохтала женщина. – А я вот вам сыночка привела, не запишете?

Сыночек стоял рядом и мерил лектора недружелюбным взглядом.

– А с чего это ваш сын решил направить стопы именно к нам? – насторожился паренек с густым басом.

– Так понятно с чего – нахваливают вас! У нас одна знакомая – Диночка Попова, так она прямо все уши ему прожужжала…

– Попова? – испуганно заморгал лектор. – А она ваша знакомая?

– Ну не то чтобы близкая…

– Надо же… Ну а что с ней случилось-то? – паренек так заинтересовался, что даже забыл про ключ. – Нормальная девчонка была! Нам ведь так ничего и не сказали…

Дуся насторожился. Он прямо взволновался весь.

Интересно, а что ему должны были сказать, этому академику? Выручила мамочка.

– Вы знаете, нам ведь тоже ничего не сообщили, – мгновенно опечалилась она. – А что с ней? Учебу запустила?

– Да ей теперь не до учебы, – горько отмахнулся парень.

– Замуж собралась? – гадала сыщица.

– Да кто ее теперь возьмет? Она же уже мертвая! Погибла от передозировки, вы что, не слышали? Буквально три дня назад! К нам еще такой седой дядька приходил, вопросы задавал. Неприличный такой дядька, сам все время спрашивал, а нам ничего не сообщил. Только и удалось выяснить, что от передозировки скончалась.

– Ох ты, горе какое…

Теперь растерялась и Олимпиада Петровна. Только парень ничего не замечал.

– Еще бы не горе, она же за последний месяц так и не заплатила, – обиженно вздохнул он. Потом сообразил, что ведет себя некрасиво, и засуетился. – Вообще-то девушка очень славная была. А вы сходите к ней домой, разузнайте подробности…

– Адрес продиктуйте, пожалуйста, – шмыгнула носом Олимпиада Петровна и полезла в сумочку за платочком.

Паренек оторопел.

– Так вы же… знакомые? Или нет?

Олимпиада Петровна попала впросак. Она даже бойко двинулась на выход – когда дело запахло смертью, и детективный пыл угасал стремительно и недостойно.

– Знакомые! Но мы с ней в автобусе познакомились, – нашелся Дуся. – Так что диктуйте адрес.

– А… а у меня нет…

– Есть. Вы же принимаете людей со всякими анкетами, знаю я вас.

– Нет, мы можем и без анкет, просто заплатите и ходите. Кстати, вы же хотели учиться кройке, я правильно понял?

– Хотел, – гудел Дуся. – А теперь больше не хочу. Сейчас мне интересно знать адрес моей несчастной знакомой. Давайте, смотрите там, где у вас записано?

Парень, наконец, открыл двери, прошел в небольшую комнату и стал рыться в шкафу.

– Вы понимаете, мы можем не обладать достоверной информацией, что нам говорят, то мы и пишем, но если…

– Давайте что есть.

Паренек вытащил замусоленную тетрадку и быстро продиктовал адрес:

– Попова Дина проживает… сейчас скажу… Ага, вот, улица Романтиков, семь, квартира один, вас устроит?

– А больше у вас ничего не записано? – на всякий случай спросил Дуся.

– Записано. Вот – заплатила в прошлом месяце, а в этом еще не отдавала. Прямо и не знаю, что с оплатой-то делать… – снова загрустил педагог. – Слушайте! А может, вы заплатите? А чего, вы же знакомые?

– Хорошо… – лягушкой надулся Дуся. – Сколько надо за месяц?

– Да всего-то полторы тысячи! Сущие пустяки! И в самом деле, мне какая разница, от кого деньги получать, правда же?

– Конечно! – в тон ему радостно проговорил Дуся. – Конечно, сама покойница не может деньги принести, занята – похороны у нее, а мы за милую душу! Только вы сначала от вашего профсоюза на венок девчонке выделите тысячи две.

– С… Сколько? – выпучил глаза парень.

– Да всего-то две! Сущие пустяки! Вы же знаете, по похоронным расценкам, это крохи! А я вам тут же отсчитаю полторы за дальнейшее обучение Дины Поповой!

Парень демонстративно уставился на ворону в окне и дальше разговор поддерживать не хотел, обиделся. А Дуся и не настаивал. Он выскочил за двери и теперь величаво вышагивал рядом с маменькой.

– Дуся, ты знаешь, я заболела, – проблеяла маменька и два раза фальшиво чихнула. – Вот прямо так печень разыгралась, и давление куда-то упало…

– Ты, маманя, давление подними и давай не расстраивай меня. Я ведь и один могу работать. Только сходи со мной к этим Поповым, все-таки там у людей печаль, а я совсем не умею с чужими людьми печалиться. Могу, опять же, ляпнуть что-нибудь неподходящее. Ты хоть моргнешь, где надо. Чего ты дезертируешь?

– Ой, сынок, я страсть как не люблю в гости к покойникам-то…

– Мама! Нас в гости никто и не приглашал! Но выяснить, от чего скончалась Попова – наша с тобой первейшая обязанность!

– Но ведь и так ясно, сказали же – от передозировки! Вот, Дуся, я ж тебе сразу говорила – нечего там делать на этих курсах! Что ты в самом деле – баба какая, чтобы фартуки кроить? Попову возьми – хорошая такая девочка, пошла учиться на портниху и что? Так к иголкам прикипела, что колоться начала! А ты все – хочу быть Диором! Тоже мне Нина Риччи!

Матушка продолжала сыпать известными именами и продвигалась в известном направлении – к дому Поповой.

Глава 4
Любовь и жирафы

Улицу Романтиков Филины знали. Когда-то давно здесь был детский сад, куда маменька исправно таскала сынишку. Дома на этой улице были только деревянные, с перекошенными заборами и ветхими крышами, и райончик сильно напоминал заброшенную деревню. Дом номер семь новизной не отличался, но на фоне остальных развалюх выделялся вычурными ставнями. Впрочем, сами ставни тоже грозили вот-вот сорваться с петель, зато раскрашены они были непривычно – на синем фоне умелой рукой кто-то нарисовал веселые детские мордашки. Только вот сидели эти лица на корявых туловищах жирафов. То, что тела принадлежали жирафам, догадаться можно было по длинным шеям и желтой пятнистой окраске. Остальными тонкостями художник себя не утруждал – просто нарисовал длинную трубу-шею, овал вместо туловища, а под ним четыре жиденькие палочки. Особенно тщательно были нарисованы хвосты – пышные, лошадиные.

– Это же надо, какое уродство, – не удержалась Олимпиада Петровна. – С какими людьми приходится дело иметь… Не стучи, заходи во двор так, не принято стучать, когда в доме покойник.

Низенькая калитка со скрипом отворилась, и взору Филиных предстала трогательная картина – перед собачьей будкой, рядом с грязными тарелками, на четвереньках стоял довольно молодой мужчина в сильном подпитии и душевно беседовал с рычащей псиной.

– И не смей! Как ты, дрянь такая, потом хозяину в глаза смотреть будешь? От-дай!

Собака припала на передние лапы и грозно рявкнула.

– Не матерись! У тебя же дети, с-сволочь!

– Мущщина, – поправила прическу Олимпиада Петровна. – Что это вы, я извиняюсь, в такой скорбный момент над собакой издеваетесь?

– Это я? Я над ней? Это она надо мной! Оттого и момент скорбный! – обернулся мужчина, но подниматься с четверенек не стал. – Это она… всю кровь мне… А ить я… Пальма это моя, познакомьтесь. Я ить вчера, когда пили-то все, две бутылки сюда заныкал, думал – встану, опохмелюсь по-человечески. И главное – не возьмет же никто! А она чего учудила – взяла да и щенков ночью родила! Ну и теперь, понятное дело, никого к ним не подпускает. И на меня рычит. Сволочь! А я ведь заныкал! И теперь чего – ждать, пока ейные дети вырастут? Отдай бутылки, с-собака!

Собака снова зарычала, теперь уже не только на хозяина, но и на непрошеных гостей. Этот рык вызвал новый прилив отчаяния у мужчины.

– Ну я же говорю – не отдает! А тут еще и вы! Чего пришли-то? Видите, некогда мне!

– Так, может, мы и не к вам… – крякнул Дуся в кулак. – Дина Попова здесь проживает?

– Ага! Проживает! Ничего она не проживает! Здесь я проживаю! Померла наша… Диночка… сестричка моя… хлопотунья… – тоненько завыл мужчина, краем глаза косясь на маленькую сумочку Олимпиады Петровны. – А вы помянуть ее, что ль?

– Да… хотелось бы, заодно и с родителями поговорить, поддержать, так сказать… – попыталась объяснить Олимпиада Петровна. – А где ее мать, отец?

Мужчина захотел вскочить, но вместо этого только кулем перевернулся на бок.

– Вот они, – ткнул он себя в застиранную рубаху огромным кулаком. – Я! Я ей и мать, и отец, и братик любименький! Я ее и похоронил… вчера… сегодня… Господа, чего прицепились? Все равно уже на похороны опоздали, нет ее!

– Тогда давайте с вами побеседуем. Мне нужно вам парочку вопросов задать, – деловито начал Дуся.

– А иди ты со своими вопросами! – бесцеремонно прервал его мужчина. – Задать ему нужно! Мне вот нужно парочку бутылок из будки вытянуть, а эта стерва… от-дай! Сволочуга, отдай алкоголь! Тебе все равно нельзя! Ты ж мать кормящая!

– А может быть, ее покормить? – предложила Олимпиада Петровна.

– Хрен ей с повидлом! – обозлился хозяин. – Я ее и так каждый раз кормлю! Как вот только встаю – кормлю. Я ж пьяный ни фига не помню, а ее каждый раз кормлю, могу на день двенадцать раз покормить! Сегодня семь раз кормил: видите, семь тарелок уже стоит! Каждый вечер себе и ей готовлю целую кастрюлю – она все сжирает. Это меня Диночка, сестричка моя приучила – каждый раз готовить себе и псине. «Ты, – говорила она, – сам можешь не есть, а Пальму обязан кормить, она себя прокормить не может. А если ты животных мучаешь, значит, ты сам не человек!» Во! Видали, какая она у меня философка!

– Это замечательно! – сложила ручки под грудью Олимпиада Петровна. – Замечательно, что у вас было такое взаимопонимание! Вы ведь старший, да? А вот ведь слушались девчонку! Замечательно!

Мужчина звучно поскреб спину.

– Я мог бы и не слушать. Ага, мог бы и не варить собаке-то. А только тогда бы меня Динка-то совсем бы на улицу выкинула. У нас ведь как вышло? Матушка, царствие ей небесное, пила ж, как холера. Ну и однажды, с большого перепою, собралась да и померла. А нам с Динкой, стало быть, квартира ее досталась. А я как раз уже четвертый год женатым случился. И жил в общаге с семьей-то. А Ленка моя, жена, и говорит: «Давайте, мол, делить квартиру по-честному! Мы, стало быть, переедем в эту квартиру и маму мою возьмем, а в мамины хоромы Диночку впишем». Вот и вписали мы Диночку в эти самые тещины хоромы!

Хором нигде не было. Стояла только полуразвалившаяся избушка, но мужчина упрямо тыкал пальцем именно в нее.

– Чего головами-то вертите? Вот это хоромы и есть, – рыкнул он. – Динка-то не стала противиться, переехала, побелила, покрасила… ставни даже разрисовала, видели?

– Видели, только почему лица человеческие, а внизу жирафы? – фыркнул Дуся.

– Жирафы? Так это я пририсовал! Вот ничего не могу понять – люблю жирафов, просто сил нет! Ну и когда меня жена с тещей из квартиры-то турнули…

– Так вас турнули? – уточнил Дуся.

– Ну конечно!

Молодой мужик, видно, вспомнил что-то недоброе, потому что обнял собачью будку, захлюпал носом и стал рассказывать.

– Моя Ленка, стерва худоногая, как только с матерью воссоединилась, так я автоматически лишним оказался, ну они там чего-то намудрили, короче, не стал я унижаться, покинул их. А сам к Динке перебрался. Ну и как только увидел, что она ставни рожицами испохабила, так сразу положение исправил – пририсовал тело от жирафа. Жирафы – это же… Вы вот помните, какой им гимн написали: «Жираф большой, ему видней»?!

– Это мы помним, вы про сестру расскажите – от чего она погибла? – терял терпение Дуся.

– Сказать, от чего погибла? А не скажу! – ворочался возле будки братец несчастной.

– Скажите, – попросил Евдоким. – Маменька вам за бутылкой сбегает.

Такого от сына матушка не ожидала. Не девочка она – за бутылками бегать!

– Нет, я лучше в будку слажу, к собаке. Пусть кусает, всю не съест! – храбро выгнула она грудь подушкой.

– И не просите, все равно не скажу! – забегал хозяин собаки по двору. – Потому что ересь! Нет, ну надо же выдумать, что наша Динка наркотиками пользовалась! Ни в жисть не поверю! А они мне – передозировка! Откуда?! Кто на нее тратиться будет? Это ж деньги стоит! Да и не станет Динка, ни за какие деньги!

Мужчина вдруг остановился, проморгался, а потом подлетел к самому Дусиному носу и тяжело зашипел:

– Я знаю, это Ленка моя, кукуруза кислая! Это она! Решила и этот дом к рукам прибрать! Сначала Динку на тот свет отправила, а потом за меня примется, чтобы эта усадьба ей досталась!

– Какая, простите, усадьба? У вас еще и усадьба имеется? – завертела головой Олимпиада Петровна.

– А как же! Вот же она! А хотите, я вам ее продам? – вдруг ляпнул хозяин. – Возьму недорого. Промежду прочим, здесь скоро район сносить будут, всем новые квартиры обещают. И вы получите, если купите, конечно. Я бы на вашем месте взял. Просто-таки схватил!

– Так-так-так, а за сколько продаете? – оживилась Олимпиада Петровна.

– Нет, я так не могу работать! – взбрыкнул Дуся. – Маменька! Лезьте к собаке в будку, вы обещали водку достать! А вы, товарищ, вспомните – не приходила ли к вашей сестре в последнее время некая Радько Ирина Алексеевна?

– Ирина Алексеевна? Нет, не приходила. Ирка Радько была, а Ирина Алексеевна…

– Вот-вот, Ирка! Значит, приходила? Когда она в последний раз была? – загорелись глаза у Дуси.

Мужик важно нахмурил лоб и поскреб грязные патлы. Ему жутко нравилось, что вот эти приличные господа так возле него крутятся. А вон та толстая баба даже в будку ради него готова! Пусть попробует! Ха! Пальма ей точно нос откусит!

– Когда Ирка была? – изо всех сил пыжился он. – Недавно… только я ж ить не вспомню! А нет, вспомню! После ее сразу же моя отрыжка появилась! Значит, дело двадцать пятого было!

– Дуся! Спроси у господина! Почему у него отрыжка строго в определенные числа появляется?! – гудел откуда-то голос Олимпиады Петровны.

Мужчины оглянулись. Из будки, точно подушка безопасности, торчал зад почтенной дамы, передняя часть скрылась в недрах собачьего дома, а сама псина постыдно покинула детей и теперь хоронилась за забором.

– Спроси! – продолжала трубить дама. – У меня ежли отрыжка появляется, так никогда не угадаешь…

– Она вам не отрыжка! – дернул щетинистым подбородком мужчина. – Это я так нежно жену Ленку прозываю! Она ко мне в аккурат двадцать пятого за алиментами является! А дитёв у нас с ней и нет, так берет, на свое проживание! А я все равно даю – пусть подавится!

В это время перед мужчинами появилась дама, сверкая двумя бутылками в руках.

– Маменька! А как же собака?..

– Так я ей кость бросила, она и кинулась к забору. Тут я калиточку и прикрыла. А потом снова запустила. Чего ж, господин хороший, собачка у вас не на цепи?

– Нельзя ей на цепь! Беременная она была! – кинулся в объяснения «господин».

Дуся от посторонних разговоров просто зубами заскрипел:

– Маменька! Чего это ты рано из будки вернулась? Прямо всю беседу мне наперекосяк! А вы не отвлекайтесь, господин… как вас по батюшке?

– Попов Иван, – вытянулся струной брат Дины, не сводя глаз с бутылок. – Пройдемте в дом, пожалуйста.

– Да уж какой там дом, – отмахнулся Дуся. – Тут договорим. Значит, двадцать пятого… не коситесь на бутылки, пока не расскажете, все равно не отдадим. Значит, двадцать пятого к вам приходила Ирина Радько?

– Нет, она не к нам приходила, а к Динке. Меня она и вовсе не хотела видеть, не знала, что я теперь вместе с сестрицей проживаю. Прямо как меня увидела, так вся перекосилась, утащила Динку в кухню и давай напевать: «Ты этого сплавь куда-нибудь. Большие дела намечаются. Мы с тобой будем или богатые, или горбатые! Только учти – если кто прознает, нам тошно придется. Так что убери это позорище!» Это она про меня так – позорищем-то. А я до этого-то ухом подслушивал, а как про позорище услыхал!.. Короче, я такой нервный стал, но все равно ничего не услышал – Динка меня за шиворот вытолкала. О чем они там говорили, я не знаю. Нет, ну я, конечно, не будь дурак, к другой стене ухом приклался, так тут как назло моя гангрена! Супружница за алиментами, я ж говорю! Вот и прослушал все самое интересное. А Ирку я больше и не видел. Только в этот же вечер ночью Динки не оказалось.

– Как это? – почему-то шепотом спросил Дуся.

– А так! Не оказалось!

– Ну, мало ли, – фыркнула Олимпиада Петровна. – Побежала к дружку, дело молодое.

Попов обиженно дернулся.

– Никакое не молодое! Не было у ее дружков. И подружек не было, только эта Ирка с малолетства. Всегда Динка дома была. А тут… Она, главное, на ночь никогда не закрывается, а тут закрылась. Я стучал-стучал…

– Зачем стучали-то? – спросила Олимпиада Петровна.

– Так деньги ж все своей анафеме отдал, хотел бутылочку с горя приголубить, вот и пришел за деньгами-то, а Динка не открывает. А вернулась поздно, уже и светать начало. Да видать, не одна, потому что кого-то в окно запускала. И все равно дверь не открыла. Я хотел было скандалец произвесть, а она вышла ко мне и так сердито: «Будешь шуметь – милицию вызову, а ты без прописки!» Я и обиделся, но шуметь не стал – думал, подожду до утра, все равно сейчас магазины закрыты, а потом она мне всяко-разно деньги даст. Ну и какой резон мне буянить? А утром я проспал. Только глаза продрал, а ее уже и нет. Никого нет – двери нараспашку. Долго ждал. А ее все нет и нет. Пришлось у соседа Витьки денег занять. Занял, и так благостно на душе стало, взял и уснул. Проснулся уже ночью. Слышу – вроде Пальма наша воет. А я люблю Пальму. Вот жирафов люблю и Пальму. Видать, папуасом был в детстве.

– Ну и чего Пальма-то выла? – напомнил Дуся.

– Так а чего ж не выть? Я увидал и рядышком выть уселся. Сидит во дворе Динка вся какая-то вареная. На сырой земле. Прям как тряпичная кукла! Я хотел было ее вразумить, дескать, негоже так девушке-то. По щеке ее шлепнул, а она раз – и повалилась. Я, конечно, пытался ее в чувство привести, да не получилось! Ну, конечно, повыл маленько, поматерился да побежал к соседям «Скорую» вызывать. А потом уже «Скорая» сама вызвала милицию. И что вы думаете?

– Что? – в один голос спросили Филины.

– А то! Мертвая моя сестричка оказалась. Сказали – передозировка, – скривился Попов, а потом вдруг тоненько по-бабьи завыл. – О-о-о-й, и на кого ты меня горемычного оставила-а-а? И кто меня теперь пестовать-баловать буде-е-ет?.. Ты, мужик, наливай водку-то, видишь же – я уже поминаю!

– Да погоди ты поминать, Ирина больше не появлялась? – цыкнул на него Евдоким.

– Да при чем здесь Ирина-то?! Я, значит, как дурак, им тут про сестру свою бедняжку излагаю, а им только Ирку подавай! – рассердился Попов. – Не было ее! И чего ей делать-то здесь, Динка-то померла же! Нет, ну ничего не соображают.

Он хотел было выразиться крепче, но заветные бутылки все еще находились в руках гостей, и приходилось проявлять воспитание.

– А, простите, еще такой моментик… – встряла в разговор Олимпиада Петровна. – А Ирина к Дине приходила одна или с ребенком?

– С каким еще ребенком? – вытаращился Попов. – Никаких ребенков не было! Одна она была. Эх, черт, и чего она не мне это дело стоящее предложила? Вы вот когда ее встретите, непременно скажите, что, дескать, я готов принять ее условия. Пусть смело ко мне приходит и предлагает… чего она там Динке говорила.

Филины только покачали головой. Им лишь бы встретить эту Ирину, уж они бы нашли что сказать. Но отчего-то уверенности в том, что та еще жива, почти не было.

– Ну спасибо вам за содержательную беседу… Маменька, отдай человеку бутылки, пошли мы.

Получив вожделенные поллитрушки, Попов забыл про всех гостей и вприпрыжку побежал в дом.

Филины быстро двигались к остановке. И у матери, и у сына на душе разливалась грязная черная лужа страха.

– Вот что, Дусик, – заговорила Олимпиада Петровна, когда они уже тряслись в автобусе к дому. – Завтра же покупаю путевку… в Венецию, и уезжаем на двадцать один день. Ты знаешь, я поняла, криминал – это не мое призвание. Я сама шприцев боюсь и тебя не пущу! Я тебя даже в детстве только травками лечила. А тут на тебе – передозировки! Да и Душеньку с собой заберем.

– Ма-а-ам, – уныло мычал сынок. – Но ты же говорила, что у нас денег нет.

– Ну и говорила! Ну и нет! Так я ж машину продала! Ну которая тебе по наследству перешла, джип или что там? Немного, конечно, себе на косметику потратила, а остальные-то!

– Ха! Интересно, как же ты продала? Он же на меня был оформлен? – вытаращился Дуся.

– Ой, ты все еще младенец! – затараторила Олимпиада Петровна. – Помнишь, у тети Александры муж гаишником работал? Вредный такой был, зараза. Про него еще загадку сочинили: две руки, две ноги, а посредине сволочь? Вот он! Замечательный человек! Так проникся… Правда, пришлось ему тридцать процентов от сделки отстегнуть, но зато быстро, надежно и тебе никаких хлопот.

– Чего уж ты… я б похлопотал…

– Вот и похлопочи! Сейчас самое время! Завтра поедешь путевки оформлять, а то все я да я!

Однако до путевок дело так и не дошло. Вечером Дусе позвонили, и голос главврача захлебнулся в трубке негодованием:

– Евдоким Петрович! Как вас прикажете понимать?! Это что же за произвол?! Вы что себе позволяете? Почему опять себе отпуск устроили?! Еще одно наследство собираетесь получить?! Никакой дисциплины! Разгильдяй!

– Почему это? – обиделся Дуся. – Какой же я разгильдяй, если у меня важное дело? Я, между прочим, по вашей халатности потерял ребенка с супругой! Вот найду их и с чистой совестью вернусь к носилкам.

– Никуда ваша супруга не подевалась! Ее недавно видела наша медсестра Татьяна! А вы там наверняка с молодой матерью отцовством наслаждаетесь? Я все могу понять! Но вы хоть бы носилки купили! Пять штук.

– Подождите… кто видел? Ирину Радько кто-то видел? – не поверил Дуся. – Она что, в роддом приходила?

– Знаете ли, батенька, чтобы прийти в роддом, надо переждать как минимум девять месяцев!

– Понятно, – скривился Дуся. – Танечку к телефону позовите.

– Какую… какую Танечку?! – поперхнулся от наглости санитара главный. – Я вам что – секретарша? Танечку ему!

– Позовите, позовите, я подожду…

– Да какую Танечку-то?

– Ну сами же сказали – Татьяна видела! Вот ее и пригласите. Я подожду.

В трубке повисло молчание, потом Матвей Макарович спокойно проговорил:

– Между прочим, я из дома звоню. И, смею вас заверить, никаких Танечек здесь не имеется. А если вам не терпится, то я сейчас посмотрю ее домашний номер в записной книжке.

Дусе не терпелось, и через пять минут он уже набирал номер медсестры.

– Алло, мне бы Татьяну, – красиво играл он в трубку голосом.

– Татьяну? – переспросил ворчливый старушечий голос. – Танька! Тебя!

– Знаю, что меня! А чего трубку хватаешь?! Прямо хоть руки ей оторви! – облаяла медсестра взявшего трубку и тут же промурлыкала: – Аллёу! Я вас слушаю с огромным вниманием.

– Татьяна, это Дусик, тьфу ты… Это Евдоким Филин, сослуживец твой.

– Евдоким! Боже, у тебя по телефону совершенно другой голос, ну просто не узнать! Сразу представляется такой импозантный мущщина…

– Танька, мать твою! Ну-кась бросай у телефона тереться! – послышалось у Татьяны. – Опять прилипла к трубке! Иди, говорю, вон картошку почисти! Шельма такая!

– Бабка! Иди крестиком вышивай! Прям короста какая!.. Аллёу, Евдоким, это очень славно, что вы позвонили, я даже…

– Танька!! Чего обоину рвешь, паскуда! Ты ее покупала?! – снова послышались крики на другом конце провода.

Дуся ошалел от таких разговоров – казалось, все население квартиры говорит с ним по телефону. Все, кроме того, кто нужен. А в трубку продолжали орать.

– Бабка! Чего орешь? Не видишь, она с очередным клиентом из сексу по телефону договаривается! Не мешай! Пусть на новые обои зарабатывает!

– Папа! Ну чего ты мелешь-то?.. Аллёу! Евдоким? Абсолютно не дают пообщаться. А очень хочется, вот так, с интеллигентным индивидуумом… Скажите, вас интересует поэзия?

– Татьяна! Меня сейчас интересует… а черт, я уже и сам не понял, что именно, – чертыхнулся Евдоким.

– Дусенька! Какой ужас! Ты ругаешься по телефону? – тут же раздался под ухом маменькин вопль. – Немедленно извинись! Люди подумают, что тебя воспитывала подворотня!

– Короче, Татьяна, я тебя жду через час возле… Маменька! Ну выйдите же к соседке! У нее прекрасный черно-белый телевизор!.. Татьяна? Я жду вас в кафе-мороженом «Белоснежка». Через час!

Дуся положил трубку на рычаг и вытер пот со лба.

– Дуся, я понимаю, – лукаво щурилась Олимпиада Петровна. – Сынок, ты влюбился. И сейчас торопишься на свидание, да? Пока наряжайся, а я тебе подогрею гороховый суп. Оденься потеплее, сейчас очень коварные погоды.

– Мам, да я ненадолго, зачем суп-то? – ныл Дуся. Горох он не уважал.

– Не спорь с мамочкой! Там много белка! А тебе просто необходим белок! Надень вон ту жилеточку, которую я перевязала тебе из старых шерстяных носков. И не куксись, она такая теплая! Ты в ней будешь, как в теплотрассе!

Гороховый суп пришлось съесть, и жилеточку Дуся тоже напялил. Правда, он еще в подъезде ее стянул и сунул за батарею. Теперь он торопился в «Белоснежку».

Танечка уже сидела там. Вне больничного халата она выглядела прелестно – светлые локоны вольно валялись на плечах, ресницы были удивительно черными и беспрестанно моргали, губы жирно блестели, а коротенькая юбочка и вовсе заставила Дусю втянуть живот.

– Евдоким! – помахала Танечка салфеткой со своего столика. – Дуся! Я заказала нам мороженое с коньяком! Вы любите с коньяком?

– Я люблю просто мороженое, сливочное. Можно еще орешков туда покрошить, – засмущался Дуся, но вспомнил о своей цели и торжественно насупился.

– Дуся, вы такой загадочный… – перегнулась к нему через стол Танечка. – Просто удивительно, как это мы раньше не догадались встретиться в кафе!

– У меня раньше денег не было… – покрылся свекольным румянцем Дуся.

– А сейчас? – играла глазками чаровница.

– Сейчас тоже нет, но мне это… поговорить надо. А по телефону не получается.

– Только поговори-и-ить? – плаксиво протянула коллега.

Дуся просто не знал куда деться. Ему всерьез нужно было поговорить. Татьяна, по словам главного, видела Ирину Радько. Вот и хотелось вызнать, где и при каких обстоятельствах та встреча состоялась. Однако Татьяна плевать хотела на то, о чем думал Дуся, и упрямо гнула свое.

– Скажите, Дуся, я вам нравлюсь в таком одеянии? Правда ведь, мне это к лицу?

– Ну да… Татьяна, я вот что хотел спросить… – постарался собраться Дуся. – Помнишь, ты ко мне подходила, хотела что-то сказать. А я тогда с маменькой стоял, помнишь? Ну, маманя еще сказала, что у тебя похотливые мысли?

– Что она сказала? – выдвинула красавица нижнюю челюсть.

– Неважно. Важно, что хотела ты сказать.

– Я? Ой, ну надо припомнить… – облизывала Танечка накрашенные губы.

На нее уже стали заглядываться посетители, и девушке это жутко нравилось. Правда, Дуся взмок, пока она соизволила ответить.

– Так… Сейчас вспомню…

– Да чего там припоминать? Я еще по поводу пропажи ребенка мучился…

– Кстати, – капризно отвернулась к окошку Танечка. – Вот вы сейчас про ребенка вспомнили, а, между прочим, я на днях видела мамашу девочки. И ничего она не беспокоится. Правда, какая-то набыченная была, хмурая вся, будто на нее кариес напал. А сама небось думала, у кого десятку занять!

– Танечка, ты к ней подходила? – оживился Евдоким.

– Зачем это мне подходить? Она в троллейбусе сидела, а я на остановке стояла. Вижу – она!

– Может, ошиблась?

– Конечно! С чего бы мне ошибаться? Я ее надолго запомню! Я, может быть, уже давно возле вас… – девушка прилежно зарумянилась, а потом отрепетированным движением опустила глаза долу и горестно вздохнула. – Я давно на вас смотрю, вы – моя первая настоящая любовь. А тут эта влезла со своим ребенком! Тоже на богатство потянуло! Можно подумать, у нас в роддоме желающих не найдется!

Дуся крякнул. Танечка открыто атаковала. С первой любовью, это она, конечно, лишку дала, все сотрудники знали, что у Танечки немедленно вырастает огромное чувство ко всякому, у кого тугой кошелек. Даже к дяде Юре пыталась приладиться, когда тот купил новую машину, благо жена вовремя всю любовь своим криком разогнала. А еще Дусе было обидно за Ирину Радько. Ну почему все сразу думают, что она решила сделать его отцом только из корысти?

– Зря ты, Танечка, так про Ирину. Она ничего не знала о моем состоянии.

– Она не знала? – поперхнулась Танечка мороженым. – Да я сама ей об этом сказала, дура!

– Когда? – не поверил Дуся. – Ты что – общалась с ней? А говорила «в троллейбусе», «в троллейбусе»!

– Так это я с ней еще в роддоме говорила! Вот! Теперь вспомнила! Когда вы с матерью были, это я вам тогда про этот разговор хотела рассказать. А потом, думаю, чего рассказывать?

– Как это чего? – взвился Филин. – Как это чего – женщина пропала, с ней кто-то о чем-то говорил, а наша замечательная медсестра даже не сообщила об этом! Да тут каждое слово на вес золота!

– Тогда платите мне по весу, – быстро сообразила Танечка. – Даром я теперь буду только молчать.

Дуся спохватился, но было уже поздно – девчонка ни копейки не желала упускать.

– Танюша… – Дуся закатил глаза и умостил свою ладонь поверх наманикюренной ручки собеседницы. – Танечка… Понимаешь, я ведь и сам… как бы это сказать… сам думаю, что в нашем роддоме много прекрасных женщин. Просто какой-то малинник. Я даже и влюбиться могу, честное слово. Но… ты же понимаешь, надо разобраться с этой Радько, а уж потом я смогу чувствовать себя совершенно свободным орлом!

– Филином, – не удержавшись, прыснула девчонка в кулачок.

– Да хоть тетеревом! – обозлился Филин. – Рассказывай, о чем говорили, а то мне некогда сидеть!

Девчонка поджала губы и решила молчать как партизанка. Однако едва Дуся поднялся, она тут же передумала – силком рванула его на место и сказала:

– Ну о чем говорили… да ни о чем! Вы же кричали, что ребенок не ваш. Ну мы с Юлькой…

Дуся нервно сглотнул. Вот с кем бы он связал свою судьбу, так это с умницей, красавицей Юлькой.

– …мы с Юлькой и подошли к Радько, ну чтобы поинтересоваться – чей это ребенок. Радько, конечно, начала кривляться, дескать «кого хочу, того и пишу в отцы своему ребенку! А вам-то что! И от вашего бегемота…» Это она вас бегемотом, «…от вашего бегемота не убудет!» Тогда я не выдержала и встала за вас вот этой самой грудью! Кричу: «От бегемота, может, и не убудет, а вот его состояние сильно пострадает из-за незаконной наследницы!» Радько сначала и не поняла даже про состояние, а потом лицо у нее вытянулось, побледнела вся: «Так этот мешок, – говорит, – еще и с деньгами?!» Это она опять про вас. Ну а мы с Юлькой, чтобы эта Радько сильно рот на чужой каравай не зявила, мигом давай ей рассказывать, как у вас отца порешили из-за этих денег, что с вашей сестрой стало, короче, напугали ее до инсульта. И под конец добавили: «Так что, милочка, учти, деньги на установление отцовства у нашего Филина отыщутся!» Ну и ушли. А она так и осталась стоять. А потом Юлька мне говорит – ты, мол, посмотри, не парализовало ли ее от Филиного богатства? Ну я и побежала искать Радько. А она стоит и по сотовому с кем-то треплется. «Да! – кричит, – но я не знала, что он так богат!» А потом меня увидела, давай телефон прятать и на меня орать! Пришлось ее на укол тащить. Вот и все. Так что знала ваша Радько про богатство!