Текст книги "Декабрист"

Автор книги: Максим Войлошников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Сейчас исправлю, ваше величество! – И генерал, развернув коня, поспешно ускакал.

Между тем противники Николая Павловича лишились главнокомандующего. Генералы Потапов и Воинов, которым Николай велел сопровождать себя, чтобы иметь перед глазами, вряд ли дерзнули бы выступить в этой роли, видя, какой быстрой была расправа с заслуженным вождем генеральской оппозиции. Смертельно раненного Милорадовича подняли люди из собравшейся толпы. Михаила Андреевича положили в чью-то карету и увезли в близлежащие кавалергардские казармы. Когда его вносили на чьей-то шинели в казарму, подъехал генерал Бенкендорф, который некоторое время холодно смотрел на Милорадовича, словно желал убедиться, что тот обречен. Затем он уехал. Среди людей, несших раненого генерала, оказался вор, который обобрал умирающего.

Воспользовавшись временной растерянностью противников, на уговоры московцев был тотчас отправлен адъютант Главного штаба, директор канцелярии, полковник лейб-гусар Илларион Бибиков. Но хорошего из этого ничего не вышло – Бибикову офицеры набили морду: издалека было видно, как они рвут ему ментик и тычками отправляют восвояси.

В это же время великий князь Михаил, в сопровождении генерал-адъютанта Левашова, подъехал к ограде Исаакия и спросил моряков: почему они не хотят присягнуть государю Николаю?

– Можем ли мы, ваше высочество, взять это на душу, когда тот государь, которому мы присягнули, еще жив и мы его не видим? И теперь, когда от нас требуют новой присяги, не приходит он сам нам сказать, что точно отказался быть государем. Почему?

– Да нет же, я сам ездил к нему за отречением, и он его подписал, сказав, что уже стар начинать царство. Такова же была воля и покойного государя. Клянусь вам! – Михаил перекрестился.

– Мы готовы верить вашему высочеству, – отвечали матросы, – да пусть Константин Павлович сам придет подтвердить нам свое отречение, а то мы не знаем даже, где он.

Таким образом, в третий раз повторить свой подвиг и урезонить еще один полк великому князю не удалось.

В это время находившийся с моряками лейтенант Вильгельм Кюхельбекер, однокашник и друг поэта Пушкина, прицелился в великого князя из пистолета. Но восемнадцатилетний мичман Петр Бестужев не дал ему выстрелить и вместе с двумя матросами разоружил.

– Не хватало нам еще тут цареубийства! – кричали они.

За это доброе дело Николай Павлович закатает мичмана Бестужева на двадцать лет на каторгу.

По Адмиралтейскому проспекту подошел Егерский полк, возглавляемый генералом Бистромом. Он остановился следом за Измайловским, напротив Гороховой улицы; однако с противоположной стороны бульвара перед ними стояли порядки конной артиллерии. Генерал с докладом к Николаю не явился, остался стоять с полком. На вопрос подъехавшего адъютанта цесаревича Бистром ответил, что полк весьма ненадежен и потому он не рискует покинуть солдат.

Генерал Сухозанет вернулся по Гороховой улице, приведя легкую пешую батарею Первой бригады, из четырех орудий, под командой поручика Ильи Бакунина.

– Сколько у вас зарядов? – спросил цесаревич командира батареи.

– Десять, как положено иметь на первый случай! – отрапортовал бравый поручик, пожирая глазами начальство.

Николай размышлял. Если сейчас выставить пушки на площадь, то они будут накрыты с тыла. А за оградой Исаакия картечь или несколько ядер вообще мало что сделают – разве, пролом для атаки пехоты. Но что же тогда предпринять?

В это время он заметил, что гренадеры начали перестраиваться в колонну к атаке. Похоже, сторонники Константина собирались выйти с площади, и сил блокировать их у него недоставало. Действовать необходимо было немедленно.

Николай подозвал полковника Василия Перовского.

– Бэзил, передай приказ Орлову: атаковать московцев!

Глава 28
Взрыв

Получив приказ, Орлов разгладил усы и сказал назначенным атаковать командирам первого и второго эскадронов полковникам Захаржевскому и Велио:

– Атаковать на таком небольшом расстоянии, по гололеду и без отпущенных [16]16
  Т.е. наточенных.


[Закрыть]палашей – самоубийство. Но нам не привыкать. Под Аустерлицем не уцелел почти никто. Так выполним свой долг. – И громко приказал: – Первая шеренга! К атаке!

Эскадроны отделились от своих и выстроились к атаке.

Весь фас каре московцев взял прицел.

– Марш! Марш! – скомандовал Орлов. Конница без особого воодушевления пошла в атаку.

В этот момент перед строем московцев выбежал Михаил Бестужев и крикнул:

– Отставить! – Этим он предотвратил расстрел конногвардейцев.

Со стороны каре, однако, прозвучали разрозненные выстрелы, большей частью, правда, ушедшие в воздух или попавшие в кирасы, которые заставили всадников поворотить коней и отойти на прежнее место. При этом развернувшиеся кавалеристы прошли перед фронтом каре и могли быть уничтожены одним залпом, если бы пехотинцы этого захотели. На этом атака завершилась. Похоже, что гвардейцы не хотели сражаться друг с другом. Безуспешно повторив пару раз этот маневр, Орлов посчитал долг выполненным. В результате несколько человек все же были ранены, а у полковника Велио, командира второго эскадрона, раздроблена рука, которую пришлось отнять.

Между тем, отдав приказ Орлову атаковать, Николай Павлович подозвал полковника Геруа.

– Ну, Александр Константинович, зарабатывай генерал-адьютантство. Закопай мне моряков.

– Слушаюсь! – Поднятая к шляпе рука полковника слегка дрогнула, но лицо осталось спокойным. Геруа отъехал от скопища густых золотых эполет, проехал по Гороховой, выбрался к Исаакиевскому собору со стороны Крюкова канала. Здесь он спешился и подошел к забору, не обращая внимания на случайных прохожих. С этой стороны войск не было и забор моряками не охранялся. Полковник опустился на колено, приподнял камень, открыв выложенную мхом, собирающим влагу, выемку, в которой обнаружилось нечто, напоминающее спуск новейшего капсюльного пистолета, и уходящую в землю гуттаперчевую трубку, наполненную серым зернистым веществом.

– Господин полковник, что вы де… – молниеносно развернувшись направо, Геруа увидел моряка из 27-го флотского экипажа, вероятно, решившего присоединиться к гвардейцам. Рука полковника нырнула под фалду мундира и появилась, сжимая кортик. Моряк схватился за свой, но удар начальника саперов был стремителен как укус змеи. Со стоном моряк повалился на снег, заливая его кровью. Геруа развернулся к таинственному механизму, взвел курок и спустил. Сверкнул огонек, раздался слабый щелчок, и гуттаперчевый шнур занялся шипящим пламенем, стремительно ушедшим в глубь земли.

Пока какие-то прохожие бросились на помощь раненому моряку, полковник подошел к своему коню, сел в седло и уехал прочь.

Петр Ломоносов появился на Сенатской площади как раз в ту минуту, когда сюда подошла гренадерская рота Сутгофа. Евгения Оболенского, принявшего на себя главенство, он нашел одновременно с артиллерийским штабс-капитаном Иваном Пущиным. Артиллерист, торопясь, доложил, что Сенат пуст, сенаторы уже принесли присягу Николаю и разъехались. Сторонников Константина, включая членов Государственного совета Лопухина и Мордвинова, вероятно, не предупредили о собрании, и они также отсутствуют. Оболенский пожал плечами и ответил, что его более беспокоит отсутствие Трубецкого.

– Приедет Милорадович, нас поведет! – уверенно заявил Пущин, на что Оболенский задумчиво покачал головой.

Ломоносов видел, как построился против них, сверкая кирасами, Конный полк; как был поставлен между порядками конницы батальон Ивана Шипова, как по Галерной выдвинулся Павловский полк, а на углу, возле лобановского дома, выстроились ряды измайловцев, недоступные огню Гвардейского экипажа. Он понимал, что риск проигрыша возрастает с каждой минутой. Между делом Ломоносов сходил к конногвардейцам и перебросился с ними несколькими словами, из которых стало ясно, что они не в восторге от перспектив междуусобной бойни. Об этом он сказал Оболенскому, братьям Бестужевым и Щепину-Ростовскому. В этот момент показался генерал Милорадович. Он скакал к войскам в сиянии своей славы, и вдруг в тот момент, когда собрался приветствовать их, вздрогнул, осел в седле, с его лица стерлись краски жизни, и он нелепо съехал на землю. Тысячные отряды людей вздрогнули в едином порыве.

Петру отчетливо становилось ясно, кто контролирует ситуацию. Потом показались бегущие гренадеры и растерявшийся Панов. Взятие Зимнего дворца не удалось. Панов оправдывался большими потерями, но налицо была нехватка не более полусотни людей.

– Надо выводить людей с площади, – сказал Ломоносов Оболенскому.

– Один батальон в Исаакии удержит позицию, а остальным тут делать нечего. Рано или поздно заряды к орудиям доставят и нам конец.

– Хорошо, возьмите гренадер и стройте к атаке: выйдем мимо Крюкова канала.

Майор отправился через площадь к Панову.

– Стройтесь в колонну, пойдем мимо Исаакия.

Однако едва они перестроились, как началась атака кавалергардов на московцев, повторявшаяся несколько раз. Гренадеры хотели оказать помощь, но едва сдвинулись, как конные пионеры толкнули павловцев вперед, и войска едва не сошлись в рукопашной. А затем…

Затем точно само небо раскололось в огненной вспышке – сияющая глава Исаакия, будто вершина вулкана, разверзлась в огне и, поколебавшись мгновение, рухнула вниз, во двор, где стояли роты моряков Гвардейского экипажа. Грохот пролетел над площадью, порывом ветра сдувало шапки с людей, обрушившийся храм заволокло облаком дыма. Геруа перестарался с количеством взрывчатки. Петр сразу признал мощный взрыв артиллерийского пороха, но кто бы объяснил это тысячной толпе зевак, которая при виде такого проявления небесного гнева в едином порыве опустилась на колени, истово крестясь.

До колонны гренадер долетели вопли и стоны сотен раненых. Сотни моряков были задавлены насмерть рухнувшими вниз сотнями тонн камня, и еще несколько сотен ранено или ушиблено обломками.

В этот момент на площади показались солдаты, катившие пушки; орудия были уже заряжены картечью.

– Увы, я должен пролить кровь моих подданных в первый день моего правления! – сокрушенно сказал Николай сопровождающему его генерал-адъютанту графу Иллариону Васильчикову. Васильчиков был прежним командующим гвардейским корпусом, его отставили после истории с бунтом в Семеновском полку. (Тогда же и его начштаба Бенкендорф был переведен на дивизию.) Несмотря на прошлые разногласия, Николай с Васильчиковым сразу нашли общий язык – оба были людьми жестокими и властолюбивыми. Кроме того, оба они ненавидели любимца прежнего царя – генерала Аракчеева. У пушек суетился, наводя, полковник Нестеровский. Затем он отбежал назад, показывая, что все готово к залпу.

– Пальба орудиями по порядку; правый фланг, начинай! Первая! – звонким голосом затем крикнул Николай, поворотясь к артиллеристам. Однако выстрел не прозвучал.

– Что ты не стреляешь?! – накинулся поручик Бакунин на канонира.

– Свои, вашбродь… – отвечал тот, медля.

– Ежели б я стоял перед дулом, ты б и то должен стрелять! – рявкнул поручик, вырывая фитиль и сам поднося его к пальнику. Тотчас орудие, подпрыгнув, изрыгнуло огонь. За ним второе, третье, четвертое… Затем, без перерыва, последовала вторая очередь картечей. В каждом заряде было по двести кованых чугунных пуль. Первый выстрел, лишь частью задевший гренадер, был встречен криком «ура!» и ответным залпом, но остальные, направленные точнее, в середину построений гренадер и московцев, произвели ужасные опустошения. Многие десятки убитых валялись на земле, сотни были ранены.

Гренадеры кинулись на Галерную, столкнувшись с павловцами. Напор был столь велик, что бегущие прорвались до того места, где стоял эскадрон конно-пионер во главе с Зассом. Конные пионеры стали рубить бегущих гренадер, редко получая в ответ выстрел или укол штыком. Константин Константинович тоже решил размять руку. Он приметил человека громадного роста, увлеченного толпой бегущих, точно мощное дерево, увлекаемое половодьем. Этот человек, размахивая палашом, пытался привести бегущих в чувство, сплотить их для отпора. Направив своего скакуна в сторону незнакомца, Засс взмахнул палашом, стремительно обрушив его вниз. Не было, пожалуй, человека, который смог бы отразить эту стальную молнию. Но удар был молниеносно отпарирован палашом с такой силой, что златоустовский клинок полковника преломился. Затем в левой руке незнакомца появился пистолет, и, когда он поднял взгляд на Засса, полковник узнал в нем того майора Подольского кирасирского, что разгуливал у Бельведера в обществе Лунина. Одновременно с воспомининием вспыхнул выстрел, и полковник почувствовал, что его конь валится наземь, увлекая всадника и придавливая его ногу к земле… Через минуту пионеры выручили своего командира, но майора он уже потерял из вида.

Между тем забили дробь пальбе из пушек.

– Преследовать бегущих! – распорядился Николай. Несколько эскадронов Конного полка поскакали вслед бежавшим солдатам по Английской набережной. Московцы попрыгали на лед Невы, и там Александр Бестужев попытался построить их повзводно для того, чтобы попытаться взять Петропавловку. Но к Исаакиевскому мосту выкатили пушки и сделали выстрелы ядрами, разбившими лед под ногами солдат. Солдаты стали проваливаться под лед и обратились в дальнейшее бегство.

Между тем и Кавалергардский полк собрался ударить в тыл бегущим гренадерам. Но путь ему пересек внезапно стронувшийся с места Второй Преображенский батальон Шипова, который направился как бы с той же целью, но и сам запоздал, и не позволил кавалерии обрушиться на бегущих. Николай не стал сразу реагировать на этот случай, пообещав себе позднее разобраться.

Два орудия были выдвинуты к Исаакиевскому мосту и наведены на занимавших его финляндцев барона Розена. Так как никто не знал, что зарядов уже нет, финляндцы быстро очистили мост, устрашенные предыдущими событиями.

Деморализованных ужасной катастрофой моряков Гвардейского экипажа взял в плен без единого выстрела выдвинувшийся Измайловский полк.

К полудню на площади, кроме убитых и раненых, остались лишь верные или не проявившие склонности к бунту войска.

– Александр Христофорович! – обратился Николай к генералу Бенкендорфу. – Берите четыре эскадрона конногвардейцев и еще конно-пионеров Засса и отправляйтесь ловить изменников на Васильевском острове. Назначаю вас его генерал-губернатором. Два эскадрона останутся на этой стороне с тем же заданием, ими под вашим командованием пусть руководит Орлов.

– Слушаюсь! – Генерал-адъютант взял под козырек.

Генералу Васильчикову Николай велел оставаться у Сената и отдал ему в команду Измайловский и Павловский полки и часть артиллерии. У Гороховой, на Адмиралтейской площади оставил лейб-гвардии Егерский полк и за ними четыре эскадрона Кавалергардского полка. Зимний был окружен артиллерией, на Дворцовой площади у парадного подъезда стал Преображенский полк, левее – два эскадрона кавалергардов. Во дворе находились саперы.

В это время из-за города подошли Драгунский полк под командой полковника Чичерина и Гусарский под командой старшего полковника полка Арпсгофена.

Санкт-Петербург тем временем превратился в арену поиска и захвата беглецов. Бенкендорф действовал энергично, со сноровкой настоящего полицейского, повсюду рассылая конные и пешие патрули и расставляя караулы. Он сбил несколько команд и отправил по городским линиям, дав четкие инструкции. Солдаты не вламывались в дома, а обшаривали дворы и подвалы, где могли укрыться беглые рядовые. Главное было лишить противника живой силы – мятежными офицерами можно заняться после. Захваченных солдат противной стороны, частью на площади, частью в городе, в колоннах вели в Петропавловскую крепость и набивали ими казематы. Петербургский полицмейстер Александр Шульгин, пьяный более чем обыкновенно, был у Бенкендорфа на посылках. Ему же дали неприятное поручение: разобрать завалы у Исаакия и убрать трупы от собора, с площади и с прилегающих улиц. Немедленно были вызваны пожарные, которые вместе с полицейскими занялись разборкой руин и складыванием трупов у ограды. Пьяный Шульгин ничего лучше не придумал, чем сбросить их в реку с наступлением темноты, о чем и отдал приказ.

Вечером мороз усилился. Дворцовая, Адмиралтейская и Сенатская площади выглядели как стан в завоеванном городе – горели многочисленные костры, возле которых оставленные в карауле гвардейские солдаты грелись и ели принесенный из казарм горячий обед. По краям площадей были протянуты цепи застрельщиков, по углам стояли караулы и при них заряженные орудия. Повсюду ходили военные патрули.

Всю ночь подчиненные Шульгина, крестясь, сбрасывали трупы в проруби на Неве.

Глава 29
В поисках убежища

В горячке столкновения главным инстинктом Петра было выбраться из потерявшей всякую команду толпы солдат. Как только Ломоносов миновал свалку, еще он не остыл, как перед ним встал вопрос дальнейших действий. Он видел, как на льду Александр Бестужев строит солдат для отчаянной попытки штурма Петропавловки и как его люди уходят под лед, разбитый ядрами, а уцелевшие разбегаются. Петр понимал, что схватка проиграна, попытка собрать людей для отпора бесполезна и приведет только к новым потерям. Также он знал, что сейчас начнется беспощадная охота за людьми, которых будут искать повсюду, неотступно и упорно, тем более что продолжает существовать угроза со стороны армейских частей, принявших сторону Константина. Надо было скрыться. Однако пробираться за город в крестьянском платье, пожалуй, было делом столь же бесперспективным, что и скрываться в квартирах своих новых знакомых, куда наверняка вскоре направятся наряды жандармов и полиции.

Однако первым делом следовало убраться с улицы. Он с некоторым сожалением воткнул в снег так хорошо ему послуживший кирасирский палаш, однако от пистолетов избавляться не спешил. Проверив свою одежду и убедившись, что внешне она почти не пострадала, разве что помялась, Петр принял спокойный вид и направился в сторону площади Большого театра на Мойке. Там, в районе театра, проживал известный не только ему, но и всему Петербургу драматический актер Василий Каратыгин. Ему удалось без помех добраться до трехэтажного дома, в котором квартировал Каратыгин. Он знал, что дворники доносят в полицию, поэтому с облегчением увидел, что здешний Аргус отлучился. Не теряя времени, он поднялся черным ходом на третий этаж и постучал в дверь каратыгинской квартиры. Трудно сказать, чтобы он предпринял, не окажись хозяина дома, но дверь открылась и прозвучал знаменитый каратыгинский бас:

– Входите!

Петр быстро вошел, сразу заперев за собой дверь. Каратыгин был дома, в халате. Перед Ломоносовым предстал высокий и статный молодой красавец – недаром он был любимцем столичной публики, – он был такого же роста, как Петр. В театре ему доставались роли Петра Великого, Михайлы Ломоносова и других великанов. За рост и пластичное перевоплощение его впоследствии весьма ценил император Николай.

– День добрый, Василий Андреевич! – поздоровался Ломоносов. – Вы один?

– Да. Но кто вы, сударь? Зачем вы ко мне пришли? – удивился актер.

– Пять лет назад я был среди тех, кто аплодировал вашему блистательному дебюту на театральной сцене…

Актер был польщен, но являлся человеком неглупым и понимал, что посетили его не с тем, чтобы расточать похвалы.

– Но в настоящее время какая вам нужда во мне?

– В данном случае я нуждаюсь не в вашем актерском даре, но в искусстве гримера. Мне надо скрыться от глаз полиции за чужой личиной. Одна моя надежда на вас.

– А ежели я скажу «нет»? – Каратыгин откуда-то из-за спины добыл увесистую дубинку, орудие весьма суровое в этакой ручище.

– В настоящее время я являюсь государственным преступником и такой ответ не приму. – Петр достал из-под полы пистолет. – К тому же речь не обо мне одном – мои друзья в беде, и им может потребоваться моя помощь. Поэтому я не собираюсь пока оставлять пределы губернии. Ради чего мне и необходимо изменить внешность.

– Вы правы, – заметил актер, откладывая дубинку в сторону. – Проходите. Что произошло?

– Сцепились два цесаревича, один из которых – тот, что в Петербурге, – имеет менее прав на престол, но выиграл, благодаря дьявольскому ходу – взорвав Исаакий, возле которого стояла часть наших войск.

Каратыгин, казалось, еще колеблется.

– Так вот что это взорвалось! Но что, если станет известно мое участие в вашем деле?

– Кто, кроме вас и меня, об этом узнает? Меня никто не видел: дворника, по счастью, не было. А я даю слово дворянина, что не скажу. Кстати, надеюсь, и вы меня полиции не выдадите? Ведь моим друзьям не составит труда найти вас впоследствии.

– Хорошо, – наконец согласился актер, в котором, как во всяком простом русском человеке, было сочувствие к людям, преследуемым властями.

Он усадил Ломоносова на табурет и принялся за работу. Гримировка заняла два часа. Наконец Каратыгин, отступив в сторону, предложил полюбоваться результатом в трюмо.

Из глубины зеркала на Ломоносова глядело чужое лицо. Оно было украшено крестообразным шрамом на левой щеке, покрыто какими-то бугорками, одно ухо криво, нос украшен красными жилками, выдающими пьяницу. Волосы стрижены неровно, подбородок украшала десятидневная щетина.

Словом, являлся образец то ли купчика третьей гильдии, то ли мастера с верфи – словом, свободного россиянина без всяких сословных преимуществ.

– Однако! – промолвил потрясенный результатом Петр. – Всякое умение должно быть оплачено. Не могли бы вы дать мне урок такого мастерства? Я согласен вам его оплатить, – и он положил два четвертных банковских билета на трюмо.

– Охотно. – Каратыгин, как человек простого происхождения, в юности весьма нуждавшийся, был к деньгам неравнодушен.

Занятие продолжалось еще час. Потом гость заплатил актеру еще за нашедшийся в чулане мещанский полушубок, чекмень, партикулярные портки и теплые коты и поменял одежду. Голову преображенного Ломоносова украсила плоская шляпа. Снятые вещи были уложены в дрянной чемоданишко. На минуту Ломоносов попросил перо и бумагу и составил короткое письмо. Затем Петр распрощался с гостеприимным хозяином и спустился вниз по скрипучей лестнице. Тут возникло небольшое затруднение – открыв дверь, он увидел спину дворника, стоящего у ворот, точно цербер. Выход был найден быстро. Из кармана появилась фляжка с водкой, которая была щедро разбрызгана по платью и физиономии для создания соответствующего амбре.

– Ах-х! И хор-роший же человечище тв-вой хоз-яин! – Дышащая водкой громада надвинулась на невысокого дворника и облапила его. – С утрева мы с им угошшались, и ен мне раб-боту д-дает в киятре! Ну! – Затем качающаяся фигура продвинулась дальше, исчезая за углом. Поскольку пьяная болезнь актеров широко известна, никаких сомнений у дворника эта история не вызвала.

Теперь Петр шел в сторону Фонтанки, стараясь миновать улицы до темноты. Наконец, он остановился перед домом, принадлежавшим президенту Академии художеств, сенатору, государственному секретарю Алексею Оленину. Он подозвал привратника и, дав ему полтину, попросил:

– Передай барыне письмо, милай челавек!

– Ты кто таков будешь? – сурово спросил хранитель священных врат, чей лик украшали пышные бакенбарды.

– Псковской мещанин, по конской части мы.

– Ну ладно. Передам.

– А я ответ здеся подожду. – Челобитчик отошел к ограде.

В письме содержалась рекомендация псковскому мещанину Алексею Окладникову в том, что он первостатейный мастер по конской части. Рекомендация была подписана рижским дворянином Пьером Каслене.

Петр ожидал, что любопытная челядь не преминет сунуть нос в бумагу.

Примерно через полчаса поспешно подошел лакей и позвал Ломоносова с собой. К этому времени пришлый человек успел промерзнуть и истоптал снег на том месте, где стоял, непрерывно переступая с ноги на ногу.

С наслаждением Петр вошел в тепло хорошо натопленного особняка. Его провели прямо в хозяйские комнаты.

Елена Оленина, вторая жена сенатора, была молодо выглядевшей красивой русоволосой женщиной лет тридцати. У нее было овальное бледное лицо и зеленые глаза. Она сидела в кресле и при виде вошедшего на ее лице выразилось нетерпение, сменившееся разочарованием и даже отвращением при виде неприглядной физиономии вошедшего.

– Кто вы такой? – спросила она.

– Так, Алексей Окладников, мещанин псковской, конюший господина Каслене был.

При звуке этого голоса Елена слегка переменилась в лице.

– Иван, можешь идти! – обратилась она к лакею. Тот вышел, слегка удивленный, чем мог столь отталкивающий тип заинтересовать хозяйку. Между тем она просто перевела на русский язык французскую фамилию рекомендателя и получила фамилию: «Ломоносов».

– Итак, это вы? – негромко спросила женщина Петра.

Тот молча склонил голову.

– Чем вызван этот маскарад? Разве между нами не кончено?

– Я пришел, чтобы просить у вас помощи. Меня преследуют, мои друзья схвачены. Я должен оставаться в Петербурге, чтобы попытаться помочь им.

– Значит, эта стрельба на Сенатской с вами связана? Это мятеж?

– Нет, но нас наверняка так ославят. Мы пытались отстоять для Константина русский престол, но были разбиты…

– Мне, впрочем, все равно. Но вы можете подвести мужа. У нас бывает весь Петербург!

– Я прошу места на конюшне, и этого с меня достанет.

Женщина задумалась. Некоторые женщины, порвав с возлюбленным, тут же наполняются холодом и враждебностью к бывшему предмету страсти. Другие же и спустя десятилетия сохраняют добрые чувства к старому сердечному другу. Елена Оленина, носившая тогда другую фамилию, была близка с Петром до великой войны. Именно с нею был связан проступок, приведший его из гвардейской кавалерии в армейскую пехоту. А его любовь – вышла замуж за блестящего сенатора старше ее в три раза…

Прошло десять лет, но, даже не видя его настоящего лица, она вспомнила свое чувство к нему.

– Хорошо. Только не подведите мужа.

Она позвонила в колокольчик:

– Иван! Отведите Алексея на кухню покормить, и приставьте его к нашим лошадям. Ночует пускай на конюшне.

Иван, имевший долю с кучерами в разворовывании фуража, с неудовольствием взглянул на чужака, но против хозяйкиной воли возразить не посмел.

Перед крепостными аборигенами конюшни новичок предстал человеком скромным, несмотря на свой рост и вид. Тот же, кто решил было жестоко пошутить над ним, сразу лишился двух зубов и преисполнился уважения к степенному мастеру конного дела. Пока полиция и филеры по всему Петербургу ловили участников «мятежа», один из активнейших из них находился в получасе хода от Зимнего дворца.