Текст книги "Девочка по имени Зверёк"
Автор книги: Маргарита Разенкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Впрочем, хозяина ждали каждый день, каждый час…
Первые признаки странного недомогания Шакира почувствовала еще ночью. Сквозь сон поняла, что с нею происходит что-то странное. Тихо села на постели и прислушалась к себе: ныло в животе, сильно болела голова, слегка тошнило.
«Может, я перегрелась на солнце? – подумала Шакира. – Вчера очень долго играли в мяч, а потом я пила много воды. Очень сильная жажда мучила весь вечер! Нет, это не солнце. Плохая вода? Но почему плохо мне одной?!» Подышала глубоко – боль унялась немного, и Шакира опять прилегла и от слабости задремала.
Проснулась оттого, что Аиша трясла ее за плечо:
– Шакира! Шакира, проснись немедленно! Ты так страшно стонешь во сне! Проснись же! Да что же это такое!
Мучительно хотелось спать. Во рту все пересохло и склеилось, и говорить Шакира не могла. Лишь просипела:
– Аиша… дай… воды…
И снова стала проваливаться в сон. Во сне, вязком и горьком на вкус, она видела, что тонет в какой-то зеленой жиже, та заливает ей рот, забивается в нос, не дает дышать. Поверх этой отвратительной жидкой зелени, над головой Шакиры, суетливо носилась огромная невиданная птица и высоким девичьим голосом надрывно кричала:
– Хафиз! Хафиз! Хафиз!
Неожиданно птица устремилась прямо к Шакире, страшно бросилась ей в лицо и – обернулась Аишей!
– Ее тошнит, Хафиз! И я не могу ее разбудить!
На мгновение Шакира очнулась и, увидев склоненное над ней лицо главного евнуха, страшно испугалась и торопливо заговорила. Ей казалось, что она кричит изо всех сил, но голос был едва слышен:
– Это не я, Хафиз! Я не травилась! Я не убивала себя!!!
– Говори, что ты чувствуешь?
– Я… мне плохо… Больно вот здесь и здесь, – она показала на гортань и живот в подреберье, – и еще очень тошнит. Но я не хотела себя убить, поверь мне, Хафиз! Ты веришь мне? Скажи господину, умоляю тебя, что я себя не убивала!
– Хорошо, хорошо. Какой привкус во рту? Да отвечай же, иначе я не успею!
– Не знаю… противно… ореховый. И сладко как-то… Хафиз, я не…
– Замолчи сейчас же. Сколько раз тебя вырвало?
Ответила Аиша:
– Один раз во сне, и я повернула ее на бок. Другой раз – при тебе.
– Так, и оба раза – с зеленью и кровью, – проговорил Хафиз, оглядев одежду Шакиры, и, больше не размышляя, подхватил ее на руки.
Она впала в странное забытье и лишь по временам, как во вспышках молний ночной грозы, отмечала некоторые детали происходящего.
Вот Хафиз несется с нею на руках по коридорам и галереям, вот мешком перекидывает через седло своей лошади, вот они мчатся куда-то, где уже не шумят улицы и базары Багдада… Тишина и свист сухого ветра.
«Я не сам выбирал себе удел, жрец!»
«Тебя никто никогда не учил, солдат!»
– Меня учили читать и писать, Хафиз!
– Бред. Это бред.
В полуденном зное плывут и плывут знамена… Маслянистый от жары воздух растапливает статуи богов, и их лица колеблются, постепенно теряя очертания… Солнце немилосердно печет голову, и от безумной жажды внутри все горит! Причудливый сон (или видение?) переплетается, смешивается, сплавляется с явью.
– Хафиз, пить…
– Потерпи.
«Выбери сам орудие возмездия, солдат!» И – резкая боль в боку!
– Хафиз, я не выбирала никакого орудия возмездия! Больно… В животе больно! Но я не убивала себя! Скажи моему господину!!!
– Да уймись же, замолчи! Ты бредишь!
…Он силком вливал ей в рот какую-то горячую невкусную жидкость, заставлял глотать невыносимо жгучие порошки, клал к ногам грелку, чтобы она сильнее потела, совал под нос резко пахнущие флаконы. И даже – купал в огромном корыте, наполненном душистым травяным отваром, аккуратно помещая ее туда как ребенка, спеленатую простыней. Шакира не стеснялась Хафиза: теперь этот молчаливый и суровый на вид человек был ей действительно как отец. И в его сдержанной манере обращения с нею нет-нет да и проскальзывали, видимо вопреки его собственному желанию, теплые отеческие нотки.
Когда она окончательно пришла в себя, он сидел за столом и, внимательно всматриваясь в рукопись, читал.
– Очнулась? Хорошо.
– Я не умерла?
– Нет, как видишь. Ты крепкая девочка. Будешь жить. – И, предупреждая ее следующий неизбежный вопрос, добавил: – Я знаю, что ты не виновата.
Она с облегчением перевела дух, помолчала, огляделась.
– Где мы?
– В моем доме.
– Ты здесь живешь? – удивилась Шакира.
То, что ее окружало, больше напоминало убежище отшельника: свитки рукописей, непонятные предметы, какие-то сосуды, флаконы, палочки для письма…
– Вот образчик женской логики! – рассмеялся Хафиз и передразнил: – «Где мы?» – «В моем доме». – «Ты здесь живешь?» Что тут можно ответить?
Шакира слабо улыбнулась и, еще немного помолчав, произнесла:
– Спасибо тебе, Хафиз!
– Не за что, – бесстрастно проговорил он, но добавил несколько мягче: – Фархад дорожит тобой, птичка.
Она подумала и осторожно заметила:
– Ты ведь спас меня не поэтому. Ну, не только поэтому. Прости, что говорю.
– Не только. Еще – научный интерес: подобрать противоядие, когда яд неизвестен. Мне нравится заниматься химией.
Шакире очень хотелось поспорить с ним (ведь она ясно видела свет отеческой заботы в его глазах!), но она не решилась.
Вдруг со двора раздался топот копыт и тут же – знакомый низкий голос, который Шакира не спутала бы ни с каким другим на свете:
– Прочь с дороги, сын шакала!!!
– Это Фархад, – сухо заметил Хафиз, не поднимая головы от свитка. – Стоило ему появиться – и моему слуге тут же досталось!
Шакира заметалась на постели, делая тщетную попытку встать навстречу господину, но Хафиз рявкнул:
– Лежать!
Но она и сама уже поняла, что не сможет встать от слабости, и только жалобно пискнула:
– Но он же здесь!
– Я и без тебя его встречу, а ты не смей вставать! В этом доме командую всем я!
Что-то с грохотом сбив по пути и хлопнув дверью, в комнату ворвался господин Фархад. Ее господин! Ее повелитель! На ходу приветствуя Хафиза, он подбежал и порывисто склонился над нею. Его одежда пропахла конским потом и дымом, лицо обветрено, а руки покрыты пылью – он даже не сменил одежду: он спешил к ней! Шакира приподнялась еще раз и тут же опять уронила голову на подушку: не было сил. Но господин уже подхватил ее под плечи и стиснул в объятиях, осыпая жадными поцелуями ее лицо.
– Жива! Жива! Ты жива! Хафиз, кто это сделал?!
– Я выясняю, Фархад. На твоей одежде кровь – ты ранен?
– Да… Нет… Неважно!
Шакира отметила про себя, что в своем доме главный евнух называл господина, и за глаза и в глаза, просто по имени. А тот словно и не замечал этого! Будто именно так и именно здесь это было единственно правильным! По-видимому, они оба следовали каким-то внутренним законам, известным только им двоим!
– Что мне сделать с тем или с той, кто тебя отравил, детка?
– О, Фархад! Только не убивай никого!
– Ты и правда так хочешь? Хорошо, обещаю! Но не больше. Не убью – и только. Большего не проси. А сейчас… Хафиз, я хочу остаться с ней наедине!
– Я возражаю, – более чем холодно изрек главный евнух.
– Что?!
– Я возражаю как врач, Фархад.
– Ах, вот в чем дело! Могу я, по крайней мере, забрать ее к себе?
– Я сам перевезу ее. Завтра.
– Завтра?!
– Или послезавтра. Или через неделю, если ей станет хуже.
Господин засмеялся и развел руками:
– Слушаю и повинуюсь!
* * *
Хафиз был последователен и безжалостен в своем расследовании. Когда Шакира оказалась в состоянии сосредоточиться, ей пришлось ответить на все его вопросы. Что Шакира ела и пила в течение трех последних дней перед отравлением, из чьих рук брала угощение, что нюхала и даже – каких вещей касалась руками? А кроме того, кто и о чем разговаривал с нею? Она все рассказала без утайки. Да и что, собственно, скрывать?
Видимо, главный евнух расспрашивал и остальных: девушки ходили как в воду опущенные. Но Шакира не чувствовала себя ни виноватой (за что?!), ни обиженной. Она думала лишь о том, что господин Фархад (Фархад!) все-таки любит ее, и все вызывала в памяти его полный тревоги и любви огненный взгляд, когда он ворвался, не помня себя, в дом Хафиза.
…А через пару дней увели Биби. Девушки проводили ее взглядами, полными брезгливого ужаса. Молчали все, даже Гюльнара. Вот только Сулейма… Она улыбнулась Биби – проникновенно и лучезарно. Что это была за улыбка! Они так и не узнали впоследствии, каким образом и где несчастной Биби удалось достать отравы, но эта неприкрытая многозначительность улыбки Сулеймы не оставляла сомнений, что уж советчица-то у толстушки была! Биби покидала гарем в шоковом онемении: не защищаясь, не оправдываясь и даже не плача. И больше о ней никто ничего не слышал.
* * *
А в душе Шакиры всё, абсолютно всё подчинялось теперь только одному неистовому чувству – страстной любви к господину. Она жила и дышала им одним! В первых скромных лучах рассветного солнца и в торжественном угасании дня… В дрожании жаркого полуденного марева и в молочно-бледном сиянии Луны… В черном бархате ночи и в слепящих бликах, танцующих на тонкой глади бассейна… В полуночной тишине и в раскатах далекого грома (о, особенно в раскатах грома!) – только лишь одно: Фархад! Фархад! Фархад!
И главный евнух день за днем – утром и вечером, вечером и утром – выкликал одно имя – Шакира. Хозяин купил новую лошадь – показать Шакире! Надо выбрать новые ткани на платья женщинам – позвать Шакиру! Необычные сласти из Персии – где Шакира?
– Гд е моя Шакира? – требовательно гремел голос господина.
И она летела к нему как на крыльях, не чуя под собой ног!
– Тебе нравится моя новая лошадь?
И она ласково обнимала его коня за шею: это же его (его!) конь! Господин нежно обхватывал своими сильными руками и Шакиру, и голову коня – вместе, конь осторожно косил на них взглядом, а Шакира замирала, прижавшись к груди своего повелителя…
– Вкусно? – Кусочек лукума отправлялся ей в рот, а пальцы господина намеренно задерживались у ее губ, чтобы она поцеловала их.
– Дай и мне, сладкая моя детка! – И теперь она в свою очередь касалась его губ, и господин медленно закрывал глаза, целуя кончики ее перепачканных сластями пальцев, потом – ее щеки в сахарной пудре, потом, задыхаясь от страсти, – губы… И уже летела на пол ее сорванная одежда – и земля с небом менялись местами!
Шакира забыла обо всем! Даже о том, что когда-нибудь это все-таки может кончиться. Она, конечно, знала об этом, но забыла. Потому что хотела забыть! Потому что ни за что не хотела помнить о том, о чем ее предупреждали и Аиша («Месяц-два, не больше… Потом он остынет. И тогда важно не сердить его и постараться остаться ему приятным другом…»), и Хафиз («Страсть женщины сильнее срасти мужчины. А главное – вы не умеете принимать неизбежное и никогда к нему не готовы заранее!»).
Когда бесстрастный Хафиз однажды вечером вызвал Сулейму, к Шакире тут же подошла чуткая Аиша и, взяв за руку, выволокла в сад. Усадив на скамейку в дальнем углу сада, за решеткой, увитой виноградом, строго наказала:
– Сиди здесь. Я сейчас вернусь.
Аиша оставила ее одну, и это было хорошо. Иначе Шакира закричала бы на весь сад, на весь город… Пока она сидела, бессмысленно уставившись перед собой, вернулась Аиша:
– И это тоже надо научиться скрывать! Тебя или не тебя он зовет – неважно! Улыбка на губах должна быть одинаковой! Учись быстрее, подружка, а не то про твой кислый вид доложат Хафизу. Да он и сам все заметит.
– Я никогда… я не сумею…
– Сумеешь! Или умрешь от тоски и ревности – выбирай! То, что в сердце, держи в кулаке, держи двумя кулаками! Изо всех сил!
– Как же улыбаться, если… Аиша, милая, у меня же вот здесь, в сердце, все горит! Больно-то как!
Аиша опустила голову и медленно произнесла каким-то чужим голосом:
– И у меня горит.
– Как, у тебя?! Я не верю! Ты его любишь?
Аиша подняла ладонь, останавливая подругу:
– Нет, я никогда не любила нашего господина. Ему это известно. – Она вздохнула и отвела взгляд. – Но я знаю, что такое любовь и ревность!
– Как? О чем ты?! Ты же – само бесстрастие!
– Это моя история. Только моя! В ней все есть – и страсть, и предательство… Возможно, я погибла бы или покончила с собой от тоски и позора, но наш господин, так уж вышло, что он все знал, купил меня. И тем спас мою никчемную жизнь. Может быть, когда-нибудь я тебе расскажу подробнее. Пока не могу, нет сил: я страдаю до сих пор, – и опустила голову. – Невыносимо! Если б ты только знала! Ладно, что об этом говорить? Посидеть с тобой еще? Нет? Тогда побудь здесь, успокойся, возьми себя в руки.
Аиша встала со скамейки, чтобы удалиться, но задержалась и задумчиво добавила:
– Послушай, я видела, как он смотрит на тебя. Так – ни на кого не смотрел! Никогда! Думаю, что он тебя не оставит. Но он мужчина – будут и другие женщины, как были и до тебя. Смирись с тем, что имеешь. А имеешь ты больше нас всех! И улыбайся, улыбайся! Они любят это.
Шакира просидела на скамейке очень долго. «Может, Сулейма уже вернулась?» Она надеялась на это: если Сулейма уже пришла обратно – то будто бы и не уходила. Шакира встала и собралась было вернуться в покои гарема, как вдруг услышала чей-то сдавленный шепот:
– Госпожа!
Голос шел из-за решетки. Шакира испугалась.
– Кто это?! Кто здесь?!
– Я – Саид.
– Я не знаю тебя!
– Да-да, конечно. Я из отряда господина Фархада. Сотник. Можно мне поговорить с тобой?
Надо было прогнать его или самой удалиться, но… Она устало опустилась на скамейку. Все равно… Пусть говорит…
– Говори.
– О, моя госпожа! – Голос Саида дрогнул. – Я не в силах больше молчать! Даже если небеса надо мною разверзнутся, я все равно скажу!
«Долгое вступление, – вяло подумалось Шакире. – Непонятно, чего ему надо?»
– Когда я только увидел тебя, о, госпожа, не здесь – там, в оазисе, я сразу понял, что навсегда теряю покой! Твои глаза, твоя улыбка, твой голос, Шакира, я схожу с ума от любви к тебе!
«Мне только этого недоставало! К тому же, если меня заметят здесь с ним, быть беде!»
Она попыталась остановить его:
– Замолчи, Саид! Тебя казнят, если узнают об этих речах! Замолчи, прошу тебя! И уходи немедленно!
– Пусть меня убьют! Мне уже все равно! Ты могла бы сейчас быть моей, но я опоздал тогда – тебя взяли в гарем. Потом я ждал, не надумает ли господин продать тебя? Я бы выкупил, чтобы жениться! У меня есть деньги!
«Они все распоряжаются моей судьбой, как хотят!»
– А у меня ты спросил, чего хочу я?!!
Он замолчал. И она сделала новую попытку уйти, но он убитым голосом продолжил:
– Я все знаю.
– Что ты знаешь?
– Я знаю, что ты любишь его! Я стоял в карауле у его покоев в ту ночь… Я слышал, как ты стонала на его ложе. Слышал! И как он стонал! Вам было хорошо вдвоем! Я готов был убить вас обоих!!! Не знаю, почему я этого не сделал.
– Сделай это сейчас, Саид. Убей меня. Сейчас – самое время!
– О, нет, только не это! Шакира, бежим, бежим отсюда! Все, что хочешь – к твоим ногам! Весь мир, всю подлунную! Только будь моей!
Она смотрела на Саида как на сумасшедшего и думала о том, что не сбежала бы с ним никогда. Как это только пришло ему в голову? Это даже оскорбительно! Но, что было удивительно, неожиданно она почувствовала, где-то в глубине души, долю удовлетворения и начала успокаиваться. «Я справлюсь. Я сильная. Я должна быть сильной».
Еще она вдруг вспомнила о своем женихе, Селиме. Их родители дружили и обещали друг другу поженить своих детей. Она была невестой Селима с самого рождения, поэтому просто привыкла к нему, так как они выросли вместе. Но Селим был старше и успел полюбить ее. А она его – нет. Она поняла, когда подросла, что он ее любит и ждет, когда проснутся и ее чувства! Селим умел ждать! И иногда, чтобы доставить ему удовольствие (когда не видел отец!), она тихонько гладила его по лицу, а он целовал ее открытую ладошку.
Шакира встала и, протянув руку сквозь решетку, погладила Саида по щеке, как гладят животных. Он покачнулся и, схватив ее руку, прижал к своим губам:
– Я понимаю, госпожа, что эта ласка предназначена не мне. Нет, не мне! Но я, как пес, ловлю и это! Благодарю тебя.
Его глаза горячечно блестели из-за решетки, а голос выдавал болезненное волнение.
– Уходи, Саид. Ничего не поделаешь и не изменишь. Да я и не хочу. Уходи.
Он еще долго говорил, все пытаясь убедить ее в чем-то, – она не слушала, хотя и кивала ему рассеянно. И он наконец удалился, кланяясь и вздыхая.
Она вернулась в покои. Да, Сулейма уже была здесь и теперь сидела и спокойно расчесывала гребнем свои роскошные волосы. Почему-то эта мирная картина потрясла Шакиру. «Как просто! Сходила и вернулась – и ни следа чувства на лице!» И тут Шакира поняла, что до этого момента, пока не увидела Сулейму, она не чувствовала настоящей ревности. Никакой ревности – только шок, потрясение: неужели она уже не любима?! Но теперь ревность как яд разлилась в душе, отравляя и мысли и чувства. Шакира прислушивалась к своей ревности, как прислушиваются к поступи вора, прокравшегося в дом ночью: с удивлением, страхом и – брезгливостью.
* * *
Аиша поддерживала и утешала ее, но она же и упрекала:
– Тебе, подружка, не угодишь! Почти всё время у господина ты. Ты! Неужели ты этого не замечаешь? Остальных он зовет теперь совсем редко! Просто время от времени дарит нам свое расположение. Наверное, только для того, чтобы мы не смели забывать его, не скучали и не предавались лишним мыслям!
Тут же объявлялась Гюльнара, любительница подслушивать:
– Ну же, сестренка, не будь жадиной! Поделись с нами вниманием и лаской господина!
Можно ли было оставаться невозмутимой, когда все начинали весело смеяться? А может, они просто притворяются, что им смешно? Да не все ли равно?! Шакира вылетала за дверь, чтобы не вцепиться в горло Гюльнаре, как некогда сделала та, в припадке безумной ревности!
«Как же прав Хафиз: мы все одинаковые!» И Шакира стала прилежной «ученицей» Аиши, чтобы как можно быстрее выучиться сдержанности. Опять Сулейма? Что ж – изобразить на губах мягкую улыбку, чуть склонить голову, сдержать дыхание и – можно выскользнуть в сад! И только там, в глубине сада, на уже ставшей для нее привычной скамейке, скрытой пышной зеленью винограда, можно поплакать. Немного! Чтобы не покраснели глаза.
Аиша была права, это было нечасто, но когда Хафиз не ее приглашал в покои господина, Шакира всегда удалялась в сад и оставалась там до тех пор, пока избранница хозяина не возвращалась. Теперь Шакира знала даже то, через какое время кто из них обычно приходит обратно. Ошибалась редко. Часто, невнятной тенью по другую сторону решетки, появлялся Саид, и она не гнала его. Шакира знала, что сотник сильно рисковал, но не жалела его – пусть себе болтает. Это даже развлекало ее. Правда, она почти не слушала его пламенных речей, думая о своем и кивая невпопад. Поэтому однажды она упустила тот момент, когда Саид отчего-то решил, что может стать смелее: он протянул руку сквозь решетку, сжал ее локоть и потянул к себе. Она страшно разозлилась, вырвала у него руку и бросила ему в лицо, будто мстя за что-то:
– Уходи! Ты же видишь, я не люблю тебя! И не хочу твоей любви! Не приходи больше!
Саид не сказал в ответ ни слова и тут же бесшумно исчез в темноте сада.
* * *
И вот она опять грустит на своей скамейке. Сегодня господин не позвал никого, но разве ее это может порадовать? Саид с тех самых пор, как она прогнала его, больше не появлялся ни разу. Она, разумеется, и не думала об этом жалеть, но все же несчастный сотник иногда развлекал ее…
«Поздно уже, – вздохнув, подумала Шакира, – надо вернуться».
И только вошла в дверь, к ней кинулась Аиша:
– Тебя искали!
А Гюльнара выскочила за дверь:
– Хафиз, она здесь! Она пришла!
Показалось или действительно, пока ее не было, что-то произошло?
– Аиша, зачем меня ищут?
– Не знаю, но… Чувствую, что в доме что-то не так! Все чувствуют. Нам задавали странные вопросы о Тине и…
– Замолчите! – прикрикнула Сулейма. – Не распускайте языки!
У Шакиры заколотилось сердце, когда вошел главный евнух.
– Пойдем, Шакира. Господин ждет тебя.
В галерее, ведущей на мужскую половину, не было никого, даже обычной стражи.
– Хафиз, что-то случилось?
– Лишний вопрос. Разве что-то должно случиться, чтобы ты отправилась к господину? Достаточно того, что он ждет тебя!
Он все же был чем-то сильно озабочен, и это было так непривычно, что Шакира прикусила язык и больше не спрашивала его ни о чем.
В покоях хозяина ярко горел свет, дверь была распахнута, и время от времени кто-то торопливо пробегал по коридору. Воздух был напитан тревогой. И еще – где-то в глубине помещений страшно (так, что кровь стыла в жилах!) кричала какая-то женщина. Будто ее пытали.
Господин Фархад стоял, отвернувшись к окну. Когда они вошли, он сделал знак главному евнуху удалиться и закрыть дверь. Стало тихо. Он прошел к дивану и устало присел на край.
– Сядь рядом, Шакира.
«Он не сказал – детка, не сказал – птичка!» – тревожно отметила она. Ждала, что будет дальше, и сердце каждым своим ударом причиняло ей боль.
Господин молчал, глубоко задумавшись, сжимая в кулаке свою плеть так, что побелели пальцы. Его отчужденное молчание усугубляло ее тревогу. Она ждала его объяснений, но все-таки вздрогнула, когда он произнес:
– Эта тварь убила моего ребенка.
«Ребенка? Его ребенка? Кто?!» – она зажала рот ладонью, чтобы не закричать, потому что уже поняла: он говорил о Тине.
– Когда он родился? – не своим голосом спросила Шакира. Спросила лишь потому, что хоть что-нибудь надо было сказать, чтобы он опять не погрузился в свое ужасающее мрачное молчание.
– Он не родился, – ответил он. – Она убила его в своей утробе.
– Почему?! – с мукой выдохнула Шакира.
– Тина – иудейка. Для нее ребенок от иноверца – позор и преступление, – объяснил он, скрипнув зубами. – Так она сказала!
Постучав, вошел Хафиз, приблизился к хозяину и что-то сказал ему на ухо. Но тот резко ответил:
– Нет!
Хафиз пытался настаивать, вполголоса, тихо. Шакира расслышала:
– Не справится… уже больше суток…
Господин Фархад опустил голову, но в ответ опять прозвучало жестко:
– Нет! Я так сказал!
Главный евнух прижал руку к груди:
– Повинуюсь.
Когда дверь за ним закрылась, господин закрыл лицо руками. Потом неожиданно склонился и положил голову на колени Шакире:
– Теперь она умирает, не в силах родить мертвого ребенка. Моего ребенка!
– Повитуха поможет ей?
– Нет! – Он почти выкрикнул это.
«Прости ее! – умоляла его Шакира одними глазами. – Она, верно, ужасно мучается, раз даже Хафиз пришел советоваться!»
Господин произнес, будто услышал ее:
– Ей не поможет никто, потому что я запретил помогать ей! Если она родит девочку… Если это была девочка… Я выброшу Тину на улицу – пусть идет, куда хочет! Если же это был мальчик, я казню ее.
«А ведь он и сам страшно страдает! – подумала Шакира. – И не стесняется передо мной! Я никогда не видела и не знала его таким! Да как же это – убить ребенка!»
Явился для очередного доклада Хафиз, и господин встал ему навстречу. Главный евнух говорил недолго и неслышно. Хозяин отдал какое-то приказание, как видно озадачившее даже Хафиза, и повторил его, громко добавив:
– Ты не ослышался. Я хочу это знать!
Хафиз вышел, но через короткое время вновь вернулся, чтобы сказать только одно слово: «Девочка». И удалился.
Господин в изнеможении повалился на постель и застыл, будто без чувств. Шакира хотела было тихо удалиться, но он заметил ее движение и знаком подозвал к себе. Она опустилась рядом с ним, не смея вымолвить ни слова. Тишина давила. Наконец он произнес:
– Мне не придется казнить Тину. Она умерла. Чтобы узнать пол ребенка, пришлось… Впрочем, тебе незачем это знать. Можно сказать, что Тину казнила моя дочь. А в этом я вижу волю Аллаха! И пусть никто больше не говорит со мною об этом!
Сердце Шакиры охватила вдруг жгучая жалость, и, неожиданно для самой себя, она обхватила его голову руками, прижала к своей груди и воскликнула:
– Как бы я хотела родить тебе сына!
Он вскинул голову и внимательно посмотрел на нее – она не отводила взгляда, стараясь вложить в него все свое чувство любви и преданности. Тогда он схватил ее в охапку и горячо зашептал на ухо:
– Детка моя! Ласковая моя детка! Как же мне хорошо с тобой и спокойно! Отчего мне так хорошо с тобой?
В эту странную и страшную ночь он был с нею так нежен и одновременно страстен, как не был никогда. А под утро, когда они наконец насладились друг другом и господин уснул, раскинувшись, как всегда, на спине, Шакира подумала, что отчего-то знает теперь, как справится с ревностью, рвущей на части ее душу. «Фархад – мой! Вот, он был со мной, и я видела любовь в его глазах, ощущала всем телом его страсть. Видела, как он опьянен чувством и как нуждается во мне: в моем присутствии, моей поддержке! Этот Фархад – мой. А тот, что зовет к себе других женщин, – его я не знаю! И знать не хочу. Это другой человек, мне не известный. Отныне так и будет: я делю этот мир на две части. В одной – я и Фархад, мой господин и повелитель, а в другой – все остальные и всё остальное!»
* * *
Прошло около месяца. И вдруг снова, как когда-то, ночью Шакире стало плохо: затошнило, повело голову.
«Как же так?! Ведь Биби уже здесь нет, неужели теперь Сулейма решила действовать?» До утра Шакира промаялась, в страхе и дурноте, на своей постели, а утром, как только появился главный евнух, чуть не за руку увела его в сад:
– Хафиз! Опять!
– Что, собственно, «опять»?
– Мне опять плохо: кружится голова, тошнит и все такое… Мне страшно!
К ее удивлению, Хафиз не только не обеспокоился, но и принялся деловито расспрашивать ее об ином: о настроении, о лунных днях, о том, не изменился ли ее вкус в последнее время?.. Обо всем расспросив, помолчал и с тонкой улыбкой вполголоса произнес, склонив перед нею голову в легком ироничном поклоне:
– Моя госпожа…
Шакира просто потеряла дар речи: «Что он говорит?» Пока она пыталась собраться с мыслями и сформулировать хоть какой-нибудь вопрос, Хафиз, видевший ее полное замешательство, объяснил:
– У тебя под сердцем, Шакира, дитя нашего господина!
Несколько мгновений ушло на то, чтобы она до конца осознала им сказанное, а затем Шакира бросилась изумленному Хафизу на шею. Она вопила от радости, обнимая его и тычась носом в седую бороду, а он сдержанно уклонялся, пытаясь освободиться от кольца ее рук.
– Еще мгновение, Шакира, и доложить господину об этой радости будет некому: ты меня удушишь!
– Позволь мне самой ему сказать!
– Во-первых, это не принято! А во-вторых, твое бездумное ликование по крайней мере преждевременно.
– Почему?
– Вот почему: обрадоваться этой вести первым должен сам господин, а уж все остальные, включая и тебя, – вслед за ним! Не раньше. А до того – лишь трепетное ожидание: «Порадую ли я господина?» Вот так! Далее. Ребенка еще предстоит выносить и родить здоровым. Третье: позаботиться о тебе может только твой хозяин. Так что ежедневно и ежечасно моли Аллаха, всемогущего и милосердного, чтобы Он хранил вас троих – господина, его ребенка и тебя! К тому же Фархад сейчас в отлучке, так что не скоро мы ему о тебе скажем.
– Что же мне пока делать? Как вести себя? – спросила Шакира уже не так весело: настроение из торжествующего вмиг переменилось на сосредоточенно-настороженное, что не ускользнуло от внимания главного евнуха.
– Что ж ты приуныла?
– Ты озаботил меня, ведь я не думала о стольких трудностях!
– Изменчивость и непостоянство настроения правят женским умом. А не наоборот, к сожалению! Итак, что тебе делать? Ждать господина. Как всегда. А пока я покажу тебя повитухе. И потрудись никому не проболтаться! Ни словом, ни поведением не дай никому знать, что ты беременна. Знаю, что для вас, женщин, это чуть ли не самое трудное. И все же постарайся! Потому что, повторю, эта новость, после меня и повитухи, предназначена только для господина! Ясно?
Последний довод Хафиза был исключительно убедительным. И после того, как повитуха, не найдя в здоровье Шакиры никакого изъяна, вынесла окончательный вердикт: будущая мать вполне крепка и может выносить здорового ребенка, – у Шакиры в душе установилось удивительно ровное и светлое настроение. Прорывающееся по временам ликование («Я ношу его дитя!») вмиг усмирялось нарисованной Хафизом картиной ответственности, а страхи перед будущим утишались ее собственной интуитивной уверенностью в благополучном исходе.
Во сне она теперь часто видела глаза господина Фархада и знала – именно такими будут глаза ее будущего ребенка! Эти большие, нестерпимо красивые карие глаза в обрамлении вечно медленных ресниц таили в своей глубине искру духа аль-Джали – гордого и своенравного, требующего всей ее любви! Всей! До самого дна, без остатка! И Шакира чувствовала, что уже любит этого ребенка и готова отдать ему всю свою жизнь и даже душу.
Целыми днями Шакира грезила о будущем сыне. Она отчего-то знала, что это будет именно сын. А как-то раз на рассвете, еще не успев как следует проснуться, она «услышала» голос повитухи: «Здоровый ребенок, мой повелитель! Красивый и сильный мальчик, достойный носить твое имя!» И долго с удовольствием вслушивалась в постепенно таявшее эхо этого голоса, предсказавшего ей (она была уверена!) будущее…
* * *
Господин был в отлучке очень долго. Так долго, что животик Шакиры уже стал округляться. Как-то раз в бане Сулейма украдкой скользнула по ней взглядом, и Шакира подумала, что еще немного, и уже не только проницательная Сулейма, а и все остальные догадаются о ее положении… И Хафизу пришлось подобрать ей такое платье и рубашку для бани, которые скрывали бы изменения ее фигуры.
Но, хвала Создателю, господин наконец вернулся! О, с каким трепетом Шакира ждала его зова! Хотя и не представляла, что скажет ему. Или Хафиз уже доложил о ней сам? Она, конечно, волновалась! Но беспокойство не было неприятным: в глубине ее души светло и тихо, согревая и радуя, горел огонек ожидания счастья.
Не вызвало, как ни странно, ни досады, ни ревности даже то, что хозяин позвал сначала не ее: Сулейма… Аиша… Гюльнара… Впрочем, ни одна из них не задержалась у него надолго. Может быть, он лишь хотел убедиться, что в гареме все в порядке?.. Шакира терпеливо и покорно ждала своего часа. Кто знает, что скажет господин? Зачем торопить эту минуту?
Он не произнес ни слова – просто распахнул ей навстречу объятия, и Шакира бросилась к нему со счастливым вздохом. Было совершенно ясно, что главный евнух сообщил ему все и господин очень доволен!
– Моя маленькая Шакира! Песенка моя!
– Я порадовала тебя, мой повелитель?
– Видишь сама: я счастлив!
– Повтори это еще раз, я так долго ждала!
– Я бесконечно счастлив, детка! И знаешь почему? Я ведь вижу, что ты любишь и меня и моего ребенка… Меня огорчает лишь одно!
– О, Аллах! Что же, мой господин?!
– То, что еще несколько месяцев я не смогу принимать тебя на своем ложе…
