Текст книги "Я никогда не"

Автор книги: Малика Атей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 11

Баке был не единственным, кто вернулся раньше срока. Гульжа, младшая сестра Карима, жертва родительских денег и собственной никчемности, снова бросила институт и приехала домой. Она проучилась два семестра в Лейдене, не справилась и была отчислена, потом все лето приходила в себя и только к зиме возобновила занятия, на этот раз в Лос-Анджелесе. Это лето, с трудом получив проходные баллы по четырем предметам – больше она не брала, потому что не успевала, – Гульжа с чувством выполненного долга провела в Европе. Она вела очень подробный, адски скучный блог своих перемещений, выкладывая каждый съеденный круассан и отмечая в геопозиции каждую увиденную стенку. Ее отчет был так детален, что спустя месяц мы с Бахти и Анелей придумали развлечение: мы подсчитывали, сколько потратила за неделю Гульжа, а в конце недели сверяли результаты по списку. Целью было посчитать не приблизительно, а как можно более точно. Гульжа выкладывала название отеля – мы тут же смотрели его на Букинге, стараясь определить по фото, какой именно номер она выбрала. Анеля, работавшая помощником нотариуса (делать ей было по-настоящему нечего семьдесят процентов времени, но и в социальные сети доступ с ее компьютера был закрыт), достигла в нашей игре небывалого мастерства. Если мы с Бахти прикидывали субъективно, является ли номер на фото стандартным или люксовым, то Анеля списывалась с администратором отеля и узнавала, какие номера находятся на каком этаже. Этот разговор произошел еще в августе, мы сидели в «Лангедейке» и определяли победителя седьмой недели.

– Это улучшенный стандарт, – перекрывая наши голоса, сказала Анеля. – В том крыле вообще нет других номеров.

– Да почему ты так уверена, что она остановилась именно в том крыле? – Бахти не хотела уступать Анеле первое место седьмой раз подряд.

– Потому что, – Анеля приблизила снимок ног Гульжи, высунутых на крошечный парижский балкон, – ее балкон смотрит на здание с синей крышей. Я посмотрела все здания вокруг отеля на Гугл Мапс: одно явно ниже, у двух других крыши серые. Значит, остается только западное крыло – что логично, учитывая розоватое освещение на фотке, фотку она выложила ближе к вечеру, – а в западном крыле, как мне любезно сообщила мадам Руйе, семейные номера и двухместные улучшенные стандарты. Сто сорок евро за ночь. Я выиграла.

– А вот и нет. – Бахти достала спрятанный в рукаве туз. – Ты неправильно посчитала ее покупки. Сумка Сен-Лоран стоит четыре тысячи шестьсот тридцать евро, а не пять тысяч двести.

– Пять двести, – помотала головой Анеля. – Я посмотрела на сайте Галери Лафайетт.

– Да, но в Галери Лафайетт она купила только туфли и шарф, а сумку – если кое-кто внимательно смотрел ее стори – она купила в концептуальном бутике Le66.

– Сумка не может стоить разных денег в разных магазинах.

– Это, – Бахти посмотрела на нас многозначительно, – разные сумки. Та, что ты нашла на сайте, – с золотыми заклепками, а на заклепках сумки Гульжи, если посмотреть внимательно, – песочные блестки. Сумка с песочными блестками выпущена в прошлом сезоне и стоит дешевле.

– Ненавижу тебя и твои познания в сумках. – Анеля скрестила руки на груди. – Мое расследование с номером отеля круче твоего с сумками, я просто ту дурацкую стори из магазина пропустила. Кстати, что получит победитель всей игры в конце лета?

– Придет со списком к родителям Гульжан, – ответила я. – Родители ужаснутся и наймут победителя следить за тратами дочери.

Когда каникулы Гульжи подошли к концу, мы без особого интереса предположили, что год ее обучения стоит тысяч тридцать по меньшей мере, и дружно отписались: никаких сил больше не было терпеть ее лексикон, весь состоящий из превратно понятых фразеологизмов. Бахти порой заглядывала к ней на страницу, но новость мы узнали от Карима: ласточка Гульжан затосковала по дому, бросила учебу и возвращается в город.

Бахти: Интересно, пройденные предметы у нее хотя бы суммируются, или она в другом универе опять пойдет на первый курс?

Я: Она же поменяла специальность, поэтому нет, суммировать там нечего.

Гульжа хотела общаться. Сначала она передала через Карима, а потом написала и всем нам лично, что ждет встречи в первый свободный у нас день. Все ответили, что свободные дни после двадцати пяти лет – это миф, и тогда Гульжа предложила будний вечер. Юн слился сразу, Анеля наврала про немыслимый поток дарственных, которые ей следует оформить сегодня до полуночи, а не то квартиры превратятся в морскую пену, Бахти сказала, что в среду они традиционно ужинают с родителями и мама уже поставила в духовку мусаку (на самом деле ее родители уже давно друг с другом не разговаривали), а у меня не было никаких шансов: еще днем я сказала Кариму, совсем забыв про Гульжу, что вечером свободна и могу с ним встретиться.

Я пришла в псевдоитальянское кафе, выбранное Гульжей, когда они с Каримом и Ануаром уже сидели там. Гульжа в экстазе, уставший, но доброжелательный, как и всегда, Ануар и Карим с таким кисляком, какого не было, даже когда я ему рассказала на следующий день после свадьбы Айдара и Боты, что благодаря мне почти все считают, что будущий ребенок Боты – это и его ребенок.

– Родители моей подруги держат конюшню. – Гульжан, в рваных джинсах и свитшоте, сидела, широко расставив ноги. – В субботу хочу съездить к ним. Вспомнить детство, – добавила она с кокетливым вздохом.

Я посмотрела, как она ловит ртом кончик пиццы, и у меня пропал аппетит.

– Кто со мной? – спросила она, не прожевав.

– Поехали? – Ануар обратился к нам с Каримом.

– В эти выходные я работаю, – ответил Карим.

– Я люблю смотреть на лошадей в интернете, а не в жизни, – ответила я.

– Значит, Ануарка может? Не говори, что не можешь!

– Без проблем. – Ануар кивнул. Подмятые за день брюки все равно сидели на нем как влитые, подкатанные рукава рубашки обнажали его крепкие, загорелые предплечья.

Я подумала, надо будет сказать Гульже сегодня, что у Ануара есть Бахти – меньше всего на свете мне хотелось, чтоб она ревела у меня на плече или даже просто при мне.

Гульжан была известной ревой. Она ревела на каждый свой день рождения и еще пуще – на дни рождения Карима, никак не желая понимать, почему подарки приносят ему, а не ей, и почему он уходит с нами без нее. Она ревела и ябедничала, ябедничала и ревела, и неприязнь, возникшая у меня к Гульже, когда я была подростком, а она – маленькой, с годами не получила причин пройти. С подругами они обращались друг к другу «сучка», и я не смогла бы подобрать ей более подходящего определения. Она натягивала стринги на плоскую, мелкую, подвисающую попу, втайне от родителей набила на пояснице тату, рисовала отсутствующее лицо, пекла кривые капкейки, считала самым печальным на свете фильмом «Марли и я»[26]26
  Популярный фильм 2008 г. с Дженнифер Энистон и Оуэном Уилсоном в главных ролях о жизни молодой пары с непослушным лабрадором. Экранизация одноименной книги мемуаров Дж. Грогана.


[Закрыть]. Внешние проявления ее тупости нельзя было простить, потому как им нечего было противопоставить. И хотя Карим не лез в ее школьные дела, он знал и как-то рассказал мне: в пятом классе Гульжа с подружкой плюнули жвачками в волосы сидевшей впереди Камарии, единственной толстой девочки в параллели. В одиннадцатом на линейке, нацепив форму и банты, она делала с Камарией селфи.

– Кстати, Кора, – обратился ко мне Ануар, когда Гульжа вышла позвонить, – через выходные мы с Бахти должны были ехать в Тбилиси на три дня, с пятницы по воскресенье, но меня отправляют в командировку. Когда я скажу это Бахти, она расстроится, и я подумал, может, ты съездишь с ней? Я решил сначала узнать у тебя, потому что предложи я ей ехать с тобой и откажись ты после, она бы вдвойне расстроилась. Билеты я давно выкупил, и половина проживания уже оплачена – ты поедешь?

Я вспомнила Тбилиси: зеленую речку, старые церкви.

– Поеду, – кивнула я.

И, оставив «Андер» возвышаться над моим ателье, оставив угрозы Гастона и Боты, оставив тяжелое презрение мамы, я шла с легким чемоданом и легким сердцем на вечерний рейс. Может, когда я вернусь, все станет гораздо, гораздо лучше?

Все были счастливы: Бахти оказалась любимицей гида, потому что слушала, и рассказывала, и жутко радовалась, и таким образом она полностью освободила меня от необходимости поддерживать разговор. Она флиртовала с ним в своей милой манере – из-за ее подростковой внешности, незаметного макияжа и невзрослого, непоставленного смеха всегда казалось, что она и не флиртует вовсе, а просто ей действительно искренне нравится собеседник.

Мы остановились у светлого поля: скромные белые цветы воздушной рисовой кашей росли из травы – казалось, будто они висят над ней без стеблей, низкие горы туманной синью определяли горизонт, чистый ветер переменной облачности играл бархатными фалдами моего кимоно. Ничего не было особенного в этом месте, неожиданная полоска прозрачных лучей сменялась прозрачными, еле заметными каплями дождя, Бахти снимала на видео, как развеваются мои тяжелые длинные пряди, и ее ореховые волосы лезли ей в глаза. Белое перед нами лежало, и оливковое, и нас в высокой траве от мчащихся машин отделял широкий холодный ручей, как отделена вера непуганных детей от надежды детей, угнетенных чистым страхом.

Когда мы поднялись к монастырю на вершине, белые тучи расползлись за края видимого, и в синем небе теперь плыли безупречные куполообразные облака.

– А может, все-таки можно? – Бахти смотрела, как в монастырь заходит очередная группа.

Я пожала плечами.

– Хочешь – заходи.

Бахти надела шарф, как платок.

– Не может быть, чтобы ни у одной из этих женщин не было месячных. Вон сколько теток, даже статистически у каждой третьей, например, должен быть цикл. Кора, не молчи.

– Если только, – я сняла солнечные очки и почесала внутренний уголок глаза, – нормальные женщины и не едут в мужской монастырь в определенное время.

Бахти, которая уже выложила из кармана куртки сигареты и сложила их на полуразвалившуюся ограду, застыла в нерешительности.

– Я все-таки зайду, – сказала она.

– Ага.

Бахти подошла ко входу в монастырь, но вздохнула и вернулась ко мне.

– Я подумала, не стоит.

– Бахти, – я слегка щурилась солнцу, – ты спишь с женатым мужчиной, лжешь любимому и куришь. Думаю, ничего страшного не произойдет, если ты зайдешь туда и немного, как умеешь, помолишься.

Бахти покачала головой:

– Мне кажется, в Небесном суде ужасно цепляются к таким вещам. Это как воровать из бюджета. Можно держать кого-нибудь у себя в подвале, поджечь собачий приют и обойтись штрафом, но если ты своруешь десять бюджетных тысяч тенге – семь тебе лет с конфискацией.

Наше принудительное мусульманское, о котором мы боялись узнавать больше, чтобы не узнать глубже, как мы заблуждаемся, и наше околокатолическое, из западных книг, восприятие Бога было только ожиданием наказания; и так же, как, пряча морду, собаки думают, что спрятались, так мы, не вовлекаясь в почтение и соблюдение ни одной веры, надеялись, что с нас, ни к кому не прибившихся, и спроса не будет. Но разве опрометчивые не боятся?

– Тебе в детстве провели этот обряд, когда шепчут имя?[27]27
  Подразумевается мусульманский обряд имянаречения, когда мулла, прочитав над новорожденным молитвы, трижды шепчет ему его имя. Верующие считают, что в противном случае человек, попав в загробный мир, не будет помнить, как его звали при жизни.


[Закрыть]

– Кажется, да, – ответила Бахти.

– А мне нет. Мама все надеялась меня переименовать. Стоит об этом подумать, становится не по себе: окажусь на небе и не буду знать своего имени. И кто-нибудь там меня убедит, что я Асемока, и я ничего с этим не поделаю.

Мы вернулись в Тбилиси ближе к полуночи, жутко уставшие после дня дороги.

– Я чищу зубы и ложусь, – не успела я озвучить свой идеальный план, как мой телефон задребезжал от одновременно пришедших десятков сообщений – он подключился, впервые с раннего утра, к интернету и теперь вывалил на меня все, что мне написали.

Почти все сообщения были от Анели.

Кора, тут капец. Напиши, как увидишь.

Слушай, прости, что напугала, сейчас расскажу. Короче, Бота не шутила, она начинает с тобой борьбу. Она во всех соцсетях написала о тебе, твоем магазине, выложила твои фотографии и призывает народ тебя бойкотировать.

И она говорит, это только начало.

Не в смысле, что она написала, что ты про нее слух распустила, она же не дура, она об этом никому ничего не скажет. Она про баннер твой написала, типа это возмутительно и надо срочно снять.

Рядом с твоим ателье, оказывается, есть детский садик. Там за углом прямо. Она подняла родителей и воспитателей и хозяев, они требуют убрать баннер и привлечь тебя к наказанию за нарушение общественного порядка или за оскорбление чувств кого-то, не поняла кого. Типа, где дети, там нельзя такое.

То есть, видимо, она сначала поговорила с ними, а потом все это опубликовала в Фейсбуке, чтобы сразу эффект был.

Кора, про тебя такие ужасные вещи пишут.

Дальше шли скрины тех самых ужасных вещей и собственно объявлений Боты.

Хозяйка ателье игнорирует наши попытки связаться с ней, – было написано в последнем обновлении.

И самым милым комментарием был этот:

Как демонстрировать себя, так смелая, а как отвечать за свои поступки – так спряталась.

Сон не сняло никакой рукой, я точно так же хотела одного: почистить зубы и лечь. Я дала прочитать это Бахти и пошла умываться.

– Кора, – Бахти смотрела на меня с опаской, не то как на потенциально буйную, не то как на уязвимого больного, – а что ты будешь делать?

– Да шло бы оно в жопу. – Я разделась, нацепила на себя пижамную кофту и рухнула на кровать. – Ничего не буду делать, пока не приеду.

– Мне кажется, Бота взялась за тебя всерьез.

– Конечно, всерьез, – я выключила торшер со своей стороны, – эта корова всегда всерьез, никак не может расслабиться. Она вот-вот должна разродиться – ей, конечно, поздно слушать Моцарта, но устраивать скандал перед родами – это же бред.

– Она просто нашла, чем ей заняться в декрете: местью. – Бахти кое-как протерла лицо влажными салфетками, бросила скомканную одежду на стул и забралась под одеяло. – Кора, мне стыдно. Ты это сделала ради меня, и отдуваешься теперь ты.

– Она же не знает, что тебя подставить гораздо легче, – сказала я, с трудом подавив зевок. – Один звонок Ануару о Баке, и все, габелла[28]28
  Конец всему (сленг геймеров).


[Закрыть].

– Не шути так, – ответила Бахти, набрала воздуха сказать еще что-то – но мы уснули, так и не договорив, укачанные дорогой.

Перед сном я успела подумать, что завтра напишу в сети, защищая свои права, мой ответ подольет масла в огонь, люди побегут подписываться на меня, и все это станет рекламой моему ателье – только назавтра на мою страницу пожаловалось столько людей, что ее заблокировали. Я не могла им ответить, и они продолжали писать у Боты и под каким-то нелепым тэгом, что я еще большая трусиха, чем ожидалось, – удалила свой профиль, чтобы не встречаться с правдой лицом к лицу.

Глава 12

Когда происходило все, что происходило дальше, движения казались поступательными, и дорога впереди если и не была достаточно хорошо освещена, но выглядела совершенно нормальной. Не наклонным желобом, по которому мы на самом деле катились. И только теперь, вспоминая о тех пятницах и выходных и буднях, я вижу, какой гладкой и темной была эта труба – назад по ней уже не взобраться. Но я повторюсь, мне не казалось, будто время ускорилось или будто опасные встречи и разговоры разом вываливаются из порванного мешка – с виду все шло как обычно.

Баннер я оставила. Во-первых и главных, потому, что у меня было полное право его оставить, во-вторых, потому, что возмущение людей было ужасно глупым и ведомым Ботиными, далекими от сбережения детской психики, мотивами – никого почему-то не смущало, что в двух метрах располагается гораздо больший бельевой магазин, на котором изображены и более голые девушки. Вернее, кто-то да обратил на это внимание, но этому кому-то ответили, что то – западные девушки, которых уже не спасти и которые к нам никакого отношения не имеют, а я, как девушка восточная, подрываю национальные традиции и, будучи похожей на их матерей, теток и сестер, больше бросаюсь в глаза детям из садика. И наконец – кажется, эта маленькая причина и была решающей – мне просто не хотелось ни звонить в компанию, чтобы они демонтировали баннер, ни тратиться на это.

Может, можно было заметить и понять, что происходит со мной и что происходит с другими, но голова моя все время была занята: когда мне следовало заниматься своими делами, я мелко бесилась на Юна с Анелей или думала о Кариме и о том, что я расскажу ему в следующий раз; когда мне нужно было обратить внимание на кого-то из пятерых, я думала о своих проблемах и не фокусировалась. Я не успевала сформулировать, что я думаю, – мысли мчались в прошлое и будущее. В прошлое, в котором я ничего не могла бы изменить, в будущее, для которого я ничего не меняла. Две вещи более других влияют на направление, в котором ты пойдешь: слова, которые тебе скажут, и слова, которые ты не сформулируешь, мысли, в которых не признаешься.

Недели сминались, и хотя я имела глупость не вести в ту пору дневники, я хорошо запомнила все наши гулянки. Кажется, жизнь – это то, что проходит, пока ты пьешь и опохмеляешься.

Это была пятница, конечно. Карим принес мне разное вкусное и снова ушел на работу, Юн решил разнообразить наши встречи своим выступлением. Уважение, возникшее у меня к Юну, стоило мне услышать его ленивую и стильную манеру петь, постепенно рассеивалось. Он начал «Романс» Сплина и бросил после первого куплета, начал Love me tender Элвиса и прервал, начал «Песню Превера» Сержа Генсбура и бросил на куплете, когда я тихо, чуть ли не про себя, начала ему вторить.

– Почему ты не можешь допеть хотя бы одну песню до конца? – Юн вызвал у меня раздражение, какое вызывают, наверное, олухи у школьных учителей, помнящие один абзац и не помнящие второй.

– Я не помню слова. – Юн, перебирая струны «Ямахи», уже подбирался к новой песне.

Как у всякого музыкального идиота, у Юна были дорогие инструменты, и он обожал таскать какую-нибудь из своих гитар в гости, хотя никто не просил. Раньше я думала, кошмарны только люди, которые играть не умеют – все эти козлы, которые не могут удержаться, чтобы не сесть за бедное пианино в холле гостиницы или дома у малознакомых людей и не начать «К Элизе» – очень скоро они спотыкаются и довольные, очень довольные собой говорят, что давно не играли, – но потом я познакомилась с хорошими, профессиональными музыкантами, и тогда я узнала: эти ужасны глубоко, эти действительно ужасны. У них бывает два состояния, я пока не решила, какое гаже: когда они не могут доплестись от начала песни до ее конца, как алкоголик из ресторана домой, или когда они начинают самозабвенно выделываться, ловя друг от друга такое невозможное удовольствие, что остается только встать и уйти – потому что некуда приткнуться, не с кем поговорить, невозможно даже потанцевать: они друг другу подыгрывают и подпевают, они исполняют им одним известный репертуар, и сидеть и слушать их так же скучно, как когда собираются филологи и обсуждают книги уебищных авторов, на презентации которых они подрабатывали и которых никто, кроме них, не читал.

И они никогда, никогда не помнят текст песни, которую ты хочешь больше всего.

Ануар протянул Юну планшет с текстом Love me tender. Видимо, Ануар не сталкивался раньше с музыкантами и поэтому не знал о них главное: если им не заплатить, они будут петь только то, что хотят сами. В общем, на второй заход Юн – я полагаю, нарочно – пел ее не как Элвис, а испоганил весь темп, не там делал акценты и пел каждое слово отдельно – это самое из всего мерзкое, когда вообще теряется всякий смысл, это все равно что отдельно пить сырую воду и отдельно жевать заварку. Анеля пыталась двигаться в такт и щелкала пальцами мимо ритма. Юн бросил песню на последнем куске, я цокнула, но он уже завел скучную, как рабочий день сотрудника расчетно-кассового отдела, боссанову.

– Юн, позови нас на свою репетицию! – сказала Анеля.

– Мы с ребятушками сейчас в творческом отпуске, – Юн продолжал канючить боссанову, – но я забукирую для тебя лучшее место.

Вот из-за таких обещаний одинокой Анеле потом мерещится, что она нравилась бы Юну, если б Бахти перестала с ним заигрывать. Мне жаль Анелю, но меня смущает это чувство как мотивация – продолжать дружить с ней и продолжать терпеть Юна. И хотя жалость – это здоровая составная часть любой чистой любви или дружбы, и любят, не жалея, только маньяки, количество ее, ее соотношение с остальными чувствами определяюще. Нехорошо, когда она главная, нехорошо, когда она является причиной. Если вычесть из моего отношения к Анеле жалость, я не знаю, что останется – наверное, немного любопытства, немного нежности и немного привычки.

– А мы играть не будем? – заорала Бахти. В волосах промелькнули белые наушники. Она все это время не изнывала, а просто незаметно слушала музыку нормально!

Нас с Ануаром не надо было спрашивать дважды: мы подорвались со своих мест и уже были у стола. Ануар открыл мартини и наполнил пять бокалов одним ловким непрерывным движением.

– Прежде чем мы начнем играть, – он протянул всем бокалы, – мы должны выпить за талант Юна. Бро, ты крут.

Юн приложил руку к сердцу в знак благодарности.

– Юн такой скромняга, – протянула Анеля.

Но сегодня Юн не был скромнягой. Я пригляделась и вдруг увидела, что сегодняшний расслабленный, самовлюбленный Юн сильно отличается от привычного нервного Юна, как заикающийся профессор Квиррелл на уроке по защите от Темных искусств от жадного Квиррелла возле зеркала Еиналеж.

Короче, этот чертов Юн встретил девушку, и хотя в тот вечер казалось, что ни на чем, кроме временного настроения Анели, это не отразится, счастливая личная жизнь Александра Юна была началом нашего конца.

Мы познакомились с ней через неделю. С точки зрения принципов мне стоило пропустить организованную Юном встречу – но кому нужны принципы, когда можно посмотреть на ужасную дуру и потом всласть обсудить ее?

Юн зарезервировал стол в «Лангедейке», мы с Каримом, из-за меня, довольно сильно опоздали – он меня так стыдил взглядом, будто Айя была поездом высокой скорости из объятого революцией города в мирный. Мы пришли, когда разговор был в самом разгаре – ни неловких пауз, ни игры в отгадывание слов. По всем законам Анеля должна была бы терпеть не мочь Айю, и либо она признала в ней родственную душу, либо решила, что с врагом сначала надо подружиться, – но у них совершенно неожиданно сложился ладный тандем, в котором обе наперебой могли выпендриваться.

– Анеля, а ты, получается, международница? – спросила Айя.

– Юрист по международному праву, – подтвердила Анеля.

– У ваших же, я так понимаю, есть свои источники, свое мнение в принципе обо всем, что делается с этим миром?

– Ну и плюс семья. – Анеля цокнула. – Скажем так: мама работает в одной непростой организации и мне нет смысла читать политологов или официальные, – она хмыкнула, – версии.

Впечатленная Айя запустила пальцы в короткие, иссушенные высветлением и завивкой волосы.

– А что ты думаешь о положении России?

– Я могу понять позицию Путина, – низким голосом сказала Анеля. – Но и ему давно пора понять: это Европа. А Европа не приемлет нелегитимных решений.

Ануар с Бахти переглянулись, и почти сразу Бахти прислала мне сообщение.

Анеля разошлась.

– Ребят, – сказала, как только что стало известно, фамильярная Айя, – вы решили, что будете брать? Мы не стали заказывать без вас.

Карим метнул на меня еще один взгляд воплощенной совести – вот, люди уже голодают из-за моего обращения со временем.

Нам принесли еду, и Айя каким-то образом перешла с обсуждения меню к городам, в которых жила, и ее своеобразному пониманию интерьеров.

– Хозяйка квартиры предлагала его как бы обтереть. – Айя щелкнула желтыми пальцами, ища слово.

– Зашкурить, – помог Карим.

– Ну вот этой такой бумагой как пемза.

– Наждачной, – не выдержала Бахти, до этого молчавшая.

– Но я сказала: нет, он прекрасен. В этих старых пятнах от краски – он прекрасен. Это арт, это уже история.

– В Лондоне, – от важности под скошенным подбородком Анели появился второй, – я всегда иду в Портобелло[29]29
  Имеется в виду антикварный рынок в Лондоне.


[Закрыть] и нахожу там сокровища.

– И вот скажи, наши этого не понимают? – Айя выковыривала из салата прогорклый, по ее мнению, миндаль.

Анеля согласно кивнула. Она балансировала на задних ножках стула, откинувшись, нога на ноге, руки в карманах шорт – удерживать равновесие в таком положении на венском стуле было непросто, я мысленно отдала должное ее прессу. На секунду мне показалось, что она падает и вытаскивает руку из кармана, чтобы ухватиться за стол, – но Анеля, сидевшая как раз напротив входа в кафе, начала кому-то активно махать.

На пороге в нерешительности замер Айдар, рядом с ним – не Бота.

Девушка улыбнулась нам, не понимая, почему они не проходят внутрь.

– Айдарио! – окликнула его Анеля. – Идем к нам!

Я не думаю, что Анеля хотела ему насолить. Я думаю, она просто хотела козырнуть перед Айей – ты тут новенькая, дорогая, а я – не новенькая, у нас с Юном общие друзья, и я тут вполне распоряжаюсь. Айдар, что ему еще оставалось делать, подвел сияющую девушку к нам, Ануар уступил ей место, и они с Юном быстро приставили еще пару стульев.

– Да зачем вы, – Айдар не садился, – мы же вам помешали.

– Я боюсь, это мы вам помешали. – Я доброжелательно улыбнулась его девушке, но она, не почувствовав подвоха, с благодарностью улыбнулась мне в ответ – нет, она не знает, что он женат.

Она выжидательно смотрела на Айдара, явно желая остаться с его друзьями, и он сел, но сел на край, готовый в любой подходящий момент сбежать.

– Мика, – она представилась, чуть смущенно, и Айя, перегнувшись через Юна, первая пожала ей руку.

Айя в первый раз в жизни видит нас всех, Айдару ее даже никто не успел представить – видимо, люди такого уровня активности впоследствии и обрастают нездоровым количеством знакомств и гостят потом в Австралии у родственников человека, с которым посидели пять минут на автобусной остановке.

– Как дела? – спросил Ануар.

– Пойдет пойдет, – ответил Айдар.

И тут мы все замолчали. В голове всплывали только вопросы, связанные с Ботой – как дела у Боты, ты присутствовал на родах, как дела у малыша, на кого он похож?

С одной стороны, именно такой вопрос и следовало задать: Айдар не только изменяет Боте, он еще и пудрит мозги какой-то милой девочке. Но с другой – что, если бы он оставил свою подлую натуру в прошлом и, женившись, стал бы порядочным мужем и отцом, и только разлад, который я внесла в их жизнь, только страх, что он растит чужого ребенка, толкает его на обман? Второй вариант бредовый, конечно, и меня уже так и подмывало спросить что-нибудь про Боту, но я подумала, что это, возможно, будет не легким и быстрым способом вернуть Мике честь и спокойствие, а станет для нее ужасным позором – некоторые люди все воспринимают как позор, от которого не могут потом оправиться, не говоря уже о том, что Айдар, возможно, сумеет наскрести остатки совести в сусеках своей мелкой души и бросит Мику перед следующими выходными.

Помимо настоящей светской морали, у многих из нас есть свои, адаптированные под обстоятельства, кодексы чести. По одному из моих дополнений к такому кодексу, если Айдар собирался гулять, обманывая жену, недавно произведшую на свет его первенца, он должен был делать это откровенно. Он не имел права находить светлую девочку, которая думает, что у них серьезные отношения. Он должен был с первого дня поставить ее в известность, и если бы ее это устроило – он бы нес вину только перед женой и ребенком. Но он поступил самым плохим образом. Когда эта милая Мика узнает правду, она почувствует себя самым ничтожным, самым последним человеком на свете. Она свяжет непорядочность Айдара с его легкой популярностью, а популярность – с его привлекательностью. Потом она встретит закомплексованного чморика и проведет с ним остаток жизни.

Что касается Айдара и Боты, если они скоро разведутся, я отказываюсь нести свою долю вины. Потому что измены Айдара, прежде не столь заметные, легко отрицаемые обеими сторонами, с беременностью Боты и рождением ребенка стали очевидными. На поздних сроках она уже не могла гулять с ним по душным, прокуренным клубам, она хотела тишины и спать, и Айдар оставлял ее одну, находя других, в прямом смысле этого слова, не обремененных девушек. И появление младенца не внесло перемен в его привычки, ребенок только делал все яснее – все нежелание одного заводить семью, все одиночество другой, неизбежное в нелюбви.

– Может, мы реально помешали? – Айя окинула нас придурошным взглядом. – Первое свидание? – кивнула она Мике с Айдаром.

– Нет, – Мика обрадовалась возможности хоть что-то сказать, – мы сегодня отмечаем месяц знакомства.

– Это так романтично, – с сарказмом сказал Карим. Айдар посмотрел на него предостерегающе, но в его взгляде не было злости – наверное, он понимает, что Карим ни при чем. Я думаю даже, Айдар вообще осознает всю нелепость слухов.

– А где вы познакомились? – спросила Айя.

– В спортзале. – Мика приобняла Айдара.

Айя начала кивать своей еще не выраженной мысли.

– Мы можем сколько угодно говорить, что мы жутко ленивые, – она говорила с набитым ртом, – но, блин, мне кажется, мы никогда не были такими спортивными, как сейчас.

– Мы – это нация? – уточнил Карим.

– Да вообще, – Айя накалывала на вилку все подряд из своей тарелки и тарелки Юна, – столько спортзалов, столько приложений на телефон – народ стал нереально красивый. Я путешествую, возвращаюсь и вижу эти изменения. Я их вижу, потому что я смотрю на них как бы и извне и изнутри.

– Я жутко неспортивная, – сказала Мика, – но Айдар мне всегда так помогает, нянчится со мной.

– Айдар такой положительный, – не удержалась я.

– На Айдара можно рассчитывать, – добавила Анеля обычным голосом, выйдя из образа молодого специалиста в области политических наук.

– Девчат, вы меня захвалили. – Он выглядел так, будто ночью устроит мне темную во дворе под аркой.

– Мы тебя просто очень хорошо знаем.

– Милая, тут меню немного странное. – Он вышел из-за стола. – Пойдем поищем другое место?

– Ага. – Мика тоже поднялась. – Простите за вторжение, мне было очень приятно познакомиться.

– И нам, – сказали мы нестройным хором.

– Пока, Микусь. – Айя отправила ей воздушный поцелуй.

Юн все ловил на лету – он решил, что знакомство Айи с нами прошло как нельзя лучше и что теперь Айя стала полноправной частью нашей компании. Простой и славный, он пригласил ее на пятничную игру и на радостях написал в общий чат, что Айя согласилась прийти.

Анеля: Ух ты!

Карим: Потрясающе.

Бахти: Я в экстазе.

Юн: Правда?

Анеля: Саш, ну конечно, да.

Бахти: (печатает).

Карим: (печатает).

Но они так и не допечатали свои сообщения и больше ничего не отправили.

Бахти и Анеля обе работали в офисах, где дела, которые можно сделать в понедельник до полудня, растягиваются до следующего понедельника. По пятницам они и вовсе уходили с работы на час раньше, и перед игрой у нас всегда была превечеринка, мое любимое время. Я озвучила им свой план: сегодня вместо «Я никогда не» будет «Что? Где? Когда?», Айя решит, что мы задроты, и больше никогда не придет, а бестактный, но трусливый Юн не решится сказать мне в лицо, что я выгнала его девушку (первую за последние пять лет, если верить Бахти).