Текст книги "Девочка по имени Зверёк"
Автор книги: Маргарита Разенкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Однажды он взял ее за руку и положил себе на шею так, что было похоже, будто это она сама его обнимает! Шакира попыталась осторожно высвободить руку, но он тут же схватил ее своими железными пальцами так, что она мгновенно поняла: если посмеет еще раз дернуться, он, пожалуй, убьет ее! И скорее всего – прямо здесь, перед гостями. Именно перед гостями: чтобы она не позорила его! Шакира испуганно приблизилась к господину и почти прижалась к нему бедром, показывая, что она не перечит ему! Нет-нет, ни в коем случае! И со страху даже положила и вторую руку ему на грудь, теперь уже открыто показывая, что обнимает его! Полуоборот головы, неспешно-одобрительный кивок – хозяин принял ее «извинение». Шакира попробовала заглянуть ему в лицо – точно ли миновал его гнев? Глаза в глаза, они смотрели друг на друга довольно долго, словно пытаясь понять нечто особенное один в другом. Быть может, это:
«Ты подчинишься мне?!»
«Наверное… Не знаю…»
«Посмотрим, упрямое создание!»
«Посмотрим, мой господин…»
Гости захлопали в ладоши. Оказывается, ее песня только-только закончилась! О, Аллах! А ей показалось, что прошла вечность…
* * *
Настороженность и постоянное ожидание несчастья в душе словно начали таять – постепенно, нерешительно. И Шакира радовалась этому, так как унылая тоска по прошлой жизни грозила со временем разрушить ее душу. Или разум. Новые обстоятельства жизни необходимо было принять как неотвратимость, как судьбу. И она приняла. И привыкла…
Что же еще? А еще – огонь в глазах хозяина.
Этот огонь и манил, и пугал, а поведение господина Фархада обескураживало: она сопротивлялась – он не сердился, она обреченно и покорно подчинялась – он недовольно отталкивал. Постепенно Шакире стало казаться, что она начинает понимать его: похоже (неужели это так?!), он хочет не подчинять, не ломать ее, а вызвать к себе ее чувства! Но не наскучит ли ему это раньше, чем он добьется желаемого? Ведь для него это было, наверное, как игра или охота. А вот для нее…
* * *
Часто хозяин оставлял ее просто играть на лютне. Играть, скромно сидя в уголке, пока сам неспешно вел беседы с гостями. И всегда – допоздна, пока все гости не разойдутся.
Однажды единственным гостем оказался назойливый господин средних лет с непрерывно двигающимися суетливыми руками и беспокойным, будто скрывающим фальшь, взглядом. Господин Фархад беседовал с гостем долго, и она поневоле прислушивалась. То, что доносилось до ее слуха, ей очень не нравилось: «Сменить… Только ты, уважаемый Фархад… Вопрос решимости… Доверие… Оружие…»
Чувство неясной тревоги затопило душу, и тянущие вопросы сами собой запросились на язык: зачем этот гость здесь? Почему один? Отчего так бесцеремонно ведет себя, а его присутствие наполняет ее сердце предчувствием беды? Ей хотелось удалиться, спрятаться. Но что было делать? Мужские дела, мужские разговоры… «Это не твое дело, Шакира!» – она заставила себя успокоиться, отвлечься.
Мужчины наконец договорили и переключились на угощение, кальян, а ее подозвали ближе и попросили что-нибудь спеть. Хозяин все оставался серьезен, какие-то мысли не давали ему расслабиться даже тогда, когда гость уже шутил и угощался. В конце концов, ей все же удалось немного отвлечь господина Фархада от его тяжких раздумий песней о любви, и он хоть и слабо, но все же улыбнулся. А гость заметил это и проговорил:
– Твой гарем, Фархад, не зря называют «Жемчужиной Багдада»! Да что – Багдада, может, и во всем халифате второго такого не сыскать!
Господин кивнул немного рассеянно, а гость стал шутить, пытаясь растормошить их обоих:
– Какая серьезная девушка, Фархад! Хотя хороша! Она и в покоях твоих так же серьезна? – И, обращаясь к Шакире: – Ты любишь бывать в покоях господина?
Господин ничего не сказал, но взгляд его ненадолго ожил и стал лукавым: «Что скажешь, птичка?»
– Да, господин, – ответила та смиренней смиренного, радуясь в душе его оживлению.
Бровь господина Фархада удивленно-выжидательно изогнулась, требовательный взгляд ждал пояснений, а в его глубине пробудился-заплясал зовущий огонь.
– Очень люблю… – вздохнув, продолжила Шакира, – в его покоях так хорошо пахнет! Как в садах Аллаха!
Гость расхохотался. А хозяин покачал головой. И сверкнув, исчез, угас в глубине его прекрасных глаз мгновенно укрощенный огонь. Будто его и не было.
– И все же, Фархад, – отсмеявшись, переспросил гость, – хороша ли она..?
– Не знаю, – вдруг признался господин. Мельком взглянув на Шакиру, он откровенно зевнул и стал рассеянно крутить на пальце свой любимый перстень: – Не знаю: я еще не брал ее на свое ложе…
– Вот как? – словно даже обрадовался гость. – А ведь она, наверное, строптива! Продай ее мне – я с нею справлюсь!
Господин Фархад посмотрел на Шакиру задумчиво и произнес:
– Надо подумать, уважаемый. Надо подумать…
Было в его тоне что-то такое, что Шакира не поверила этому диалогу. Будто господин просто пытался отвлечься, но безуспешно, от неприятных мыслей. «Ну что ж, попробую-ка я развлечь тебя: не нравится мне сегодня твое настроение!» – грустно решила Шакира. И она спела еще одну песню – трогательную песню о том, как девушка мечтает о любви, а ее выдают замуж за старика. Но развлечь господина, кажется, не получилось.
– Что же мне с ней делать? – вздохнул он. – А может и правда продать тебя, Шакира?
Она сжала кулаки и медленно и внятно произнесла:
– Я буду счастлива, мой господин…
Щелкнул пальцами гость. Не скрывая неприятного удивления, поднял на нее взгляд хозяин. А Шакира быстро подошла, склонилась к его ногам и закончила с покорностью в голосе:
– …если это доставит удовольствие тебе!
– Если это доставит удовольствие мне?
– Только в этом единственном случае, мой господин.
…Когда гость ушел, господин подозвал ее и усадил к себе на колени. Он молчал, а она не решалась даже обнять его! Наверное, теперь это было даже глупо, но Шакира и в этот момент ничего не могла поделать с собственной неловкостью или, что было вернее, глубоко укоренившемся намерением не обнаруживать своих чувств. Тогда, усмехнувшись, господин пересадил ее на скамеечку и велел петь – еще и еще. А сам все сидел с отсутствующим видом. О, вот сейчас она подошла бы к нему (сама!) близко-близко, провела бы рукою по щеке, положила бы голову ему на колени… Если, конечно, решилась бы!
* * *
Много дней прошло, прежде чем Хафиз снова отвел ее к господину. Отвел средь бела дня – не так, как всегда.
Хозяин смотрел на нее, как ей показалось, очень недовольно, и она запаниковала в душе: что происходит?!
– Вот что я решил, Шакира! Мне надоело тратить на тебя время и силы: мне наскучило соблазнять собственную наложницу…
– Я не стала бы сопротивляться, если бы господину было угодно… – перепуганно и с отчаянием попробовала она вставить свое слово.
Он повысил голос:
– Я не юнец и брать тебя силой не собираюсь! Итак, вот мое решение. Я не вызываю у тебя теплых чувств, но не хочу больше заботиться об этом!
Шакире вдруг показалось, что в его голосе проскользнули нотки обиды ли, ревности ли, задетого ли мужского самолюбия… На секунду это доставило ей обжигающее удовольствие, но то, что он произнес дальше, повергло ее в шок!
– Ты, очевидно, знаешь, что у меня есть сын.
Да, она знала это. Более того, видела несколько раз, когда господин Фархад, желая развлечь наложниц, устраивал для них зрелища. Например, соревнования по борьбе среди своих воинов или скачки. Он всегда приходил с Хасаном – юношей с печальными материнскими глазами, но красотой и статью походящим на своего отца. Все девушки это отметили! Да еще и обсуждали меж собой! Впрочем, ничего неприличного не говорилось, так, обычная болтовня.
Теперь от неясного предчувствия у Шакиры неприятно защемило сердце, и она кивнула, вся дрожа.
– Так вот, он повзрослел, и ему настало время войти к женщине. Это будешь ты. Я так решил!
Ее сердце дернулось, как от жестокого удара, остановилось, попыталось забиться вновь – не получалось… От ужаса она пошатнулась.
– Он молод и хорош собой, – размеренно продолжал господин, – ты тоже молода – вам будет хорошо!
Он замолчал, не сводя с нее безжалостного взора, и повисла тягучая неподвижная тишина.
– Нет… – прошептала Шакира помертвевшими губами. – Этого не может быть! Этого не должно быть! Нет…
– Нет?! Я не ослышался? – Его тонкие ноздри затрепетали от гнева.
– Нет! – повторила она тверже и отвернулась к окну.
В его руке очутилась плетка, и он, ткнув Шакире в подбородок черной рукояткой, развернул ее лицо к себе:
– Ты собираешься вот так, запросто, ослушаться меня?! Его голос стал угрожающе тихим и низким. Казалось, еще немного – и звук пропадет вовсе, а Шакира все равно будет понимать господина – по одному только взгляду, дыханию, движению губ! Тишина в покоях уплотнилась настолько, что в ней вязли все до единого звуки! Почти не слыша саму себя, Шакира проговорила:
– Я собираюсь, мой господин, принадлежать только тебе и больше никому…
– Почему? – Голос рокотал у самого уха.
– Не знаю… – растерянно прошептала она.
– Не знаешь. Значит, дело только в твоем дерзком капризе! – заключил он нетерпеливо, а она вдруг почувствовала, что тоже начинает злиться, и это придало ей храбрости.
– Только в этом: или ты – ты один! – или убей меня сразу! Но это не каприз, мой господин!
Она едва доходила ему до груди, и он смотрел на нее, возвышаясь, сверху вниз, как смотрел бы могучий лев на хрупкую птичку, сидящую меж его лап. Но Шакира говорила теперь вполне твердо и, не отворачиваясь, удивляясь собственной решимости и этим невесть откуда прорвавшимся чувствам, уверенно смотрела ему в глаза. О, какой огонь полыхнул в этих глазах! Каким жаром дохнуло на нее из глубин его души! Он ждал еще чего-то. Ждал! Шакира молчала.
– Раз только в этом, – он раздраженно выделил последнее слово, – я не поменяю своего решения: за награду ли или под угрозой наказания, но ты сделаешь это!
– Ни за награду, ни под угрозой!
Свистнула, рассекая воздух, плеть – и Шакира едва успела прикрыть локтем лицо! Еще, и еще, и еще! Она принимала его неистовое наказание молча, лишь вздрагивала и сжимала зубы, чтобы не закричать!
– Ты сделаешь это!!! – У него от ярости дрожали губы, но что-то мучительное было в его гневном взгляде. Жалость? Недоумение? Ожидание?
– Нет… – пролепетала она, закусив губу и обессиленно опускаясь на ковер.
И снова просвистела плеть, но последний удар пришелся не по ее рукам, а по голенищу его сапога. Господин не помня себя сломал рукоять плети о колено и отшвырнул ее в сторону. Затем прорычал в сторону двери:
– Хафиз!!!
Невозмутимый, привыкший ко всему, главный евнух ничего не спрашивал. Он помог Шакире встать и увел ее.
Она неслась по коридорам впереди Хафиза, и одно только слово жгло ее сердце: «Ненавижу!!!» Добравшись до своей постели и уткнувшись лицом в подушку, Шакира наконец позволила себе разрыдаться. Ей было наплевать, что сейчас скажут, будут ли над нею смеяться и, издеваясь, показывать пальцем на кровоточащие следы плетки. Наплевать! Но было тихо: все молчали.
Кто-то подсел и тронул за плечо. Шакира обернулась, ожидая увидеть Аишу и выговориться перед ней. Но это оказалась Гюльнара!
– Не реви, сестренка! Мы все через это проходили: время от времени кому-то достается! Все пройдет, не плачь.
Шакира пролежала, уткнувшись в подушки, до позднего вечера, а ближе к ночи появился Хафиз. Помертвевшая Шакира в страхе чуть не бросилась от него прочь. Но ноги стали как ватные, и она замерла на постели, поджав колени, ожидая приказа выйти во двор к позорному столбу.
Но Хафиз медленно подошел и, протягивая ей что-то в обеих вытянутых руках, торжественно отчеканил:
– Дар от господина Фархада.
При этом он внимательно всматривался в ее лицо, как бы ожидая от нее подвоха. Словно она могла, например, не принять дар, оттолкнуть его руки, закричать. И главный евнух все смотрел не отрываясь, привлекая ее внимание своим пристальным взглядом. Наконец до нее дошло в полной мере, что ее не наказывают, а наоборот – она получает подарок. И Шакира, по-женски непоследовательно, беззвучно заплакала, успев произнести:
– Благодарю моего господина…
И про себя горько добавила: «За все!»
Собрались девушки и принялись рассматривать и шумно обсуждать столь неожиданно полученные и необъяснимо щедрые дары: драгоценности, роскошное платье, изысканные благовония, сласти. Изумленно ахая, всплеснула руками Гюльнара, вопросительно подняла брови Сулейма, и как-то очень нехорошо улыбнулась-скривилась Биби. Сласти растерянная Шакира тут же предложила всем в угощение, и девушки радостно на них накинулись.
Хафиз отчего-то медлил и не уходил. Шакира вопросительно посмотрела на него, и он незаметно для остальных указал ей взглядом на выход. Она оставила подружек рассматривать и примерять подарки и быстро выскользнула во двор, где в сгустившихся до черноты сумерках оглушительно пели сверчки. Главный евнух вышел за ней. Они уселись на скамейке в глубине сада, отойдя подальше от окон спальни.
– Боюсь, ты неправильно поведешь себя, птичка, – Хафиз будто подбирал слова, – и натворишь непоправимых дел.
– Тем быстрее все это кончится!
– Все мечтаешь о смерти?
– Да, Хафиз! А теперь – еще больше, чем раньше!
Главный евнух помолчал немного, похоже, размышляя о том, стоит ли ради этой несчастной нарушать какие-то свои внутренние правила, и все же произнес:
– Даже теперь – когда господин показал тебе свою любовь?
Шакире стало жарко, и будто ударило что-то в сердце – томительно сладко, но она бросила упрямо и зло:
– Любовь?! Вот эту?! – и вытянула перед Хафизом исхлестанные руки. – Или эту, быть может?!
Она держала руки прямо у него под носом и показывала на след плетки, тянущийся по щеке к уху. Но Хафиз посмотрел на нее снисходительно и непривычно мягко улыбнулся. Это было просто возмутительно и страшно обидно! Что окончательно сбило ее с толку и вывело из себя.
– Что ты, евнух, можешь знать о любви?! – выпалила она заносчиво, но тут же перепугалась, что зашла слишком далеко.
Но Хафиз вдруг расхохотался – безудержно, до слез! Шакира изумленно смотрела на него, ожидая разъяснений. Он отсмеялся и утер глаза.
– Что я знаю о любви? Глупая девчонка! Дерзкая и глупая! Послушай меня: две женщины вынудили меня страдать. Одна удосужилась родить меня на свет в несчастливый час, и я тут же остался сиротой, так как она умерла! Вторая, которую я полюбил больше жизни, разбила мне сердце! И я поклялся: третьей женщины в моей жизни не будет! О, Аллах, великий и всемогущий, ты видишь, как быстро я усвоил твой урок: женщине нет места в моей судьбе! Хвала Аллаху за то, что он даровал мне разум. Теперь у меня нет и не будет любви, зато есть покой сердца и свобода разума!
– Но как же ты..? – Она не договорила, но он понял.
– Главный евнух – это моя должность, Шакира. Должность! Я не скопец, я мужчина. Для чего мне нужна эта тайна, я не стану тебе объяснять. Но мой господин эту тайну знает. Знает и доверяет мне, как самому себе. А пожалуй, и больше! Теперь знаешь и ты. Но если ты проболтаешься!.. Хотя думаю, что нет.
– Можешь не волноваться, я умею хранить такие тайны.
Хафиз равнодушно отвернулся. А Шакира вдруг подумала, что этот человек прекрасно знает, что ей не с кем делиться даже своими собственными тайнами, не то что чужими! Он видит ее насквозь и отчего-то находит возможным время от времени беседовать с нею. И еще она подумала, что если бы не эти беседы, она давно бы спятила в этой невыносимо роскошной клетке. Спятила или нашла бы способ покончить с собой. Хафиз же каждый раз, когда ее сознание было на полшага от непоправимого, оказывался рядом – внешне безразлично, зато всегда поразительно вовремя. И удерживал ее разум от разрушения, а ее саму – от неверного гибельного шага.
– Иди спать, птичка! Выспись как следует и ни о чем сегодня не думай!
Она взглянула на него исподлобья и не ответила. Хафиз ушел.
* * *
Ни о чем не думай! Хорошо сказано! Но не для нее! Слишком много мыслей роилось в ее измученном сознании, чтобы она так запросто, разом, могла вытолкать прочь их все. Шакира не могла понять ни господина, ни саму себя, ни то, как теперь себя вести. А это было очень, очень важно!
Взошла Луна. Ночь полнолуния. Все спят, и лишь Шакира мечется в своей постели, устало-потрясенно пытаясь переосмыслить события последних дней. И свои чувства. У нее было слишком мало опыта, чтобы сделать правильные выводы. Как теперь себя вести – это, конечно, важно. Но еще – обида и возмущение: ее били! Он бил ее плеткой!
Ей хотелось то броситься к ногам хозяина и умолять, уверять его, что она будет покорной и ласковой, то найти где-нибудь нож и со всей силы ударить его прямо в сердце! Да-да, именно так – прямо в сердце! И – будь что будет! Или вот что: она пойдет в его покои прямо сейчас, среди ночи (она отчего-то была уверена, что это ей удастся), и выскажет ему в лицо все, что она думает! А бить себя она больше не даст! Она и сама может его ударить – по его красивым губам, по щеке… О, как бы она отхлестала его!
Эта последняя мысль понравилась Шакире и чрезвычайно заинтриговала ее. Страха быть разоблаченной и наказанной (а может быть, даже казненной!) не было! Или недоумение о себе самой было значительнее сильнее страха? И Шакира встала как в бреду с постели, пересчитала спящих подружек – все здесь! Значит, хозяин сегодня один! В одной тонкой рубашке и не надевая туфель, чтобы не слышно было шагов, она босиком вышла в галерею, ведущую на мужскую половину.
Ангел ли мести распростер свое крыло над нею, полнолуние ли притупило бдительность стражи или были еще какие-нибудь особые обстоятельства в эту ночь, но никто ее не остановил до самых покоев господина.
Что она сделает, когда увидит хозяина, Шакира не знала, но то, что вело ее, не давало ей задуматься об этом! Она слышала лишь стук своего сердца и оглушительный гул собственных мыслей: «Он не должен был так поступать со мной! Не должен был! И пусть заберет обратно свои подарки!» И даже когда на пороге покоев господина Фархада дорогу ей заступил главный евнух, это ее не смутило.
– Я знал, что ты придешь сюда! – почти беззвучно зловещим шепотом произнес Хафиз, не давая ей сделать ни шагу дальше.
– Пусти! – Она совершенно не испугалась.
– И что ты сделаешь?! Это безумие!
– Тем быстрее все кончится!!! Пусти!
И тут Хафиз отступил. Почему? Кто мог бы объяснить?
…В спальне было бы совершенно темно, если б не маленькая лампа у изголовья постели. Шаг в глубину спальни – что-то с тихим скрипом попало под ноги: отброшенная господином плетка так и валялась с утра на прежнем месте. Шакира машинально подобрала ее и нервно зажала в руке. Чувства перепутались в клубок: обида, страх, отчаяние, решимость…
Приблизилась к постели. Шелковые простыни, едва освещенные маленькой робкой лампой, откинутый балдахин, мягкий шорох ветерка в занавесях окон… Господин, спокойно раскинувшись на спине, спит, ни о чем не подозревая, едва прикрывшись покрывалом. Тонкие гордые черты обращенного к Шакире лица безмятежны и чуть грустны. Под длинными ресницами спит, укрощен до утра, пламенный мятежный дух аль-Джали.
Она чуть не заплакала: «Не могу ничего сделать! Я не могу поднять на него руку! О, Аллах, я сойду с ума!» Она стояла над спящим господином довольно долго и вдруг подумала о том, что никто, даже он сам, никогда не узнает, если она позволит себе поцеловать его сейчас. Да, именно это ей и хочется сделать! Прямо сейчас! Только сейчас!
На его груди туманно мерцал в лунном свете золотой медальон-полумесяц на тонкой цепочке. Шакира осторожно, прислушиваясь к малейшему шороху, к собственному дыханию, к дыханию господина, к своим чувствам, склонилась и поцеловала полумесяц. Медальон оказался теплым – видимо, нагрелся на его груди. Господин даже не шевельнулся. Это вдохновило ее, и она близко-близко взглянула в его лицо – он дышал настолько тихо, что его дыхание сливалось со звуками ночи. Она медленно коснулась губами его лба (он показался ей горячим), родинки на щеке у самого глаза и, немного еще помедлив, тонких губ. Едва-едва изменилось его дыхание, чуть дрогнули во сне уголки рта. Во сне ли?! У Шакиры заколотилось сердце! Нет, показалось – он спит. Склонилась к губам еще раз, и еще, вдохнула-вобрала в себя его дыхание, запах кожи…
И только хотела бесшумно удалиться, как внезапно господин вздохнул и произнес задумчиво и лениво:
– Подумать только, как приятно! А ведь буквально пять минут назад я мог прирезать ее, не разобрав в темноте!
Шакира почувствовала у самого сердца ледяное острие его кинжала и, закричав от ужаса, отшатнулась. А господин сел на постели и, видя ее страх, со смехом убрал оружие под подушку.
– Я воин, птичка. Воин! А ты подумала, что сможешь подкрасться ко мне незаметно? Зачем ты здесь?
Шакира размышляла недолго:
– Я хотела убить тебя!
– Убить? Как? Испепелить взглядом, отравить поцелуем? – он раскатисто захохотал. – Ты же целовала меня!
Она вспомнила, что до сих пор держит в запотевшей руке его плетку, и протянула ее господину, с отчаянной злостью глядя ему в глаза: «Ах, так?! Что ж, накажи меня за это!»
Взлетели вверх брови, плеснуло в бездонных глазах удивление:
– Ах, птичка! Бесстрашная моя птичка!
Но господин был доволен – она видела это! Он схватил ее за плечи и рывком приблизил к себе:
– Смотри мне в глаза и не смей врать: зачем ты пришла?!
«Зачем?! – жарко билось в ее душе. – Ты же сам уже давно все понял! И понял раньше меня! Зачем же спрашивать?!» А вслух, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимой, невинным голосом прошептала:
– В твоих покоях дивно пахнет, мой господин…
– Маленькое лживое чудовище!
Все? Нет, он не оттолкнул, не отпустил, а, наоборот, притянул ее к себе совсем близко. «Я умру сейчас!» – сердце вот-вот разорвется.
– Шакира, детка! Да сдайся же наконец! Ты сопротивляешься, как крепость! Ты измучила и себя, и меня! Не мучай больше никого – признайся, Шакира, что уже давно любишь меня! – Он все ближе и ближе притягивал ее к себе, пока не коснулся горячими губами уха. – Ну же!!!
– Да…
– Да?!
– Да!!!
– Ну, вот…
– Да, – упрямо перебила она, – у тебя ведь такой острый кинжал, мой господин! Я не смею перечить!
Он оттолкнул ее от себя, а его голос взорвался ударом грома:
– Хафиз!!!
Вошел бесстрастный, как всегда, Хафиз. От сквозняка погасла лампа в изголовье постели господина и мигнула другая – в руках вошедшего. Главный евнух стал неторопясь деловито ее поправлять. Двое мужчин являли собой в эту минуту разительный контраст человеческих эмоций: один пылал гневом, так что трепетали тонкие ноздри и дрожали губы, другой – совершенно мирно занимался лампой.
– Хафиз, эта… (господин сдержался) пришла сюда без моего зова и разрешения! Если подобное повторится еще раз, я сурово покараю и ее, и тебя!
Молчит Хафиз – поправляет фитиль, разве только под нос себе не напевает!
– Хафиз! Ты что, оглох?! Уведи ее!
– Да-да, мой повелитель! С новой лампой всегда проблемы: то никак не разгорится, то так полыхнет, что только держись!
С минуту господин ошарашенно молчал и наконец разразился безудержным смехом:
– Да, Хафиз! Да, мой старый мудрец и знаток человеческих душ: я и в самом деле не хочу ее отпускать!
Хафиз ушел и – унес с собой светильник. Во внезапно наступившей тишине и непроглядной темноте Шакире стало не по себе.
– Фархад… – беспомощно бросила она в темноту.
– Наконец-то! – раздался откуда-то из глубины жаркий шепот. – Ушам своим не верю, неужели я дождался? Иди же ко мне!
И она шагнула на его голос, как в пропасть…
* * *
Бережно, очень бережно, поддерживая Шакиру под локоть, главный евнух отвел ее обратно. Не ночью, а утром. Через сутки – утром следующего дня. Ночь… день… еще одна ночь: господин не отпускал ее.
Она сделала попытку удалиться, как все – ночью, как это было здесь заведено. Но господин Фархад был сильно удивлен:
– Уйти? Ты хочешь уйти? Ах, нет… – И сдержанно добавил: – Но, вообще-то, здесь я решаю, кому и когда уйти!
И он сжал ее в объятиях. Но Шакире и самой совсем не хотелось уходить. От начала и до конца эта первая ее ночь была как сказочный сон, полный нежности, горячих ласк, трепетных касаний и медленных, едва не доводящих до потери сознания поцелуев. Знал ли господин все тонкости обращения с женщиной или же он на самом деле был упоен любовью и искренен в своем страстном чувстве к Шакире, ей было не понять. Да она сейчас и не хотела. «Мне кажется, нет, я точно вижу, что он любит меня! Или… я буду так думать!» – решила она.
Он снова и снова дарил ей свои безудержные ласки – она снова и снова тянулась за ними. А когда она уставала, он позволял ей подремать в его объятиях, а затем будил осторожными поцелуями и шептал:
– Шакира, нежная моя детка! Песенка моя сладкая! Любимая птичка!
И она тут же просыпалась и, изнемогая от счастья, повторяла, подаваясь ему навстречу, только одно:
– Фархад… Фархад… Фархад…
А господин закрывал глаза – черные ресницы опускались как покров ночи, гордо пряча от нее отблеск наслаждения и страсти, переполнявший его взор. Но она успевала заметить этот отблеск…
* * *
В покоях гарема никого не было. Видимо, девушки гуляли или купались. В полной тишине Шакира блаженно растянулась на своей постели. Думала, что уснет мгновенно, но в голове проносились воспоминания последних часов, будоража ее сердце и волнуя воображение.
– А, ты пришла наконец! – первой появилась Аиша. – Ты счастлива, ты любима и ты уже…
– Молчи, молчи, умоляю тебя! – почти беззвучно, сорванным голосом прошептала Шакира, облизывая пересохшие, истерзанные поцелуями губы. И, не в силах сдержать улыбку, добавила: – Я сама тебе потом скажу…
– А ничего и не надо говорить: у тебя все на лице написано, глупая моя курочка! – заметила Аиша. – Я, вообще-то, караулила, когда ты придешь, чтобы никто не расспрашивал тебя.
«Спасибо!» – одними глазами ответила Шакира.
Послышались голоса, и Аиша поспешно проговорила:
– Притворись спящей. Быстро! О, Аллах, он ее в губы целовал! Губы прикрой! А лучше отвернись.
И, вскочив, подбежала к дверям, чтобы первой заговорить с входящими:
– Она вернулась, но спит. Я успела поговорить с ней. Голос сорван – наверное, много пела, – фальшиво-безразлично говорила Аиша. – Тише! Хафиз велел дать ей как следует выспаться!
«Хафиз?.. Аиша, ты же врешь! Впрочем, кто осмелится проверить? – Шакира улыбнулась. – Хорошо, что я к стене отвернулась: губа треснула!»
– Ах-ах-ах! – насмешница Гюльнара не смогла удержаться от колкости, но голос не повысила, говорила тихо. – Я на цыпочках буду ходить!
Биби проворчала упрямо:
– А я хочу знать, где она так долго была! Мне интересно! Чем нам тут еще развлечься?! И буду спрашивать у нее, что и когда захочу!
– Ты можешь спрашивать у нее, конечно, что угодно, – заметила Аиша, – но ведь она может и не захотеть отвечать!
– Или ответит так, что ты ничего не поймешь, – небрежно подала голос Сулейма. – Шакира умнее тебя, бедная наша толстушка!
Биби с досадой засопела. По всему было понятно, что обиделась.
Девушки стали тихо переговариваться, а Аиша присела рядом с Шакирой, как бы охраняя ее сон, и Шакира расслабилась и задремала.
Она проспала как убитая целый день. Проснувшись, почувствовала, что еще кружится голова, но солнце уже клонилось к закату, и надо было хотя бы ненадолго встать и освежиться. Очень хотелось пить. На столике в центре спальни стоял кувшин с водой, и Шакира на слабых ногах направилась к нему, чтобы утолить жажду. Девушки опять гуляли, но только Шакира жадно припала к краю кувшина, торопясь и проливая воду дрожащими руками, вошла Биби. Шакира поспешно вытерла губы и отвернулась, стараясь избежать расспросов. Биби мрачно молчала, бесцеремонно разглядывая ее лицо.
– Что ты уставилась на меня? – не сдержалась Шакира.
В ответ Биби вылила целый поток брани и глупостей: и чем-де Шакира так угодила господину?! И пусть она сознается в каком-нибудь секрете! И отчего ей самой, то есть Биби, так не везет? Это Шакира виновата!
На шум тут же заинтересованно явились остальные. Шакира махнула рукой и решила опять улечься спать: ноги совсем не держали, да и гулять совсем расхотелось.
И тут все расступились: на пороге появился Хафиз. Он держал в руке красивейшую красную чашу тонкого полупрозрачного камня, в которой покоился дар – драгоценности, и в числе прочего жемчужные бусы невообразимой длины, а главное – собственный (любимый!) перстень хозяина и, продетая в него, тонкая золотая цепочка с медальоном-полумесяцем! Поставил дар на столик возле Шакиры, почти царственным жестом повел рукой в ее сторону и молча удалился.
– Вот это да! – завороженно прошептала Аиша. – Собственный перстень и медальон нашего господина! Мы все видели этот медальон на его груди!
Не торопясь подошла Сулейма и небрежно бросила взгляд в чашу:
– Неплохо для начала.
– Почему «для начала»? – раздраженно воскликнула Биби. Она явно страдала от зависти. – Были же и до этого подарки! Вы же сами видели!
Сулейма презрительно фыркнула и не удостоили Биби ответа. Зато Гюльнара не упустила случая поддеть толстушку. И чувствительно!
– Глупая жирная курица! В такой чаше присылают дар первой ночи – цену крови! Да где тебе это знать!
Она определенно на что-то намекала и намеренно вызывала Биби на конфликт, и та быстро отозвалась, безрасчетно ввязываясь в «бой» с явно неравной соперницей:
– Я знаю! Знаю! Я тоже получила подарок!
– Ага! – обрадованно подхватила Гюльнара. – Целое состояние… О, Аллах! Серебряное колечко! Я чуть не сошла с ума от зависти! Как удалось тебе, о прекрасная, о несравненная моя Биби, так усладить нашего луноликого господина? Ответь мне, о рахат на устах моих! О музыка души моей, открой мне свой секрет!
Гюльнара притворно-умоляюще сложила руки и простерла их к Биби. Все уже хохотали навзрыд, но толстушке и этого показалось мало:
– А вы с Сулеймой и этого не получили! Ничего не получили, я точно знаю!
Мгновенно наступила мертвая тишина. Сулейма надменно молчала, а побледневшая Гюльнара, подойдя вплотную к Биби, прошипела ей в лицо, медленно и внятно, так что слышно было каждое слово:
– Господин перекупил нас. И тебе это известно. Видишь, ты нас обидела напрасно. Напрасно, Биби!
Аиша тихо произнесла для одной Шакиры:
– Воистину, напрасно! Особенно – Сулейму! Биби думает, что умно ответила, и дело с концом, но Сулейма найдет, как отомстить. Бедная Биби!
* * *
Господин отсутствовал уже с месяц. В гареме знали немного: опять какие-то военные дела, политические проблемы… Господин любил воевать, у него был большой, хорошо обученный отряд конницы, а армии халифа так нужно подкрепление! Аббасиды опять боятся потерять власть: народные волнения, заговоры знати – мужской мир, мужские дела!
