Текст книги "Ангелы крови"

Автор книги: Максим Макаренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Спасибо Марте – до приезда Кинби у дверей дежурил полисмен, обмотавший вокруг перил террасы и остатков двери желтую ленту и усевшийся с дробовиком на стул у порога.

Но держать пост все время Марта, конечно же, была не в состоянии.

Уложив распухшие от бумаг картонные папки в одну коробку, Кинби принялся сваливать в другую диски и кристаллы из стола Юринэ.

Кольт оказался в руке Кинби раньше, чем он почувствовал, что по ступенькам кто-то поднимается. В который уже раз, он разозлился на самого себя за эту дневную беспомощность – нежданный гость успел почти дойти до верхней площадки, не скрываясь, скрипя ступенями, а он даже ухом не повел.

Кто-то застенчиво, чуть слышно, постучал в дверь. Кинби чуть не расхохотался от такой абсурдной вежливости, но сдержался. Прижавшись к стене, слева от остатков двери, направил дуло в сторону проема и крикнул:

– Войдите!

Жалобно скрипнув, перекошенная дверь заскребла по полу. В щель боком протиснулся очень высокий и очень худой ангел.

Кинби тихонько убрал пистолет в кобуру:

– Здравствуйте, почтенный. Что привело вас ко мне?

Грациозно повернувшись, ангел склонил голову в легком поклоне,

– Чикарро пропал.

На несколько секунд в разгромленной комнате воцарилось тяжелое молчание. Наконец Кинби прошел к развалинам своего стола, выгреб из них относительно целый стул, принес и поставил перед столом Юринэ. Жестом пригласил посетителя присаживаться, уселся и сам.

Ангел был очень стар. Во всяком случае, Кинби казалось именно так. Есть ли у ангелов возраст, он не знал, но почему-то ему казалось, что существо это едва ли не старше его самого. Может быть, дело было в спокойном взгляде серых, словно зимние тучи, глаз, которые, казалось, видели столько лет и столько миров, что даже Кинби не мог себе это представить.

А может быть – в манере держаться. Ангел сидел очень прямо, аккуратно сложив руки на коленях. Кинби он напомнил старых отставных офицеров – всегда с прямой спиной, в аккуратных выцветших мундирах. Спокойных и неторопливых.

Ангел повторил:

– Чикарро пропал. Вот уже два дня, как мы не чувствуем его.

Кинби положил руки на стол, нагнулся вперед и, глядя ангелу в глаза, уверенный, что тот чувствует этот взгляд, даже сквозь зеркальное забрало шлема, сказал:

– Расскажите мне об Ангельской Звезде.

Город. Западные кварталы

Олон очень любил это небольшое кафе. Здесь всегда было тихо, прохладно, хозяин сам любил стоять за стойкой, официантки не менялись годами, приветливо болтая с постоянными посетителями, у которых даже не надо было принимать заказ – все и так прекрасно знали их вкусы.

Олону принесли крохотную чашку нестерпимо крепкого кофе, рецепт которого хозяин отказывался выдавать, со смехом говоря, что не расколется даже под пытками. Иногда Олону хотелось это проверить, но любовь к кофе перевешивала и он, любезно улыбаясь, заказывал еще чашечку.

Официантка задержалась, осведомляясь у сидевшего напротив Олона южанина, что желает почтенный господин. Не глядя на женщину, тот коротко бросил:

– Кофе.

Чашка появилась перед южанином буквально через минуту. Олон с удовольствием отметил, что кофе был самым обыкновенным – официантка позволила себе маленькую месть, принеся вульгарный эспрессо.

– Итак, уважаемый Шенеге, я с прискорбием должен сообщить, что ваши сотрудники, равно как и их наниматель, мистер Джонсон, скончались, – Олон с удовольствием сделал первый, самый сладкий, самый ожидаемый, глоток.

Южанин сидел все так же неподвижно, уперев взгляд черных невыразительных глаз в пуговицы на пиджаке Олона.

– Должен сказать, – продолжил Олон, делая второй глоток, – что отвечает за смерть ваших… единомышленников… некий Кинби. Он частный детектив. Из Детей Ночи. Поскольку мы с вами сотрудничаем давно и плодотворно, я счел своим долгом сообщить, что он имеет неприятную особенность – разыскивать тех, кого считает виновным в гибели существ, с которыми поддерживал деловые или дружеские отношения. В данном случае вашим сотрудником был убит полицейский, которого Кинби хорошо знал.

Южанин встал, молча поклонился и ушел, оставив на столе нетронутую чашку эспрессо. Возможно, – подумал Олон, – у него и не такой уж плохой вкус, раз он не стал пить эту бурду.

Олон знал, что способен убить любого из этих молчаливых, с неподвижными лицами, преисполненными сознанием своей исключительности, своей миссии, южан.

Тем не менее, при общении с ними, он каждый раз чувствовал, как поднимается в груди легкий холодок – что-то среднее между страхом и восторженным ожиданием возможности померяться силой с равным.

Олон искренне надеялся, что южанин на некоторое время займет Кинби и они устроят достаточно шума, чтобы отвлечь остальных от Дома Тысячи Порогов. Тяга южан к загадочным артефактам, тайнам богов, Воцарившимся и Нерожденным, была общеизвестна. Есть большой шанс, что ненужное Олону внимание теперь обратится в эту сторону.

***

– Значит, Ангельская Звезда может действовать не только на ангелов? – в очередной раз переспросил Кинби.

– Теоретически, да, – развел руками Сольменус. – Во всяком случае, Аланай считал именно так, и его жрецы вовсю экспериментировали и с людьми разных рас, и с добберами и с хратами. Насколько я знаю, лучше всего поддавались добберы, но полностью подчинить их не удалось – слишком велики были побочные эффекты.

После того, как ангел подтвердил его опасения, что Хранителю удалось заполучить Ангельскую Звезду – самый мерзкий и самый страшный, пожалуй, артефакт Аланая-Кукловода, Кинби чувствовал нарастающий холодок внутри. Ведь, именно после применения Звезды вмешались Итилор и Леди Сновидений, почувствовавшие, какую угрозу несет этот предмет существующему миропорядку. Правда, шепотом поговаривали, что Дома Воцарения просто сообразили, какую выгоду могли бы получить сами от такого могущественного предмета, но официально это все дружно опровергали.

– А почему получилось с ангелами? – задал, наконец, Кинби вопрос, вертевшийся у него на языке с самого начала разговора.

Сольменус задумался. День уже клонился к вечеру, комната понемногу расплывалась в тенях, солнечные лучи исчезали из щелей, выпуская из своих тонких пальцев танцующие в нагретом воздухе пылинки.

– Для того, чтобы понять, почему именно ангелы стали слугами Аланая, надо знать, кто мы такие, – негромко проговорил Сольменус. Он откинулся на стуле, сложил на груди руки и заговорил:

– В отличие от людей, добберов и хратов, мы были созданы. Вылеплены богами иных миров, куда более древними, чем те, кого вы сегодня зовете Воцарившимися. Тысячелетиями мы служили этим богам и народам, им поклонявшимся. Мы были глазами, карающими дланями, милосердными избавителями и грозными судьями. Мы воскрешали и умерщвляли целые миры. И мы были счастливы. Мы знали свое предназначение. Понимаешь? С самого начала единственным смыслом нашего существования было служение.

– А затем боги ушли… – Сольменус тихонько раскачивался на стуле, голос становился все тише, превращаясь в прерывистый шепот, – ушли, оставив нас на оплавленных равнинах умирающего в холодном свете издохшей звезды, мире. Там были только мы и города, полные зданий с выбитыми стеклами и улицами, засыпанными прахом, песком и пеплом. Больше там не было никого.

Даже призраков.

Мы хотели умереть, но не могли. В конце концов, мы перестали даже двигаться. Стояли, сидели, лежали там, среди мертвых городов, и нас засыпал песок.

Потом мы услышали зов. Те, кто еще не до конца сошел с ума, последовали за этим зовом в ваш мир. Оказалось, здесь мы можем жить, служить… И умирать. Мы хотели служить… Но, нас призвали, чтобы мы стали убийцами. Гончими псами. Аланай точно рассчитал действие Звезды. Мы не могли сопротивляться ему…

И мы убивали и убивали… – закончил ангел чуть слышно.

– После изгнания Аланая, Ангельская Звезда пропала, и вы оказались в этом мире – никому не нужные, ничего не умеющие, лишенные возможности уйти. – поставил точку в рассказе Кинби.

Сольменус кивнул.

– Как ты сам считаешь, далеко ли продвинулся в своих опытах Хранитель?

– Видимо пока не очень, – сказал Сольменус, – иначе, зачем бы он искал именно ангелов? Наверное, пока он старается добиться идеального подчинения от нас, как сделал это Аланай. Но все это вопрос времени. Хранитель упорен и умен. К тому же он получает поддержку из множества миров, тех, что за Порогами…

– Почему не вмешиваются остальные боги? – Кинби действительно переставал понимать это. Ситуация могла выйти из-под контроля в любой момент, но ни один из Домов Воцарения не реагировал.

– Все не так просто… Между Домами существует своеобразный пакт о ненападении. Он позволяет им плести друг против друга тихие интриги, не беспокоясь о том, что в этой реальности их уничтожат. Что же касается….

– Хм… Ну, на Аланая они насели очень дружно, – перебил ангела Кинби.

– Да, – согласился Сольменус, – но Аланай угрожал им всем. Ему не нужны были остальные Воцарившиеся. Поэтому создать коалицию, которая его свалила, Домам было очень несложно.

– А сейчас такой угрозы разве нет? – поинтересовался Кинби.

– Видимо, они считают, что нет. Да и кто мы такие, чтобы гадать о помыслах Богов?

– К тому же, – продолжил Сольменус, – я хотел сказать о том, что несмотря на пакт, между ними идет тихая, но яростная война за планы реальности, позволяющие им существовать. Ведь в отличие от нас, Воцарившиеся существуют во многих мирах и реальностях разом. Это требует огромного количества энергии.

– Теперь понятно, почему сразу после Войн их не было видно и слышно несколько лет, – сказал Кинби.

– Именно так, – кивнул Сольменус. – Они восстанавливали силы. И сейчас никто из них не вмешается до тех пор, пока не получит стопроцентную гарантию успеха. А до той поры они будут действовать руками своих адептов и тайных слуг. А зачем еще они, по-твоему, нужны?

Кроме того, каждый из Домов будет долго решать, а не провокация ли это со стороны конкурентов.

– Нет, покачал головой ангел, – не рассчитывай на вмешательство богов.

Кинби задумчиво катал по столу ручку Юринэ – тонкий изящный стержень черного металла. Она всегда питала слабость к красивым вещам – ручкам, пресс-папье, сумочкам… Внезапно Кинби представил Юринэ обезличенной. Красивой фарфоровой куклой, лишенной возможности пошевелить рукой, улыбнуться, заплакать без разрешения хозяина. Лишенной собственных мыслей, чувств, желаний…

– Зачем ты пришел именно ко мне? – напрямик спросил Кинби, – Ты, ангел, ко мне – порождению Ночи. Проклятому.

– Ты единственный, кому было не наплевать на Чикарро, – просто ответил ангел.

– А еще тебе не наплевать на то, что вокруг, – добавил он, вставая со стула.

Кинби молчал, задумчиво перекатывая ручку.

В дверях гость обернулся:

– Пожалуйста, постарайся найти Чикарро. И будь милосерден, убей его, если они уже заставили его…

Сольменус замялся, словно хотел сказать что-то еще. Постоял на пороге, переминаясь, но все же толкнул дверь и вышел.

***

Дома, рассовав коробки с документами по антресолям, Кинби устало опустился в гигантское ротанговое кресло – любимое убежище для спокойных раздумий, зажал в зубах очередную сигарету и закрыл глаза.

Очень хотелось увидеть Марту, но она прислала через дежурного астралота сообщение, что будет занята до позднего вечера и останется ночевать в комнате отдыха Управления. Городская полиция рыла землю после гибели Шесински, добавляли головной боли убийства Ольги, Паланакиди и Боба Грузовика, спецы из отдела бихевиористики молились всем возможным и невозможным богам, чтобы не появился подражатель. Зашкалившая жара помогала горожанам ежедневно устанавливать рекорды по количеству бытовухи с отягчающими. Агенты под прикрытием и информаторы доносили о шевелениях группировок, с вожделением посматривающих на бесхозную империю Боба Грузовика.

Неудивительно, что полицейские падали с ног, держась из последних сил, чтобы не сойти с ума. Удавалось не всем.

Квартира давила. Вещи завели свою ночную песню и Кинби хорошо слышал их шепот. Вещи обсуждали его – своего хозяина. Они считали, что ему здесь не место. Что ему вообще не место в этом мире, раз он не в состоянии о них заботиться. Костюмы тосковали о загубленном во время покушения собрате, шляпы злобно шептались о бесславной смерти широкополой серой красавицы.

Открыв глаза, Кинби рывком сел. Выбрался из коварных объятий кресла, прошел по комнатам, повсюду включая свет. Следовало исчезнуть из этой цитадели вещей, пока он снова не начал лихорадочно переставлять их, добиваясь идеальной симметрии, порядка и чистоты.

Идти в «Фиолетовый осьминог» тоже не хотелось – слишком уж это место ассоциировалось с Мартой. Да и трое-четверо полицейских, поминающих Шесински, прозрачных от усталости, злых и пьяных до стеклянного звона, наверняка сидят там, плавая в бессильном бешенстве и плотных клубах сизого сигаретного дыма.

Не хотелось туда Кинби, совсем не хотелось.

Схватив шляпу и куртку, он, тяжело дыша, захлопнул входную дверь и, крепко зажмурившись, привалился к холодному стальному листу. Подумал, что все же потихоньку сходит с ума. Горько улыбнулся – неудивительно, после стольких веков бессмысленного, в общем-то, существования, призрачный смысл которому придавала лишь давно остывшая, серым пеплом рассыпавшаяся надежда – найти и отомстить тому, кто сделал ему этот ненужный, нежданный, подлый подарок, вечное существование в мире без солнца.

Город – черный, яркий, истерично вспыхивающий витринами, потеющий в сырой духоте ночи, готовился к дождю. Город до предела измотали влажная жара, фиолетовые тучи, вкрадчиво, словно большие кошки, который день бродящие вокруг, молчаливые молнии, издевательски сверкающие на горизонт. По ночам люди просыпались от приснившегося шума дождя, иссохший асфальт лопался, точно губы путника, упавшего в пустыне…

Дождь, дождь, дождь…

Не было дождя.

В замшевой куртке Кинби смотрелся несколько безумно, но ему было глубоко наплевать – покрой у куртки свободный, стволы не видно, вот и замечательно.

Ноги сами вынесли на небольшую зеленую улочку. Сюда Кинби приходил редко и каждый раз вроде бы случайно. Невысокие четырех-пяти этажные дома с черепичными крышами скрывались в тени старых кленов, высаженных много лет назад вдоль тротуаров. Вечерами здесь загорались гирлянды неярких разноцветных лампочек и хозяева семейных кафе, расположенных в первых этажах соседних домов, выносили и, вежливо кланяясь друг другу, расставляли на маленьких, застеленных кремовыми скатертями, столиках, фонарики с тонкими ароматными свечами.

Улица носила скучноватое название Тенистая и была прибежищем состоятельных пожилых пар – медленно гулявших теплыми вечерами по булыжному тротуару или сидевших за столиками кафе с обязательной городской газетой и такой же обязательной болонкой у ног.

Кинби стеснялся появляться в этом мещанском раю, ему было неловко оттого, что именно эти кафе, эти клены и эти чистенькие домики с квартирами в кружевных занавесках, он любил.

Перевалило за полночь. Последние пары неторопливо шаркали по направлению к подъездам с гранитными ступеньками и ажурными чугунными перилами.

По привычке Кинби выбрал столик рядом со стеной, сбоку от входа в кафе. Сел так, чтобы видеть улицу и подъезды, располагавшиеся по бокам от входа в кафе. Откинувшись на спинку плетеного стула, позволил себе на несколько минут расслабиться. Шелестели пыльные листья, маслянистая темнота перекатывалась там, за кленами и светлячками-лампочками. Тихо журчал фонтан в виде изогнувшего спину дельфина, изливая прозрачную струю в мраморный бассейн. Фонтанчик этот с незапамятных времен возвышался перед домом, точно в центре площадки, на которую выставляли столики кафе. Он был еще одной причиной, по которой Кинби любил здесь бывать.

Молчаливый хозяин кафе принес чашку крепчайшего кофе, коротко улыбнулся в ответ на благодарный кивок Кинби, и с тихим треньканьем медного звонка, возвещавшего о посетителях, исчез за стеклянной дверью в зал, пустой по ночному времени и духоте.

Высокая нелепая, шатающийся, словно угловатая марионетка с оборванными нитями, фигура, вывалившаяся из темноты, была столь неуместна на этой улице, что Кинби не сразу понял, кто это.

На подламывающихся ногах к столику брел Сольменус.

Кинби вскочил, откидывая стул. В левой руке сам собой оказался кольт, молчаливый, выжидающий, готовый в любой момент разразиться злым смертоносным рявканьем.

Время стало очень-очень медленным. Кинби прорывался через горячий, пахнущий городской зеленью, прохладной водой и разогретыми стенами, воздух, словно через густое колышущееся желе.

Мир обрел почти нестерпимую четкость и яркость.

Вот у Сольменуса подвернулась нога, и он, нескладно махнув руками, упал на одно колено.

Поднял голову, в глазах прозрачное спокойствие нечеловеческой боли, из уголков рта течет темное.

Пытается подняться, тени под деревьями густеют, в свет фонарей вываливаются невысокие торопливые фигуры. К Сольменусу бегут люди в темных костюмах.

Кинби видит пистолеты в вытянутых руках.

Сольменус все пытается встать.

В правой руке Кинби уже нетерпеливо ждет своей партии второй кольт.

Начинается джаз.

Кольты одновременно грохочут, Кинби видит, как, красиво кувыркаясь в воздухе, вылетают гильзы, и двоих в темном бросает на мостовую.

Тявкают ответные выстрелы. Мимо. Противно визжит срикошетившая пуля, звенит стекло.

В два прыжка Кинби оказывается рядом с Сольменусом, взваливает его на плечо и бросается под прикрытие фонтана.

Сольменус дышит глубоко и редко. Нестерпимо пахнет карамелью. Кинби кладет легкое костистое тело под прикрытие мраморной стенки бассейна. Успокаивающе шепчет струя фонтана и Кинби подавляет приступ смеха.

Оглядывается по сторонам. Хозяин кафе, опуская жалюзи, сосредоточенно вертит металлический штырь, поглядывая на распростертое у фонтана тело, и Кинби пронизывает мгновенное, как ночная холодная дрожь, понимание – он больше никогда не придет на эту улицу и не сможет заказать кофе в этом уютном кафе.

Все это занимает не более нескольких секунд – время Кинби продолжает тянуться, густым темным медом перетекая в жаркой ночи.

Глянул на Сольменуса – тот дышит плохо, изо рта продолжает толчками течь темная, неправильно пахнущая, не вызывающая никаких ощущений, кровь. Но пока дышит. Прозрачные глаза поймали взгляд Кинби, ангел слабо кивнул, мол, да, жив я.

Подняв пистолеты на уровень плеч стволами вверх, Кинби быстро выглянул из-за фонтана. Убийцы осторожно приближались, заметив движение, кто-то из них тут же послал пулю в сторону фонтана.

Отпрянув, Кинби сильно оттолкнулся, взлетев над фонтаном.

Этого нападавшие не ожидали. Оттолкнувшись от спины равнодушного дельфина, Кинби перемахнул на другую сторону двора, приземлившись перед нападающими. Выстрел в упор уничтожил грудную клетку ближайшей цели. Мертвец еще не успел упасть, как Кинби перенес огонь на остальных.

В середине двора ненадолго открыл гостеприимные двери огненный ад.

Потом Кинби посчитал. Нападавших было пятеро. Все в одинаковых темных костюмах, чисто выбритые и очень неприметные.

Но это было потом, а сейчас его кольты отнимали жизни.

Звякнула, упав на камни двора, последняя гильза и в мир вернулась тишина. Остро пахло порохом и кровью. Мертвой, невкусной.

Вернув кольты в кобуры, Кинби бросился к Сольменусу.

Тот дышал совсем редко, из глаз ушла боль, осталось лишь недоумение.

Кинби нагнулся над ангелом. С неожиданной силой Сольменус схватил Кинби за отворот куртки, притянул к себе:

– Слушай… Там, где я жил… Дом. Зеленый. Два этажа. На востоке. Он почти в Дымке, потому и не гоняли. Эти не нашли. А тебе отдам. Чикарро. Он тоже знал. Видимо сказал. Ты найди. Ты почувствуешь. Ты проклятый, ты почувствуешь. Хранитель, он не знал. А я зна-а-ал. Ангельскую Звезду, ее перебороть можно. В коробке лежит. В коробке…

Глаза Сольменуса закатились, и он умер.

Аккуратно отцепив руку мертвого ангела от своей куртки, Кинби положил ее ему на грудь. Встал. Долго стоял, глядя в спокойное лицо Сольменуса.

Первый раз он видел, как умирает ангел.

***

На парапете, ограждающем крышу одного из самых высоких небоскребов города – башню Алмазная Пирамида, созданную техножрецами Лантоя, стоит худощавая фигура. Лицо скрыто в тени полей мягкой серой шляпы, лишь изредка, когда стоящий затягивается сигаретой, мелькают жесткие сухие черты – тонкий нос, бледные губы, острый подбородок.

Ухоженная бледная рука роняет окурок.

Кинби смотрит, как исчезает далеко внизу маленький беспомощный огонек, заканчивая свое путешествие кляксой разлетающихся искр.

Где-то там внизу упаковывают в грязно-зеленый мешок тело Сольменуса и дежурный некромант разводит руками в ответ на молчаливый вопрос эксперта – нет, ничего тут не найдешь, нет следов.

Ангелы умирают не так, как люди или храты.

Кинби сам это видел.

Полукольцо Дымки, охватывающее Город, шевелится, извивается, перекатывается, словно жгут мерзких скользких щупалец. Дома на границе с Дымкой смотрят бессмысленными провалами окон, пустых, словно глаза идиотов, и страшных, как взгляд в спину из темноты.

Щупальца Дымки гладят пустые глазницы, шарят в домах, текут по улицам и возвращаются обратно.

Там – внутри, в Дымке, улицы, полные серого тумана, крадущего цвета, звуки и мысли, полные ужаса и размытых силуэтов, которые невозможно увидеть, можно лишь почувствовать, как они стоят на перекрестках, около подъездов, на ступенях домов, и смотрят тебе вслед. Терпеливо, неподвижно, равнодушно…

Дымка появилась вместе с Воцарившимися… Но Кинби казалось, что даже боги до конца не знают, что же такое проникло в этот мир, для чего они открыли дверь?

Юг. Предгорья Террета

Водопад был прекрасен.

Он пленял негромкой ясностью и простотой. В нем не ощущалось мощи гигантских водопадов Нигры, или холодной прозрачной льдистости горных потоков, извергавшихся из-за белых облаков высоко в горах, хлестко разбиваясь в кипящую пену, бурлящую меж темных влажных скал.

Легкий, словно тончайший занавес, он дарил ощущение покоя и полной умиротворенности.

Человек любовался прозрачной, словно сотканной из лунного света и блеска клинка, завесой воды, изящно падавшей в чашу небольшого озера, укрытого от посторонних глаз стеной узловатых деревьев, чья листва пламенела холодным осенним огнем.

Простое тихое спокойствие пейзажа наполняло душу чистым восторгом созерцания. Ему было позволено видеть суть гармонии этой картины, и человек был счастлив. Он был счастлив от самого сознания того, что ему дано видеть и понимать красоту мира.

И нести в мир красоту.

Невысокий человек с изящной фигурой балетного танцора сделал почти незаметный текучий шаг вперед и коснулся холста кончиком кисти.

Отступил на шаг, склонил голову, всматриваясь в этюд. Да, вот он – завершающий штрих.

Оторвав взгляд от мольберта, художник окинул взглядом окружающее великолепие, улыбнулся легкой жизнерадостной улыбкой и принялся укладывать кисти, аккуратно вытирая их мягкой тряпицей, методично закручивать колпачки тюбиков с краской.

Собрав мольберт, повесил тяжелый ящик на плечо и неторопливо направился вниз, к мелькавшей в прогалинах между деревьями, ленте шоссе.

Неприметный внедорожник сыто заурчал и покатил к тонущему в дождливой серости далекому городу на берегу теплого и серого, будто свежий труп, океана. По мере приближения асфальт темнел, придорожные канавы заполняла тухлая, полная нездоровой живности, стоячая вода. Пришлось включить дворники и сбросить скорость. Все это художник делал автоматически, за много лет привыкнув и к бесконечным дождям и к затхлой влажности, полной тяжелых ароматов мясистых бледных цветов и разлагающихся растений, и к расползающимся вдоль шоссе джунглям.

Свернув в переулок, вдоль которого тянулись добротные каменные заборы со столбами, украшенными скульптурами водяных змеев, он доехал до выкрашенных коричневой краской ворот, нажал кнопку на брелоке. Дождавшись, когда поднимется, образуя крытый въезд, стальное полотнище ворот, загнал джип во вместительный гараж под домом.

Заглушив двигатель, посидел несколько минут, слушая окружающее пространство. Дом дышал привычной сонной пустотой, тихонько пощелкивал остывающий двигатель, на пределе слышимости скрипнуло, вставая в паз, полотнище ворот.

Неторопливо выйдя из машины, вытащил мольберт, прислонил к заднему колесу. Поставил машину на сигнализацию, подошел к закрытым воротам, открыл неприметный щиток, ввел код, отключающий блокировку дома.

Весь второй этаж занимал огромный зал, превращенный в мастерскую. Развешанные на стенах, установленные на подрамниках, просто прислоненные к стенам и делившим зал на три части, колоннам, стояли холсты в простых строгих рамках, этюды, наброски.

Один из углов занимал массивный стол, устланный карандашными набросками, они же, пришпиленные к дереву тонкими булавками, заполняли висевшую возле стола доску.

В противоположном от входа углу располагалась барная стойка, за ней пряталась в тенях панель большого холодильника и мойка с раковиной из нержавеющей стали. Над ней, в небольшой сушилке, стоял одинокий бокал тонкого стекла и огромная фаянсовая кружка.

Прислонив около лестницы мольберт, Обойдя стойку, художник открыл холодильник, достал широкую плоскую бутылку. Задумчиво покрутил в руках.

Да, пожалуй, то, что сейчас нужно. Прекрасное вино из ледниковых ягод.

Густая белая жидкость, поблескивающая прозрачными льдистыми кристалликами, потекла в бокал.

Посмотрев на телефон, художник увидел мерцающий огонек автоответчика. Тронул клавишу. Тишину заполнило шипение, затем звонивший вежливо кашлянул и заговорил:

– Уважаемый Тишиг, вас беспокоит Шенеге, недостойный проситель, осмеливающийся украсть у вас несколько минут драгоценного времени. Не соблаговолите ли вы принять меня в эту среду в час вечерних теней?

Помолчав, звонивший добавил:

– Я буду с нетерпением ожидать вашего ответа, уважаемый Тишиг…

Сняв трубку, Тишиг несколько раз ткнул пальцем в кнопки, дождался ответа и произнес два слова:

– Я согласен.

После чего снова погрузился в созерцательную неподвижность.

Неторопливо допил вино, отрешенно наблюдая, как густеют вечерние тени, заполняя пространство, растворяя дом, шорох дождя, тишину комнат.

Дождавшись, когда тени перерастут в густую тьму, бесшумно пересек зал, отодвинул одну из стенных панелей, оказавшуюся входом в небольшую аккуратную спальню, разделся и улегся в кровать. Поворочался, натягивая на себя уютное стеганое одеяло, закутался так, что из одеяльного кокона торчал только кончик носа, закрыл глаза и моментально заснул крепким глубоким сном.

Утро Тишиг начал, как обычно, с зарядки и тренировки. Затем посвятил два часа глубокой медитации, моментально погрузившись в состояние созерцательного текучего отрешения от мира и столь же стремительно вернувшись в мир и тело.

Именно эта его способность, отточенная десятилетиями жестоких тренировок и глубочайшего сосредоточения, вызывавшего поначалу у Тишига крики ужаса и ночные кошмары, позволила ему стать Художником – идеальным творением, превзошедшим самые смелые ожидания мастеров, поднявшимся на новую, пугающую его создателей, ступень.

Теперь почтенный Шенеге почтительно просил его об аудиенциях и смотрел с затаенным страхом на того, кто родился из теней тренировочных залов и камер абсолютной отрешенности. Из дождевых струй, брызг крови, слетающих с клинка и тихого шипения жертв, удушаемых шелковым парадным галстуком.

Как только серый дождливый день стал темнеть, Тишиг достал из сушилки бокал, второй вытащил из маленького изящного шкафчика, притулившегося рядом с барной стойкой, из холодильника извлек бутылку вина.

Когда он заканчивал разливать вино по бокалам, с лестницы донеслось вежливое покашливание.

Шенеге, в классическом корпоративном черном костюме и безукоризненно белой рубашке с черным галстуком, застыл на верхней ступеньке, согнувшись в вежливом поклоне.

Художник с удовлетворением отметил, что поклон выражает уважение равного к равному, но обладающему бОльшим опытом.

Протягивая гостю бокал, Тишиг вежливо поклонился, выражая почтение равного к равному:

– Благодарю за визит, почтенный. Вы оказываете мне великую честь.

Приняв бокал, Шенеге прошел к высоким стульям, стоявшим возле стойки. Со вздохом сел, поерзал, устраиваясь поудобнее.

Тишиг ждал, мелкими глотками попивая вино. Поставив бокал, Шенеге полез во внутренний карман, достал несколько фотографий и инфокристалл. Пододвинул глянцевые прямоугольники к Тишигу.

– Вы знаете сколь глубоко наше почтение к вам, Мастер Тени. Вы знаете, насколько редко мы осмеливаемся прерывать ваше созерцание…

Тишиг вежливо молчал.

Орден-корпорация, создающая, помимо другой продукции, «призраков», одним из которых когда-то был и он, действительно крайне редко обращалась к его услугам, предпочитая незаметно наблюдать за своим величайшим достижением.

Тишиг, конечно же, об этом знал, но не имел ничего против. Собственно, ему было абсолютно все равно – интересы и стремления давно вышли за пределы, понятные Шенеге и другим директорам-монахам.

Впрочем, иногда им удавалось заинтересовать Тишига, и тогда он скользил по городским улицам, тихий и неприметный, словно водяной змей, которого жертва замечает только после того, как яд смертельного поцелуя начнет распространяться, замедляя движения, погружая в блаженное оцепенение.

Со снимков смотрел хорошо одетый сухощавый мужчина с тонкими, словно вырезанными стремительным росчерком лезвия, чертами лица. Тишиг обратил внимание на прозрачную бледность кожи:

– Он из Детей Ночи, – фраза была не вопросом, а утверждением. В голосе чувствовался оттенок радостного любопытства.

Еще никогда Тишигу не доводилось работать со столь интересным материалом. Создать картину последних мгновений существования того, кого уже касалась рука величайшего мастера – Смерти. Перспектива была волнующей.

– Это существо уничтожило несколько прекрасных образцов нашей продукции, – заговорил Шенеге, – что подрывает нашу репутацию. Мы были бы весьма признательны, уважаемый Тишиг, если бы вы занялись восстановлением нашей репутации и закончили выполнение контракта.

Тишиг задумчиво поглаживал глянцевую бумагу, стараясь уловить взгляд, прячущихся в глубокой тени, глаз того, за чью судьбу он теперь отвечал.

Не отвечая, вставил в считыватель инфокристалл.

– Это снял наблюдатель нашего делового партнера – пояснил Шенеге.

Запись была нечеткой, дело происходило ночью, но Тишигу было довольно и этого. С восхищением смотрел он на стремительные отточенные движения Кинби, отбивавшего нападение. Какая воля! Сколько прекрасной энергии, которая послужит основой для великолепного полотна.

Действия Марты его не заинтересовали. Хотя после своего выстрела она тоже попадала в контракт Тишига, но творческого интереса не представляла.