Текст книги "Лакомый кусочек"

Автор книги: Маргарет Этвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Подошла официантка. Милли заказала солидное, питательное блюдо: мясной паштет. Эми выбрала салат с творогом и разложила на столе возле стакана с водой три таблетки – розовую, белую и оранжевую. Люси долго колебалась, привередничала, меняла заказ и в конце концов остановилась на омлете. Мэриан удивлялась себе: только что она умирала с голоду и не могла дождаться перерыва, а теперь ей расхотелось есть. Она заказала сэндвич с сыром.

– Как Питер? – спросила Люси, поковыряв вилкой омлет и объявив, что он жесткий, как подошва. Она проявляла интерес к Питеру. Он теперь часто звонил Мэриан на службу, сообщал, чем был занят весь день и какие у него планы на вечер, а когда Мэриан не было на месте, передавал все эти новости через Люси – у них с Мэриан был параллельный телефон. Люси находила, что он очень вежлив и что у него интересный голос.

Мэриан наблюдала, как Милли поглощает свой паштет, – методично, словно укладывает вещи в чемодан. Казалось, что, кончив есть, она должна сказать: «Ну вот, все вошло!» и захлопнуть рот, как крышку чемодана.

– Отлично, – ответила ей Мэриан. Они с Питером решили, что до поры до времени она не станет говорить на службе об их помолвке. И Мэриан твердо держалась этого решения, но сегодня вопрос Люси застал ее врасплох, и она не могла утерпеть. «Пусть знают, что в мире еще есть надежда», – подумала Мэриан в свое оправдание.

– Я должна сообщить вам кое-что, – сказала она, – но это пока должно остаться между нами.

Мэриан замолчала, и три пары глаз перестали смотреть в тарелки и уставились на нее; тогда она сказала:

– Мы помолвлены.

Она с улыбкой смотрела на них, наблюдая, как надежда в их глазах постепенно сменяется унынием. Люси выронила вилку и вскрикнула:

– Не может быть! – и тут же добавила: – Это же замечательно!

– Да, прекрасно! – сказала Милли.

Эми быстро проглотила вторую таблетку.

На Мэриан посыпались вопросы. Ее скупые ответы были точно пирожные, которые раздают маленьким детям, – по одному, чтобы не вызвать расстройства желудка. Ликование, на которое она рассчитывала, было очень непродолжительно. Как только прошло первое удивление, разговор – с обеих сторон – принял такой же будничный характер, как интервью относительно бритвенных лезвий: конторских дев интересовала свадьба, будущая квартира, посуда, платья.

Люси наконец сказала:

– А я думала, он из разряда стойких холостяков – ты мне сама говорила. Как же тебе удалось его заарканить?

Девы с таким жадным нетерпением уставились на Мэриан, что лица их показались ей жалкими, и она опустила глаза на вилки и ножи, сложенные на тарелках.

– Честное слово, не знаю, – ответила она, стараясь изобразить на лице подобающую невесте скромность, Да она и в самом деле не знала и уже жалела, что сообщила им о помолвке: лишь раздразнила их, а поделиться своим опытом не могла.

Питер позвонил, как только они вернулись в контору. Люси, передавая трубку Мэриан, прошептала: «Это он!» – с благоговением, которое внушало ей присутствие настоящего жениха на другом конце провода. Мэриан почувствовала, как напряглись три пары ушей, как повернулись к ней три белокурые головы, когда она заговорила по телефону.

«Привет, малышка, – услышала она, – послушай, сегодня ничего не выйдет, неожиданно подвернулось срочное дело, очень важное, мне надо поработать». Тон у Питера был озабоченный. Казалось, он винит ее за попытку помешать его работе, и Мэриан обиделась. Она вовсе не собиралась встречаться с ним в будний день, но накануне он сам позвонил и пригласил ее пообедать, и тогда она согласилась и стала с удовольствием ждать этого обеда.

– Ничего страшного, – сказала она сухо, – но было бы лучше, если бы ты меня предупредил заранее, а не в последнюю минуту.

– Но я же сказал: дело возникло неожиданно, – в голосе его звучало раздражение.

– Совсем не обязательно на меня орать!

– Я и не ору, – сказал он сердито. – Ты же знаешь, я бы с удовольствием с тобой встретился, только пойми…

Последовал обмен уступками – они помирились. «Что ж, – подумала Мэриан, – пора учиться идти на компромиссы. Чем раньше мы начнем, тем лучше».

– Так, значит, завтра? – спросила она.

– Послушай, солнышко, мне сейчас трудно сказать, это не от меня зависит. Ты же сама знаешь, как это бывает. Я позвоню тебе, идет?

Попрощавшись с предельной ласковостью, рассчитанной на слушателей на этом конце провода, Мэриан положила трубку и почувствовала ужасную усталость. Да, надо быть внимательнее к Питеру, говорить с ним поосторожней, ведь его и так терзают на службе… «Может, у меня начинается анемия?» – подумала она, поворачиваясь к пишущей машинке.

Она покончила с лезвиями и начала работать над инструкцией к тестам для новых обезвоженных собачьих галет, когда ее снова позвали к телефону. На этот раз звонил Джо Бейтс. Мэриан, в общем-то, ждала его звонка. Она поздоровалась с наигранной радостью, понимая, что в последнее время пренебрегает своими обязанностями – уклоняется от приглашений на обед к Бейтсам, хотя Клара и хочет ее видеть. Клара перенашивала уже две недели, и голос ее по телефону звучал так глухо, будто она говорила из гигантской тыквы, с которой Мэриан мысленно сравнивала ее раздувшееся тело. «Я с трудом встаю», – жаловалась она, чуть не плача. Но у Мэриан не было сил снова в течение целого вечера глядеть на Кларин живот и обсуждать с нею загадочное поведение его маленького жильца. В последний свой визит, пытаясь разрядить обстановку, Мэриан отделывалась веселыми замечаниями, которые никого не веселили, вроде: «Может, он у тебя трехголовый?» или «Никакой это не ребенок, а просто нарост вроде древесного гриба. А вдруг это слоновая болезнь или опухоль…» После этого вечера она решила, что ее визиты приносят Кларе больше вреда, чем пользы, и лучше их прекратить. Но, охваченная сочувствием, подогреваемым сознанием своей вины, она, прощаясь, взяла с Джо слово, что он сразу, как только будут новости, позвонит ей, и даже героически предложила прийти посидеть с их детьми – в случае крайней необходимости. И вот теперь голос Джо произнес:

– Слава богу, все кончилось. Опять девочка, десять фунтов семь унций, в больницу мы поехали только вчера, в два часа ночи. Даже боялись, как бы она не родила в такси.

– Чудесно! – воскликнула Мэриан. Она стала поздравлять Джо и засыпала его вопросами. Узнала номер палаты и когда впускные часы, и записала в свой блокнот.

– Передай, я завтра же ее навещу.

Она думала о том, что теперь Клара начнет принимать свои прежние нормальные размеры, и с ней будет легче разговаривать: все это время Мэриан не оставляло ощущение, что она обращается не к беременной подруге, а к гигантской муравьиной «царице», раздувшейся от бесчисленных зародышей будущей муравьиной колонии; иногда Мэриан казалось, что Клара потеряла человеческий облик, а иногда наоборот – что перед нею не один человек, а несколько, абсолютно ей не знакомых. Ей вдруг захотелось купить Кларе букет роз – подарок к возвращению подлинной Клары, которая вновь вступает в безраздельное владение своим хрупким телом.

Мэриан положила телефонную трубку и откинулась на спинку кресла. Бежала по кругу секундная стрелка на часах, стучали пишущие машинки, цокали по полу высокие каблуки. Мэриан явственно ощутила, как бурлит и пенится время у ее ног: вот оно поднимает, подхватывает ее и затягивает в медленный водоворот, неуклонно влекущий ее к тому далекому – впрочем, уже не столь далекому – дню, который назначили они с Питером – в конце марта, кажется? – и который должен завершить один период ее жизни и начать следующий. Где-то уже велись приготовления к этому дню: родственники сговаривались, объединялись, они обо всем позаботятся, ей не о чем тревожиться. Она плыла, отдаваясь течению, веря, что оно вынесет ее к намеченной цели. Предстояло миновать сегодняшний день, проплыть мимо него, как мимо дерева, растущего на берегу и в точности похожего на все прочие деревья – разве что растет оно именно здесь, не дальше и не ближе, и только с одной-единственной целью – чтобы отмерить по нему пройденное расстояние. Ей захотелось поскорее миновать его. Она принялась отстукивать на машинке оставшиеся вопросы о собачьих галетах, чтобы время бежало быстрей.

В конце рабочего дня выплыла из-за своей перегородки миссис Боуг. Ее высоко поднятые брови придавали лицу выражение ужаса, но глаза были спокойны, как всегда.

– О, боже! – воскликнула она, обращаясь ко всем сразу и в то же время ни к кому лично. Это был один из ее приемов привлечь подчиненных к обсуждению мелких административных проблем. – Что за день! Мало нам этого безобразия на Западе, так теперь извольте разбираться с этим ужасным мосье Исподним!

– Опять этот мерзкий тип? – вскричала Люси, и ее напудренный опаловый носик сморщился от отвращения.

– Он самый! – подтвердила миссис Боуг. – Какое несчастье! – она в отчаянии заломила руки. Было ясно, что в действительности она ничуть не расстроена. – На этот раз он объявился в пригороде, в Итобайкоке. Сегодня оттуда звонили две дамы, и обе с жалобами на него. Скорее всего, он самый обыкновенный человек, милый и абсолютно безвредный, но какую ужасную тень он бросает на наш институт!

– А что он делает? – спросила Мэриан. Она впервые слышала о мосье Исподнем.

– О, это один из тех подлецов, что звонят женщинам, говорят всякие пакости, – сказала Люси. – Он и в прошлом году этим занимался.

– Да, но вся беда в том, – сокрушалась миссис Боуг, продолжая заламывать руки, – что он звонит от имени нашего института. И ему верят! Верят, что он представитель фирмы. Он говорит, что изучает спрос на нижнее белье. И конечно, его первые вопросы звучат вполне естественно: сорт, модель, размер и тому подобное. А дальше он переходит к разным интимным подробностям, пока возмущенная женщина не бросает трубку. И конечно, они звонят нам и жалуются, а то и обвиняют нас во всевозможных гадостях – попробуй докажи, что этот человек ничего общего с нами не имеет и что наши агенты никогда не задают неприличных вопросов. Скорей бы его поймали и заставили прекратить эти звонки, он всем ужасно надоел. Только его абсолютно невозможно выследить.

– Не понимаю, зачем он это делает, – задумчиво сказала Мэриан.

– Наверно, сексуальный маньяк, – сказала Люси и слегка передернула своими лиловыми плечами.

Миссис Боуг вновь подняла брови и покачала головой.

– Но все говорят, что у него очень приятная манера речи. Совершенно нормальная и даже интеллигентная. Он совсем не похож на тех ужасных типов, что звонят женщинам, молчат и дышат в трубку.

– Может быть, это только доказывает, что среди сексуальных маньяков есть приятные, вполне нормальные люди, – сказала Мэриан Люси, когда миссис Боуг удалилась к себе за перегородку.

Надевая пальто, выплывая из комнаты, дрейфуя через холл и опускаясь, точно в шлюзе, в кабине лифта, Мэриан продолжала думать о мосье Исподнем. Она представляла себе его интеллигентное лицо, его вежливые, предупредительные манеры агента страхового общества или похоронного бюро. Любопытно, какие это интимные вопросы он задает и что бы ответила она, если бы он позвонил ей. («О, я говорю, очевидно, с мосье Исподним? Я так много слышала о вас… думаю, у нас есть общие знакомые».) Он, наверное, носит строгий костюм, повязывает старомодный галстук в косую полоску шоколадно-каштановых тонов. Туфли у него вычищены до зеркального блеска. Возможно, он был совершенно нормальным человеком, но его свели с ума рекламы дамских поясов, и он стал одной из жертв нашего общества. Это оно, общество, угодливо подсовывало и даже навязывало ему нежных, улыбчивых, затянутых в резиновые пояса женщин, а на деле надувало егоз однажды он попытался купить рекламируемой товар и обнаружил, что пояс-то – пустой. Но, вместо того чтобы разозлиться, стукнуть кулаком, прийти в бессильную ярость, он перенес разочарование спокойно и сдержанно и решил – этот мосье был человек рассудительный – пуститься на систематические поиски одетого в нижнее белье идеала: ведь он его так страстно желал. Поиски он стал вести по телефону, которым услужливо снабдило его то же общество. Собственно, справедливый обмен, ничего более: общество было у него в долгу.

Когда Мэриан вышла на улицу, она вдруг подумала: а что, если это Питер? Ей представилось, как он выбегает из своей юридической конторы в ближайшую телефонную будку, набирает номера домохозяек в Итобайкоке. Может быть, в этом состоял его своеобразный протест – протест против анкет? Против домохозяек пригорода? Против пластмасс? Или это был его единственный способ нанести ответный удар жестокому миру, который опутал его густой сетью обязанностей и помешал пригласить ее, Мэриан, пообедать? А название института и всю методику официального опроса потребителей он узнал, конечно же, от нее! Что, если это и есть его сущность, ядро его личности, тот истинный Питер, который в последние месяцы все более и более занимает ее воображение? Что, если это и есть сокрытый от постороннего глаза, спрятанный под внешней оболочкой индивидуум, до которого, несмотря на ее многочисленные попытки, предположения и кое-какие успехи, она еще не добралась? Что, если на самом деле он и есть мосье Ис-под-ний?

14

Как только голова Мэриан, словно перископ, поднялась над площадкой, она увидела пару голых ног. Еще шаг, и перед ней возникли бедра, торс и голова Эйнсли, которая стояла на тесной лестничной площадке и глядела на Мэриан. Эйнсли была еще не одета, а на ее обычно невыразительном лице теперь отражались легкое удивление и досада.

– Привет, – сказала она, – а я думала, ты сегодня обедаешь с Питером. – Эйнсли устремила укоризненный взор на бумажный пакет с продуктами, который Мэриан несла в руке.

Сделав последнее усилие, Мэриан поднялась на верхнюю ступеньку.

– Я собиралась, но ничего не вышло. У Питера какие-то срочные дела.

Она прошла в кухню и положила пакет на стол. Эйнсли вошла за ней и уселась на стул.

– Мэриан! – сказала она драматическим тоном. – Я выбрала сегодняшний вечер!

– Для чего? – рассеянно спросила Мэриан, ставя молоко в холодильник. Она не слушала Эйнсли.

– Ну для этого! Для Леонарда, Ты же знаешь…

Мэриан не сразу поняла, о чем речь, – она была занята собственными мыслями.

– Ах да, для этого! – сказала она наконец и медленно стянула с себя пальто.

Последние два месяца она не очень следила за успехами кампании, предпринятой Эйнсли (или Леонардом?), – ей хотелось держаться от этого подальше. Однако Эйнсли так часто заставляла ее выслушивать сводки, отчеты и жалобы, что Мэриан поневоле знала, что́ у них происходит. Как ни старайся держаться подальше, но уши-то не заткнешь. Кампания шла немного не по плану. Очевидно, Эйнсли слегка переборщила. Она разыграла такую недотрогу, что Лен после жестокого отпора, полученного в первый вечер, решил прибегнуть к длительной и изощренной осаде. Грубый натиск такую девицу только отпугнет; к ней надо подходить осторожно, на цыпочках. Он начал с приглашений к ленчу – не слишком частых, с пристойными интервалами; затем повел ее обедать в ресторан и наконец стал водить в кино, на заграничные фильмы; однажды он отважился во время сеанса взять ее за руку. Затем пригласил к себе – на чай. Эйнсли после рассказывала, беспрерывно чертыхаясь, что во время этого визита он не позволил себе ни малейшей вольности. Она не могла притвориться, что он ее напоил, – ведь уже раньше объявила, что в рот не берет спиртного. Он обращался с ней как с ребенком, терпеливо объяснял ей законы съемки, рассказывал разные байки о телестудии, уверял, что его интерес к ней – всего лишь интерес доброжелательного старшего друга, и под конец ей все это осточертело. Она не могла даже возражать ему: приходилось притворяться, что ум ее так же неразвит, как ее мимика. Эйнсли сама связала себе руки. Выдумав для себя некий образ, она уже не могла отойти от него. Начать заигрывать с Леном, показать ему хоть проблеск интеллекта было невозможно – это настолько не соответствовало принятой роли, что выдало бы всю ее игру. Она томилась и изнемогала от сверхутонченных маневров Лена, сгорала от нетерпения и с отчаянием следила, как бессмысленно уходят в прошлое нужные даты.

– Если и сегодня не выйдет, прямо не знаю, что я сделаю, – сказала Эйнсли. – Я больше так не могу. Придется браться за другого. Но я потеряла столько времени… – она нахмурилась, насколько позволяли ей едва обозначенные бровки.

– Где же это должно произойти? – спросила Мэриан, начиная догадываться, отчего ее неожиданное возвращение так расстроило Эйнсли.

– Да уж к себе он меня не позовет и объективы мне показывать не станет, – недовольно сказала Эйнсли. – А если бы и позвал и я согласилась, он бы заподозрил неладное. Мы сегодня идем обедать, и я подумала, что, если потом пригласить его сюда выпить кофе…

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – хмуро спросила Мэриан.

– Я была бы тебе очень благодарна! Вообще-то мне наплевать, пусть хоть целая футбольная команда сидит в соседней комнате или даже под кроватью. Да и ему, конечно, тоже все равно, но ты же понимаешь, он считает, что мне это должно быть совсем не все равно и что меня надо хитростью заманивать в спальню – медленно и постепенно.

– Понимаю, – сказала Мэриан и вздохнула. Порицать Эйнсли в этом случае было не ее заботой. – Вот только не знаю, куда мне пойти…

Эйнсли просияла: главного она добилась, детали не имели большого значения.

– Позвони Питеру и скажи, что приедешь к нему! Не запретит же он тебе – жених все-таки!

Мэриан задумалась. Было время – она не очень ясно помнила его, – когда такой поступок не показался бы ей неуместным, даже если бы Питер и рассердился на нее. Но теперь, в особенности после сегодняшнего разговора по телефону, это было невозможно. Конечно, она могла тихонько устроиться у него в гостиной с книжкой, но все равно он в душе обвинит ее в собственнических инстинктах, или в ревности, или в попытке вмешаться в его дела. Даже если она объяснит всю ситуацию с Эйнсли. А это было нежелательно: хотя Питер почти не виделся с Леном, так как из стойкого холостяка превратился в жениха и соответственно изменил привычки и знакомства, однако из мужской солидарности он мог рассердиться, что грозило неприятностями если не для Эйнсли, то по крайней мере для нее, Мэриан: ее рассказ стал бы для Питера оружием против нее.

– Нет, пожалуй, я к нему не пойду, – сказала она. – У него ужасно много работы.

Идти ей было некуда. Клара в больнице. Сидеть в парке или гулять – замерзнешь. Позвонить какой-нибудь из конторских девственниц?..

– Пойду в кино, – решила она наконец.

Эйнсли радостно улыбнулась.

– Чудненько! – сказала она и пошла к себе – одеваться.

Через несколько минут высунулась из-за двери и спросила:

– Я возьму виски, если понадобится, ладно? Скажу, что это твоя бутылка, но что ты не рассердишься.

– Конечно, бери, – ответила Мэриан. Виски было общее. Эйнсли заплатит разницу, когда они будут покупать следующую бутылку, а если она и забудет, то полбутылки виски – небольшая цена, чтобы раз и навсегда покончить с этой нервотрепкой, которая уже слишком затянулась.

Мэриан осталась на кухне. Прислонясь к кухонному столу, она задумчиво рассматривала содержимое раковины – четыре стакана с мутной водой, яичную скорлупу, кастрюльку, в которой недавно готовили макароны с сыром. Она решила, что не будет мыть посуду, но сделала символический жест – собрала и выбросила в мусорное ведро яичную скорлупу. Она ненавидела неприбранные отбросы.

Эйнсли появилась при полном параде: умело подведенные глаза, серьги в виде крохотных маргариток, нарядная блузка и джемпер.

– Фильм рано или поздно кончится, – сказала Мэриан, – и мне придется вернуться около половины первого. «Даже если ты рассчитывала, что после кино я буду спать в канаве», – добавила она про себя.

– К половине первого я уже справлюсь, – уверенно сказала Эйнсли, – а если нет, нас здесь не будет; я выкину его в окно и прыгну следом! Но, пожалуйста, на всякий случай, не входи в комнаты без стука.

Мэриан с тревогой отметила это множественное число «в комнаты».

– Знаешь, – сказала она, – всему есть предел. Управляйся в своей комнате.

– Но ведь твоя чище, – резонно возразила Эйнсли. – К тому же когда невинная девица теряет голову в порыве страсти, она не может вдруг остановиться и сказать: «Это не та дверь».

– Пожалуй, – сказала Мэриан. Она почувствовала себя бесприютной и обездоленной. – Но мне бы не хотелось наткнуться на вас в моей собственной постели.

– Вот что, – сказала Эйнсли, – если все же мы под занавес окажемся у тебя, я повешу на ручку двери галстук, идет?

– Чей галстук? – спросила Мэриан. Эйнсли коллекционировала самые разные вещи: на полу в ее комнате валялись фотографии, письма, полдюжины засохших цветов; но галстуков там, кажется, пока не было.

– Его, конечно, – пояснила Эйнсли.

Мэриан вдруг представилась комната с трофеями – чучелами пригвожденных к стене рогатых голов.

– Отчего бы тебе не повесить его скальп? – сказала она. Леонард все-таки считался ее другом.

В одиночестве, уничтожая приготовленный из полуфабрикатов обед, запивая его чаем, она обдумывала ситуацию и продолжала обдумывать ее, бесцельно слоняясь по квартире в ожидании часа, когда можно будет пойти на последний сеанс, а затем еще и по дороге к ближайшему району кинотеатров; где-то в глубине ее сознания билась мысль, что Лена следует предостеречь, но Мэриан не знала, как это сделать, и главное – зачем. К тому же нелегко ему будет поверить, что юная, неопытная, невинная Эйнсли – этакий розовый бутончик – в действительности хитроумная сверхсамка, плетущая гнусную интригу против него, фактически использующая его страсть как дешевую замену искусственного оплодотворения и полностью пренебрегающая его собственными переживаниями. Никаких доказательств Мэриан представить не могла – Эйнсли вела себя необычайно осторожно. Мэриан пару раз собиралась позвонить ему ночью и, натянув на трубку нейлоновый чулок, прошептать: «Берегись!» Но это было глупо. Он ни за что не поймет, чего ему следует беречься. Написать анонимное письмо?.. Подумает, что пишет маньяк или какая-нибудь бывшая его приятельница, ревнующая и рассчитывающая таким способом помешать его дьявольскому плану соблазнения Эйнсли, – это его только подхлестнет. К тому же со времени помолвки Мэриан они с Эйнсли как бы заключили молчаливое соглашение о невмешательстве; в конце концов, Эйнсли тоже не одобряет ее тактику. Скажи она что-нибудь Лену, и Эйнсли предпримет сокрушительную – или по крайней мере решительную – контратаку. Нет, придется предоставить Лена его судьбе, тем более что он сам с радостью идет в сети. Кого и кому бросали на растерзание: первого христианина львам или, наоборот, первого льва – христианам? И разве она, Мэриан, не стоит на стороне Созидательной жизненной силы? Этот вопрос задала ей Эйнсли во время одной из их воскресных дискуссий.

Но помимо всего прочего, нельзя было забывать и о «нижней даме», их квартирной хозяйке. Даже если в тот момент, когда придет Лен, она и не будет подсматривать из окна или прятаться в холле за бархатной портьерой, то все равно услышит мужские шаги, поднимающиеся по лестнице, а в ее личной вселенной – этом деспотическом царстве, где правила приличия обладают силой и непреложностью закона тяготения, – тот, кто поднялся по лестнице, должен по ней и спуститься вниз, и желательно – до половины двенадцатого. Она никогда не ставила такого условия, но это было очевидно. Мэриан надеялась, что у Эйнсли хватит здравого смысла выпроводить Лена до полуночи или, на худой конец, тихонько продержать его у себя до утра; как они в таком случае поступят с ним утром, Мэриан затруднялась ответить. Хоть выноси его в сумке для грязного белья. Даже если он будет в состоянии идти своим ходом. Ладно; в конце концов, можно снять другую квартиру. Но хорошо бы обойтись без скандала.

Она вышла из метро неподалеку от механической прачечной. Тут находились два кинотеатра, один против другого. Она посмотрела, что в них идет. В первом демонстрировался недублированный иностранный фильм – в витрине были вывешены фотокопии, сильно увеличенные и довольно нечеткие, восторженных газетных рецензий, в которых много раз повторялись эпитеты «сформировавшийся» и «зрелый». Фильм получил несколько наград. Во втором кинотеатре шел дешевый американский вестерн: на цветной афише мчались всадники и умирали индейцы. Мэриан, в ее нынешнем состоянии, не чувствовала себя в силах выдерживать напряженные психологические паузы и рассматривать выразительно расширенные поры на лицах, снятых крупным планом. Ей нужно было теплое, спокойное убежище, где можно погрузиться в дрему и обо всем забыть. Она выбрала вестерн. Фильм уже начался, и она ощупью пробралась между рядами в полупустом зале.

Она села, уперлась затылком в край спинки, а коленями – в пустое кресло впереди и полузакрыла глаза. Не очень подходящая поза для дамы, ничего не скажешь, но никому ее не видно в темноте. К тому же места с обеих сторон были свободны: она нарочно села так, чтобы рядом не оказалось какого-нибудь старичка, любителя «случайных» прикосновений. Она не раз натыкалась на них в школьные годы – пока не научилась остерегаться их. В попытках как бы ненароком прижаться к ноге соседки и в прочих жалких прикосновениях не было ничего опасного (можно было молча отодвинуться), но они мучительно смущали ее своей искренностью: поиск контакта, пусть даже очень слабого, был так нужен этим одиноким людям, прячущимся в темноте.

Перед ней мелькали цветные кадры: во весь экран вытягивались огромные мужчины в ковбойских шляпах, скачущие на огромных лошадях; деревья и заросли кактусов проплывали по экрану и таяли вдали, по мере того как ландшафт проносился мимо; дым, пыль, скачка. Она не пыталась разобраться в загадочных репликах героев и не следила за сюжетом. Ей и без того было ясно, что в фильме непременно есть злодеи, у которых только дурное на уме, и положительные персонажи, которые стремятся помешать злодеям и первыми хапнуть денежки (а также многочисленные буйволы и индейцы, которые служат всем удобными мишенями), но ей было безразлично, какую именно моральную нагрузку несет тот или иной персонаж. Она порадовалась, что это не один из новомодных вестернов с героями-психопатами, и стала развлекаться, следя за второстепенными актерами и придумывая, каким занятиям они предаются в свободное время, которого у них, конечно, хватает; интересно, надеются ли они стать кинозвездами или уже утратили иллюзии?

Наступила ночь, лилово-синяя, полупрозрачная ночь, которая нисходит на землю исключительно в цветных кинофильмах. На лугу кто-то подкрадывался к кому-то; тишину нарушали лишь шелест травы да стрекотанье нескольких механических кузнечиков. Совсем рядом с Мэриан раздался легкий треск, слабое щелканье, потом что-то твердое упало на пол. Грянул ружейный выстрел, последовала драка, настал сияющий день. Треск рядом с ней повторился.

Мэриан повернула голову налево. Яркий солнечный свет, шедший с экрана, отражался на лицах зрителей, и ей удалось разобрать, кто сидит через два кресла от нее. Это был молодой человек из прачечной. Он сгорбился в кресле и равнодушно смотрел на экран. Через каждые полминуты он опускал правую руку в пакет, который держал в левой, и клал что-то себе в рот; потом раздавался легкий треск, и что-то падало на пол. Орехи он, что ли, ест? Но только не арахис. Арахис так не трещит. Мэриан вглядывалась в нечеткий профиль – нос, глаз и почти невидимое сгорбленное плечо.

Потом она отвернулась и постаралась сосредоточиться на фильме. Хотя она и была рада, что молодой человек так внезапно материализовался, но эта радость была непонятна ей самой: Мэриан не собиралась заговаривать с ним, больше того, надеялась, что он не заметил и не заметит ее, сидящую в одиночестве в зале кинотеатра. Вид он имел самый что ни на есть сосредоточенный – он был, вероятно, поглощен сюжетом фильма и своим лакомством – что могло так отвратительно трещать? – и, может быть, не увидит ее, если она будет сидеть тихо. Но ее не оставляло тревожное ощущение, что он отлично знает о ее присутствии, знал еще до того, как она повернулась к нему. Теперь Мэриан не сводила глаз с пустынных просторов прерий. Треск продолжался с раздражающей регулярностью.

Когда мужчины, лошади и единственная женщина-блондинка, у которой туалет был в беспорядке, переправлялись через реку, Мэриан почувствовала странное ощущение в левой руке: ее руке будто не терпелось дотронуться до его плеча. Похоже было, что у ее руки появилась способность испытывать желания, независимо от нее самой, ведь сама-то Мэриан вовсе не хотела трогать соседа. Она приказала своим пальцам крепко сжать ручку кресла. «Нельзя, нельзя, – мысленно повторяла она, – он может вскрикнуть от неожиданности». Теперь, когда она на него не смотрела, ей чудилось к тому же, что, протянув руку, она ощутит лишь темную пустоту или плюшевую обивку кресла.

Воздух огласился воплями и гиканьем – индейцы выскочили из засады и атаковали врага. Когда их уничтожили и в зале установилась относительная тишина, размеренный треск слева не возобновился. Тогда Мэриан повернула голову: никого. Значит, он ушел; а может, его и не было вообще или это был кто-то другой.

На экране здоровенный молодой ковбой целомудренно прижимался губами к губам блондинки. «Хэнк, значит ли это…» – шептала та. Скоро появится закат во весь экран.

И тогда кто-то произнес возле самого уха Мэриан, так близко, что она почувствовала чужое дыхание:

– Тыквенные семечки.

Умом она приняла это сообщение как нечто вполне естественное.

«Тыквенные семечки, – повторила она про себя. – А почему бы нет?..»

Но тело ее отреагировало иначе: на мгновение оно оцепенело от ужаса. Когда же она пришла в себя и обернулась, рядом никого не было.

Во время заключительной сцены фильма она пришла к выводу, что стала жертвой галлюцинации: «Я схожу с ума, как и все остальные. Ужасно! А впрочем, хоть какая-то перемена!»

Но когда на экране взвился флаг, заиграл духовой оркестр и в зале зажгли свет, Мэриан не поленилась нагнуться и заглянуть под кресло, где он (возможно) сидел. На полу лежала горка белой шелухи – будто примитивный указательный знак вроде кучи камней, или круга колышков, или зарубок на деревьях, обозначающий тропу или предсказывающий, что ожидает путника впереди. Однако, хотя Мэриан рассматривала шелуху несколько минут, пока прочие зрители двигались мимо нее по проходу, она не могла истолковать смысл этого знака. «По крайней мере, – думала она, выходя из зала, – на этот раз он оставил зримый след».