Текст книги "Урга и Унгерн"
Автор книги: Максим Толмачёв
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Вы, выходит, и учить бойцов можете?
– Случалось. Приходилось и в боевых условиях учить, на войне с немцами дослужился до полковника, командовал батальоном.
– Похвально, а что же после войны?
– А после войны большевики власть захватили. Я уехал с семьей в Харбин. Год там прожили.
– Не захотели, значит, служить при большевиках?
– Я в Харбине был членом Комитета защиты Родины и Учредительного собрания, слыхали про такую антибольшевистскую организацию? Еще я был начальником снабжения всех подразделений харбинской белой армии. Когда Колчак пришел в Приморье, я вернулся в Иркутск и сначала сформировал, а потом и принял под командование от начштаба Южной армии 1-й Егерский полк в Стерлитамаке.
– Егерский полк? Тот, что участвовал в Бородинском сражении?
– Да нет, тот еще в прошлом веке расформировали. Этот был сначала Егерским батальоном охраны Ставки Верховного главнокомандующего в Омске. Когда я прибыл в Стерлитамак, батальоном командовал подполковник Глудкин. Осенью девятнадцатого года на Тоболе наш только что сформированный полк разбил противника под хутором Рожновским. Соседние части начали отступление, а мы оказались запертыми со всех сторон. Вышли с боями из окружения, не оставив врагу ни одного из сотни раненых. Ну уже после этого нам придали батальон из частей состава Степной группы, а чуть позднее полк развернулся в дивизию, в которую теперь входило два егерских полка, один конноегерский и отдельный артиллерийский батальон.
– У вас, наверное, и знаки различия свои в полку были? Погоны, например?
– Погоны малинового цвета с зеленым кантом и вензелем «Е».
– Правильно, – кивнул Унгерн утвердительно. – Думаю, с вашим опытом вы можете рассчитывать на место в штабе генерала Резухина. Кроме того, формирование военной школы я поручаю вам. Ивановский, сводишь утром полковника к Сипайло, пусть проведет с ним свою беседу и поставит на довольствие. А у меня теперь дела!
Унгерн, не прощаясь, вышел из штаба, оставив нас одних.
– Унгерн? – Торновский смотрел на меня широко раскрытыми глазами. – Это что, был Унгерн?
– Он, – подтвердил я и предложил Торновскому присесть за стол.
Партизан Казагранди
Утром в штаб прибыл Рерих. Вместе с ним мы ввели Торновского в курс дел. Поставили его на довольствие и сопроводили в штаб генерала Резухина. Торновский оказался действительно толковым хозяйственником, с интересом осмотрел склады, госпиталь, придирчиво выбрал себе оружие, отложив из предложенного маузер и японский карабин. Обстоятельно задавал вопросы всем, кому был представлен, хмурил лоб, что-то прикидывая в голове. Рерих посчитал, что Торновский готов сам управляться со своими поручениями, и уехал по неотложным делам. Меня вскоре вызвали в штаб. Явились гонцы из Ван-Хурэ со срочным донесением для барона. Я поспешил с ними встретиться, принял донесение, сообщив, что Дедушки ближайшие пару дней в городе не ожидается. Насколько я знал, он с отрядом Хоботова выехал засветло на запад. Гонцы несколько огорчились, но сообщили, что имеют предписание в отсутствие Унгерна вести переговоры с начальником его штаба, то есть со мной. Они отрапортовали о том, что в Ван-Хурэ, в трех сотнях верст от Урги, теперь командует полковник Казагранди. Узнав об удачном штурме столицы, он пожелал встретиться с представителями Азиатской конной и встать под командование генерала Унгерна.
Весть была неожиданной, я еще не совсем разобрался со своими полномочиями, но догадывался о том, что вопрос необходимо решить как можно раньше. Пообещал, что в ближайшее время мы свяжемся с полковником Казагранди для обсуждения всех деталей. Гонцы уехали, а я начал метаться по городу в поисках Рериха и обнаружил его в китайских оружейных мастерских, где он принимал по описи какие-то деревянные ящики. В двух словах объяснил ему ситуацию с Казагранди, о котором Рерих оказался весьма наслышан. Он настоял на том, чтобы прямо сегодня выехать в Ван-Хурэ и к возвращению барона порадовать его вестями о значительном пополнении Азиатской конной.
В солнечный полдень выдвинулись мы из города по Кобдоскому тракту и три дня провели в пути, совершая вынужденные остановки лишь на ночлег. По дороге Рерих дал довольно подробное описание личности полковника, к которому мы направлялись с визитом.
Казагранди был отпрыском старинного итальянского рода. Еще до Великой войны закончил свое образование в Казанском университете и сразу же записался на фронт. Метрику свою он подделал, добавив себе пару лет. Прошел войну насквозь, получив пару ранений и все мыслимые ордена, включая и орден Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. Очень скоро Казагранди дослужился до капитана, а когда армия разваливалась на части, собрал свой первый партизанский отряд и наводил ужас на большевиков по всему Уралу. Войско капитана Казагранди имело пару сотен сабель, обозы и передвижные склады, торговые точки и налаженный автономный быт. Бойцы были сыты, одеты, обуты, вооружены и обучены. Многие являлись ветеранами нескольких войн и составляли костяк отряда. Адмирал Колчак был поражен организацией и боеспособностью партизанской группы под командованием Казагранди. Он предложил переименовать отряд в 16-й Ишимский полк. Предложение было любезно принято. Потом большевики надавили, и надавили крепко! Сибирская армия уходила в Приморье. На тот момент Казагранди уже командовал дивизией.
Отходили на восток спешно, однако в десятке верст от Новониколаевска понесли неожиданные и ощутимые потери от войск 5-й Отдельной армии под командованием Эйхе и при активном содействии членов Реввоенсовета товарищей Смирнова и Позерна. Бежали январскими морозами по тайге в сторону Красноярска. Казагранди сумел и тут применить организаторские навыки, создав из уцелевших ветеранов ядро отряда, который с боями пополнялся новобранцами. С таким трудом пробиравшиеся в Красноярск разрозненные отряды теперь были взяты в кольцо. С северо-запада начдив Нейман двинул на город 35-ю дивизию, с юга шел партизанский отряд Кравченко, а такой же отряд Щетинкина наступал с юго-запада. Главный удар суждено было нанести начдиву Лапину, командовавшему в ту пору 30-й дивизией. Вот на эту ударную мощь и нарвался, выйдя из тайги, Казагранди с его довольно многочисленным отрядом. Капитан дал партизанам команду атаковать, очевидно решив прорваться к железнодорожной ветке и захватить бронепоезд. Ему уже дважды удавалось захватывать бронепоезда, о чем от Урала и до Урги ходили теперь легенды. В этот раз Казагранди был бит. 30-я дивизия Лапина разнесла в лоскуты его отряд, бойцов и командира выручило то, что поблизости была тайга, там они могли спастись… но по факту уцелели немногие. Среди них был Казагранди, собиравший теперь по тайге остатки своего славного воинства, и, пожалуй, еще Каппель с малочисленной группой войск. Шестидесятитысячное воинство адмирала Колчака побросало оружие и сдалось на милость победителя.
Казагранди с горсткой ветеранов уходил на северо-восток. Он планировал выжидать в спокойном месте, собирая новый отряд из ветеранов и добровольцев, опыт и технология у него уже имелись. Беда поджидала под Киренском. Глупо и нелепо попали в засаду с пулеметами. Казагранди взяли в плен и отвезли в иркутскую тюрьму. Здесь суд над врагами велся отлаженно и весьма оперативно. Не дожидаясь расстрела, Казагранди перебил ночную охрану в тюрьме, открыл камеры, вывел всех военных и с их помощью вскрыл склад с оружием и припасами. Оделись в теплые шинели и овечьи тулупы. Многие из совершивших побег решили идти за Казагранди на юг и шли за ним до самой Монголии. Вышли у священного озера Хубсугул и радовались тому, что уж тут погоня их точно не настигнет. Несколько месяцев отряды Казагранди хозяйничали в степи, находясь в постоянном кочевье и совершая набеги на склады Центросоюза, администрация которого была настроена на содействие большевикам. Бойцы полковника Казагранди, как всегда, были хорошо экипированы, сыты и обучены, авторитет командира оставался непоколебимым. Доблестью и умом, бережным отношением к человеческой жизни и неиссякаемым оптимизмом он заслужил любовь не только своих бойцов, но также всех местных старожилов и многочисленных колонистов, с которыми приходилось встречаться в Халхе.
Казагранди пользовался (и довольно часто) популярностью у женщин. Дуэли не любил, но охотно бился на кулаках, используя какую-то диковинную технику нанесения ударов, однако часто был бит, но не отчаивался и оттачивал навыки боя с оружием и стрельбы каждый божий день. Итальянец с немецкой пунктуальностью, в то же время русский командир партизан в Монголии – такой вот необычный космополитизм… Под Хангой разведчики Казагранди обнаружили отряд полковника Корюхова. Полсотни бойцов, оборванных, голодных и практически невооруженных. Зная по старой службе Казагранди, Корюхов со всеми почестями передал командование над бойцами более достойному и опытному партизану, имя которого летало по Халхе от уртона к уртону. Кое-где в городах Монголии российские чиновники стали помогать отрядам Казагранди. Русские колонисты с удовольствием сменили бы китайский режим на свой родной. Помогали Казагранди представители купечества и мастерских русских резидентов. В меру сил, кто чем мог. В отряде катастрофически не хватало оружия и боеприпасов. Кое-что из амуниции предоставили отряду доброжелатели через чиновника Улясутайского Русского императорского консульства, теплую одежду и продовольствие сами отобрали у Центросоюза. К отряду присоединилась иркутская казачья сотня, атаман ее уговорил Казагранди совершить налет на поселок Шишки. Налет был совершен безобразно, в поселке оказался многочисленный отряд Красной армии, который начал преследование Казагранди и не прекратил его почти до Хытхыла. Преследовал старого партизана (причем весьма умело) молодой командир кавалерийского полка 30-й ударной дивизии 5-й армии безусый шляхтич Константин Рокоссовский. Этот молодчик уже имел богатый боевой опыт на германских фронтах и не уступал матерому Казагранди в маневрах и стратегических кознях. Рокоссовский прекратил преследование полковника лишь на границе с Халхой, и Казагранди был этому искренне рад. В Хытхыле можно было разжиться провизией и при некоторой удачливости – патронами. Центросоюз тут имел обширные склады, а члены этой торгово-промышленной организации, как и в других филиалах, были благожелательно настроены к режиму большевиков, однако сами отдали много продовольствия и теплой одежды, признав власть Казагранди и присягнув ему в верности. Этой верности полковник знал цену. Всю весну и лето ездил Казагранди с отрядами по дальним заимкам, собирая себе воинство. На заимке братьев Сухаревых познакомился с обоими. Сотник Сухарев имел под командой больше полусотни забайкальских казаков и изъявил желание присоединиться к войску полковника.
В ту довольно теплую для этих мест раннюю осень 1920 года гамины начали казнить русских в Ван-Хурэ. Русские колонисты посылали гонцов славному полковнику Казагранди с мольбами о помощи. Его приглашали с отрядом в Ван-Хурэ, обещая достойный постой и довольствие. В самом начале января 1921 года, за месяц до штурма Унгерном Урги, Казагранди с отрядом меньше сотни бойцов прибыл в Ван-Хурэ и очень скоро получил пополнение: сотню добровольцев, плохо вооруженных, но поставленных теперь на довольствие местным Центросоюзом. Китайцы в присутствии отрядов Казагранди не смели грабить мирное население и сами стали все чаще подвергаться нападениям со стороны жителей городка. Благородный Казагранди даже отправил в Дзаин-Шаби казачий отряд для предотвращения китайских погромов. Без кровопролития уходили из города гамины и китайские чиновники, множество торговцев Поднебесной покинули город. Во все стороны от Ван-Хурэ выслал Казагранди свои разведотряды. И со всех сторон в Ван-Хурэ стекались теперь добровольцы и вступали в воинство, становясь на довольствие и проходя обучение.
– Сейчас, пожалуй, у него уже сотни три бойцов под ружьем, – предположил Рерих.
– Такой закоренелый партизан не пойдет воевать за Унгерна, – высказал я мнение, основываясь на рассказе Рериха.
– Пойдет, еще и приплясывать на ходу станет, и песенки петь, если скажут. Унгерн теперь живой бог войны и освободитель Халхи от ненавистного китайского ига. У него, между прочим, нынче самые огромные склады оружия в этом краю, и золото, хранящееся в банках города, теперь будет служить нуждам барона. Казагранди до зарезу нужно оружие, а мы охотно его предоставим. Как начальник интендантской службы Азиатской конной дивизии, я уполномочен Дедушкой обеспечить примкнувшим войскам полковника Казагранди необходимые условия для ведения боев с китайцами и большевиками. Ты по линии штаба наладишь с ним переписку и будешь получать и отправлять донесения и прочую корреспонденцию, а если нужно, и гостей из Ван-Хурэ теперь принимать у себя станешь. Кстати, я тебе для представительских целей и помощницу уже подыскал, а то штаб скоро мусорную свалку напоминать начнет…
Рерих хитро улыбался, а я решил не попадаться на крючок любопытства и всякие расспросы прекратил, так и доехали молча до Ван-Хурэ.
В пригороде нас встретил конный патруль, проверили документы, расспросили, к кому направляемся, дали казака в сопровождение, он провел нас через все заставы в штаб Казагранди, размещавшийся в большом административном здании бывшего китайского правительства.
Казагранди, молодцеватый, лет сорока, жилистый и жизнерадостный, тряс нам руки, улыбался, сыпал шутками и поил вином. На предложение Рериха выкурить чарас весело согласился. С первого взгляда он казался порывистым человеком с повадками светского повесы, однако опасно было обманываться броским фасадом – где-то там, внутри, под безупречно выглаженным мундиром билось бесстрастное сердце партизана. В первую же встречу все было оговорено и решено. Казагранди с радостью принял условия, предложенные от лица Унгерна Рерихом. Бойцы подразделений полковника будут теперь в подчинении генерала Резухина и при необходимости брошены в бой под его командованием. Кроме того, в самые ближайшие дни Казагранди получит со складов барона 200 винтовок, 250 комплектов теплого китайского обмундирования и еще полсотни тысяч патронов, чай, табак, соль и немного гашиша.
– Но только для офицерского состава! – Рерих радостно хлопал по плечу полковника Казагранди.
– Ну разумеется, господин Рерих. Только офицерам и ветеранам. Ветеранов у нас почитают и славят.
– Ну а это лично для вас, – произнес Рерих и достал из-за пазухи склянку с кристаллами метамфетамина.
– Наслышан, наслышан! Кристаллы Рериха! – Казагранди двумя руками принял склянку и, совершив низкий поклон, предложил всем присутствующим немедля угоститься…
Мы сидели в местной лапшичной дунган. Больной зуб меня не тревожил, однако флюс надуло теперь немалый. Казагранди травил анекдоты о забавных случаях из боевой и мирной жизни. Про подвиги свои он истории не вплетал и вообще казался довольно скромным офицером, притом что всегда был душой компании. Не кочевряжился и, если требовалось, с подробностями описывал те или иные сражения по просьбе собеседников.
– Николай Николаевич, а это правда, что вы захватили два бронепоезда и затем активно использовали их в бою? – Рерих подмигнул мне как заговорщику, очевидно, своим вопросом хотел добиться от Казагранди откровенного рассказа о его подвигах.
– Господин Рерих, все, что рассказывают обо мне, – правда, порой процентов на двадцать, а то и менее, но все равно правда! В октябре восемнадцатого года я был назначен командиром Боевой колонны правительственных войск, куда входили 16-й Ишимский и 19-й Петропавловский полки и еще множество других подразделений. Вот тогда в ноябре восемнадцатого моя колонна наголову разбила третью бригаду 29-й стрелковой дивизии Красной армии. Пленили больше тысячи большевиков, оружия и припасов добыли множество… ну и два бронепоезда. Правда, один эти сучьи дети успели взорвать. Мы на поезде особо и не колесили, отстреляли боекомплект по большевикам на нескольких станциях, боев не завязывали – те сразу деру давали. Весь север Урала зачистили от красных в итоге. Пермь взяли с наскока, мне подполковника присвоили, а через месяц, аккурат под Рождество, и полковника дали. К бойцам колонны население относилось паскудно. После освобождения Перми в городе начался разгул преступности, спекуляции, проституции и опиомании. В нас не видели избавителей и почти сразу забывали о тяготах жизни при большевиках, вместо того чтобы бросить все силы на обслуживание фронта, жертвуя собой, если нужно. Меня возмущает такая забывчивость! Ведь на сытый желудок и с хорошим оружием можно очень скоро выбить большевистских бесов сначала из Халхи, а уж потом и из настрадавшейся России. На фронте отдают свою жизнь лучшие люди, чтобы в тылу жилось сыто и спокойно!
– Ну, за тыл теперь можете не волноваться! – Рерих потягивал вино, развалившись в удобном кресле. – Тыл теперь не ваша, а моя задача, все, что понадобится в пределах имеющегося в наличии, мы вам обеспечим. Генерал Унгерн прослышал о том, что к вам весьма охотно идут новобранцы со всей страны. Их нужно обучать и тренировать, как вы отнесетесь к формированию в Ван-Хурэ военной школы? Она может стать представительством ургинской военной школы. Разумеется, туда будут доставлены образцы стрелкового и артиллерийского оружия и боеприпасы к ним. Если нужно, мы вышлем для обучения кадровых офицеров из Урги.
– Да, это замечательно! Особенно насчет боеприпасов. Они лишними, конечно же, не будут! – Казагранди был доволен предложением о создании военной школы и предоставлении под эти цели оружия и людей. – Нам бы еще докторов, а то с медициной совсем туго.
– Ну, с этим делом у нас тоже небогато! – Рерих развел руками. – Вот Ивановский со своим флюсом как мучается, зубных врачей во всей Урге теперь не сыщешь. А наш Клингенберг с его госпиталем загружен работой на месяц вперед.
– С флюсом я, пожалуй, смогу помочь, у нас отличный зубной врач имеется, по фамилии Гей.
– Еврей? – насторожился Рерих. – Не тот, случаем, которого по всей Урге наш Сипайло разыскивает?
– Еврей, – кивнул Казагранди. – Замечательный человек, бывший ветеринарный врач, большой умница, он помогал мне мясо заготавливать для моих партизан. Может, его кто и разыскивает в столице, да только у меня его никто не посмеет тронуть!
– Вы его лучше не светите, пусть тихонько в Ван-Хурэ работает, Унгерн к евреям знаете ведь как относится! – Рерих перешел на доверительный тон, а Казагранди нахмурился:
– Я за Гея ручаюсь! И в обиду его самого и его семью не дам! – Полковник растерял весь свой запас радушия, и теперь впервые мы видели его хмурым и задумчивым. – За совет спасибо. Я им, пожалуй, воспользуюсь, пусть Гей сидит себе тихонечко в Ван-Хурэ, а вы, господин Ивановский, перед отъездом к нему на прием загляните, он ваш флюс мигом исправит!
Казагранди объяснил, как найти в Ван-Хурэ доктора Гея. И я его посетил в тот же день. Человек он был тихий, обходительный и улыбчивый, кабинет свой содержал в чистоте, медикаментами и инструментами был хорошо обеспечен. Мой случай занял около трех часов: флюс оказался запущенным, воспалился нерв, да еще зуб у корня раскрошился, пришлось производить небольшую операцию. После возни с моим зубом Гей отказался от денег, ссылаясь на отношения с Казагранди. Скорее всего, доктор пользовал бойцов бесплатно, но я не состоял на службе у полковника и посчитал неправильным оставить труд врача без вознаграждения. Уходя, положил деньги на столик с бумагами, поблагодарил от всей души и, не отвечая на возражения Гея, выскочил из его кабинета.
В целом наша встреча с полковником Казагранди в Ван-Хурэ была весьма плодотворной. Многое успели обсудить. По дороге в столицу Рерих сетовал на то, что армия Унгерна растет, а вот общий уровень обучения бойцов снижается. Для работы военной школы, созданной в Урге, а теперь и в Ван-Хурэ, понадобится множество боеприпасов. Хоть и были захвачены склады с оружием, патроны рано или поздно подойдут к концу. В мастерских полно гильз и пороха, а вот металла на пули практически нет. Нужно будет пообщаться с Лисовским по этому поводу и Дубовика к вопросу подключить, раз уж он заведует теперь мастерскими.
Стеклянные пули
Прискакав в Ургу, мы с Рерихом планировали сразу же отчитаться перед Унгерном об удачно проведенной дипломатической миссии. Дедушки не было в городе, он еще не прибыл с запада, и вестей от него никаких не поступало. В Урге готовились к коронации богдо-гэгэна. Государственный оракул, чойджин-лама, установил благоприятный для этого день, который в соответствии с результатами многочисленных гаданий выпадал на 26 февраля.
Ко мне в штаб прикатил на авто Сипайло, он был чем-то чрезвычайно встревожен.
– Ивановский, где Унгерн? Ты не с ним был эти дни?
– Нет, мы ездили в Ван-Хурэ на встречу с Казагранди и его отрядом.
– Казагранди? Это тот известный в округе партизан, который караваны прямо перед нашим носом к себе заворачивает? – Сипайло задергал головой и начал себя нервно ощупывать. Он что-то забормотал под нос, потом вдруг перестал трястись и на некоторое время безмолвно замер. – Срочно Дедушка нужен! Ко мне от богдо-гэгэна в Комендантскую команду послы приехали. Требуют, чтобы казни гаминов и евреев в городе прекратились, говорят, что мертвых с улиц и реки нужно убрать, а то коронация хутухты не состоится.
– А я тут при чем? – Мне совсем не хотелось заниматься очисткой города от трупов. – Это точно не ко мне!
– Да я на тебя не перекладываю! Думал, что ты про барона в курсе. Уже неделю как уехал, а тут столько всего скопилось. – Сипайло опять задергал головой, и глаза его начали бешено вращаться.
– Думаю, Дедушка не одобрит отмену коронации богдо-гэгэна. Это же прямая угроза зарождению монгольской монархии!
Я решил заставить Макарку Душегуба поволноваться всерьез. Может, этого кровожадного пиздюка удар сейчас хватит, и всем жить станет гораздо легче.
– Блядь, Ивановский, ну разве ж я не понимаю?! – Сипайло теперь нервно хлопал себя по ляжкам и начал раскачиваться всем телом взад-вперед.
– Тогда советую прекратить казни до прибытия Унгерна, а тела по городу собрать и закопать в степи или сжечь.
– Ну ты скажешь тоже, прекратить казни! – Сипайло хохотнул, потом еще, странный его смех был неестественен и просто отвратителен. – Казни прекращать нельзя, особенно сейчас. А вот трупы, наверное, придется убрать хотя бы с улиц. Пока Дедушка не приедет, мы мертвяков соберем и к реке свезем, может, этого окажется достаточно.
После Сипайло ко мне в штаб приехал Рерих. Я рассказал ему о беседе с Макаркой.
– Да, монголы – народ суеверный. Тут вообще казни редкость, а уж проливать кровь в местах, откуда видны субурганы, дворцы богдо-гэгэна, храмы или хотя бы священная гора Богдо-Ула, считается полнейшим святотатством. Вообще, в городе никогда никого не казнили по этой причине. Отвозили осужденных за сопки в долину реки, оттуда не видно монгольских святынь. Зря Сипайло рассчитывает отвертеться, свалив трупы на берегу. Я уже Дедушке сообщил, что доктор Клингенберг всерьез опасается чумной эпидемии, из Толы воду ниже по течению животные с выпасов пьют. Да и вонища уже и здесь ощущается, а ближе к реке трупный запах настолько невыносим, что невозможно находиться рядом. Что я тебе рассказываю, ты и сам видел!
– Унгерна все ищут, не случилось с ним чего, как думаешь?
– Не поверю, он заговоренный, или что-то в этом духе. После штурма двенадцать пуль из седла его выковыряли, халат весь в дырах от картечи, а ему хоть бы что. И Машка ни царапины не получила!
– Имя странное для лошади. Какое-то неблагородное. Бог войны неужели не мог поинтереснее имя дать своему скакуну?
– Да эту кобылу ему атаман Семенов подогнал по случаю. А в ту пору при Семенове баба была. Машкой звали… Развратная, беспутная бестия. Шалава редкостная, так охмурила атамана, что тот чуть не женился на этой курве. Каждый день пьянки, кокаин, музыка и веселье. Наш Дедушка ее презирал. А она, представь, его домогалась… впрочем, не только его. Ее, пожалуй, только барон и не еб, а она, со своей стороны, слух распустила, что он педераст. Семенов об этом Унгерну по пьянке сболтнул, так они после того очень серьезно рассорились. Вот в честь этой семеновской блядищи он свою кобылу Машкой и назвал. Он рассказывал мне, что первое время бил ее ташуром за любые мелкие провинности и в бою не щадил, ожидая, что она не сдюжит. А она его выносила из таких гиблых мест и так ему честно служила, что теперь он и не мыслит себя без нее, и ташуром бойцов бьет значительно охотнее, чем свою любимую кобылу.
– Ну, раз Унгерн такой заговоренный, то откуда же у него шрам сабельный через всю голову? Я сам его видел недавно.
– Старая история… Она барону настроение портит, так что упаси бог тебе с ним об этом шраме разговоры заводить! – Рерих достал из кармана папироску, послюнявил ее и, раскурив от спички, передал мне.
– У тебя запасы бесконечные?
– Пока еще есть, надеюсь, до лета на наши нужды хватит!
– И что за шрам? Унгерна спрашивать нельзя, так ты хотя бы расскажи. – Я несколько раз затянулся от папироски и, задержав в легких дым, выдохнул его густой струей в потолок.
– Я всех деталей не знаю. Унгерн вроде тогда служил в 10-й Уссурийской дивизии, она входила в полк, которым командовал Врангель. Дедушка в то время водку пил ведрами и во хмелю был буйным. Вот в очередной пьянке он какого-то есаула проституткой обозвал. Ну, тот ему шашкой по голове. Мог сильнее, пожалуй, тогда уж барона с нами бы не было. Из-за этого происшествия, а может быть, и не из-за него, Унгерна в Забайкалье перевели. Клингенберг утверждает, что Дедушкины припадки бешенства связаны с частыми головными болями, которые ему доставляет этот старый шрам. С тех пор барон совсем бросил пить и перестал кокаин нюхать. Кристаллы мои он пробовал, но, в отличие от других офицеров, на них не подсел. Чарас и гашиш покуривает время от времени, как всякий, кто может его тут достать. – Рерих хитро улыбнулся и, подмигнув мне лукаво, сделал несколько быстрых затяжек, говоривших о том, что папироса выкурена до конца. – Я к тебе по делу забежал, Ивановский. Тут на складе у меня залежи гильз и пороха, если помнишь, я об этом говорил уже. Лисовского озадачил, так он вроде решение нашел по этому вопросу. Хочу тебя с собой взять в мастерские и аккуратненько прощупать Лисовского на предмет ремонта «броневика». Нам ведь нужно транспортное средство, а тут авто без дела стоит. Думаю, Лисовского надо использовать в своих целях, но говорить ему о нашем побеге пока не будем. Надеюсь, нам хватит ума подготовить все своими силами и убраться отсюда еще до лета.
– Мне казалось, ты Лисовского хотел взять с собой. Думаю, он не будет против присоединиться к побегу и может стать полезным на всех этапах этого рискованного предприятия.
– Ну, спешить тут не стоит, чем позже он узнает о наших планах, тем для всех будет лучше! Запирай свой штаб, поехали в мастерские.
В мастерских, кроме Лисовского, были подполковник Дубовик и только что назначенный на пост начальника военной школы при штабе Резухина полковник Торновский. Они сидели над какой-то документацией при свете керосиновой лампы и шумно спорили. При нашем появлении Торновский вскочил из-за стола, заваленного бумагами, и радостно замахал руками, предлагая нам присоединиться к обсуждению. Лисовский в нескольких словах описал технологию, которую придумал.
– Прежде всего, я посчитал, сколько металла необходимо для отливки четырехсот тысяч пуль под имеющиеся гильзы, – начал Лисовский и, раскопав в ворохе бумаг нужную, стал тыкать в нее пальцем, подтверждая сказанное цифрами. – Примем за вес пули калибра 7,62 три золотника. Таким образом, если округлить в меньшую сторону, то отливка тысячи пуль потребует примерно пуд металла.
– Ну ты лихо округлил, братец! Четверть пуда округлил, не меньше. – Дубовик неодобрительно кивал.
– Я же для удобства счета, чтобы вы смогли за мыслью моей проследить. У меня в расчетах все точно, а это я округляю для наглядности, – объяснил Лисовский. – Вот смотрите, если тысяча пуль – это пуд, то четыреста тысяч – это четыреста пудов металла. Вычтем ту четверть, которую я округлил, выйдет все равно триста пудов!
– Да, немало, – закивал Рерих. – У меня на складах столько металла не будет, как ни ищи. Но ты же вроде как нашел решение?
– Ну да, я подумал о том, что у нас под ногами есть материал, который можно использовать для производства пуль!
– Камушками предлагаешь стрелять? – Дубовик нахмурил лоб, не понимая, куда клонит Лисовский.
– Не камушками, а песком! – Лисовский выждал пару секунд, наблюдая за реакцией собеседников, а затем продолжил: – Мы можем плавить песок и отливать пули из стекла. В песке-то у нас нет недостатка.
– Стеклянные пули? – Торновский задумчиво почесал подбородок. – Что-то мне эта затея не кажется разумной.
– Не спешите с выводами, – замахал руками Лисовский. – У меня технология! Вот и образцы я изготовил под разные калибры.
Ученый достал жестяную коробку из-под конфет и высыпал из нее на стол множество патронов с разноцветными стеклянными пулями. Стекло было мутное, с разводами, тем не менее сомнений в природе материала не возникало. Лисовский предложил осуществить сравнительные стрельбы с использованием стандартных патронов и патронов со стеклянными пулями по фанерным мишеням и деревянным доскам. Торновский, Рерих и Дубовик выразили желание пострелять диковинными пулями, и минут через пятнадцать весь запас из жестяной коробки был выпущен по целям.
– Погрешность значительная, но на малом расстоянии довольно неплохо, – резюмировал Торновский.
– Убойная сила несомненно уступает металлической пуле, тут и обсуждать не стоит. – Дубовик держал в руках кусок деревянной доски с застрявшими там пулями. – Признаюсь, удивлен, что они не взорвались еще в воздухе. Некоторые даже первую доску прошили!
– Это ведь не обычное бутылочное стекло? – Рерих, улыбаясь, глядел на Лисовского.
– Нет, я же говорю, по технологии отливали. Я свинец сюда примешал, из расчета того свинца, который есть на складе. Должно хватить на всю партию пуль. Если трех-четырех мастеров мне дадут в помощь, то за три месяца можно будет снарядить все гильзы.
– А если десять мастеров, то за месяц? – уточнил я, чтобы тоже поучаствовать в обсуждении.
– Нет, за месяц и даже за два не получится. Тут не от людей зависит, а от оборудования. Хоть десять человек, хоть двадцать, меньше чем за три месяца весь объем не укомплектовать.
