355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Максим Кравчинский » Музыкальные диверсанты » Текст книги (страница 8)
Музыкальные диверсанты
  • Текст добавлен: 29 апреля 2017, 01:00

Текст книги "Музыкальные диверсанты"


Автор книги: Максим Кравчинский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 8. Меломаны – пятая колонна

«Здесь под небом чужим я как гость нежеланный

Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.

Сердцу больно в груди видеть птиц караваны,

В дорогие края провожаю их я…»

«Журавли», одна из самых популярных песен на «ребрах»

Творческие «находки» Саши Шевченко – фон Штольберга и его коллег стали фундаментом, на котором советская цензура возводила все более строгие запреты на пути всех эмигрантских изданий. Какой смысл было разбираться, кто из них поет народные песни, кто репертуар советских композиторов, а кто антисоветчину? Война сделала мир контрастным, и то, на что власть раньше закрывала глаза, стало невозможным в мирное время. Слишком свежи были в памяти истории с Лещенко, Морфесси, Блюменталь-Тамариным и другими деятелями эмиграции. Расскажу несколько эпизодов, Связанных с таким изменением настроений в обществе.


Меломаны сороковых годов слушают патефон

Увлечение песнями «белогвардейца» Лещенко, «кабацкими» стихами Есенина и даже песнями уже бывшего эмигранта Вертинского в сороковых часто становилось обвинением и причиной репрессий, как случилось, например, со знаменитым золотодобытчиком Вадимом Тумановым [18]. Об этом он пишет в книге «Все потерять и вновь начать с мечты».

Подравшись с сослуживцем на корабле, Вадим Иванович получил в итоге срок не за хулиганство, а по страшной 58-й статье пп. 6, 8, Ю (шпионаж, террор, антисоветская агитация и пропаганда). Виной всему полученные незадолго до инцидента от капитана судна, на котором он служил, книги и диски.

«…Веселовский попросил меня прийти к нему в каюту, – вспоминал В. И. Туманов.

– Я знаю, ты любишь Есенина, Вертинского, Лещенко… Я тоже их люблю, они всегда со мной. Сорок пластинок Вертинского и Лещенко обошли со мной полсвета. Теперь не знаю, как все сложится, а пластинки не должны пропасть. Возьми их себе.

Вынося из капитанской каюты коробку с пластинками, я был самым счастливым человеком. Откуда мне было знать, что не пройдет и полу-года, как следователь водного отдела МТБ во Владивостоке, найдя при обыске эти пластинки и не добившись от меня, откуда они, использует их как свидетельство моих антисоветских настроений».

Следующие удивительные истории поведал в своих замечательных книжках о «Тайнах уставшего города» мастер детектива Эдуард Хруцкий. [19]

Дело происходит в послевоенной Москве.

«Вечерами на затоптанном пятачке они танцевали под привезенные из далекой Европы мелодии… Таниуя под лихой ‘Чубчик”, вспоминали набережные Дуная и узкие улочки Кракова. Но однажды “Чубчик” перестал звучать в нашем дворе.

Много позже Воля Смирнов, ставший известным московским адвокатом, рассказал мне, что как-то вечером к нему пришли трое. Они достали красные книжечки с золотым тиснением трех букв “МТБ”.

– Слушай, парень, – сказал старший, – ты фронтовик, у тебя пять орденов, поэтому мы пришли к тебе, а не выдернули к нам. Кончай антисоветскую агитацию.

– Какую? – страшно удивился Воля.

– Лещенко перестань крутить, белогвардейца и фашистского прихвостня.

– Так я не знал! – Воля Смирнов немедленно понял, сколько лет можно получить по любому пункту предъявленного обвинения.

– Я тоже когда-то не знал, – миролюбиво сказал старший, – а потом мне старшие товарищи разъяснили. Сдай антисоветчину.

Воля достал из шкафа пять пластинок Лещенко.

– Пошли на лестницу, только молоток возьми.

Они вышли на площадку, и старший молотком расколол пять черных дисков.

– Это чтобы ты не думал, Смирнов, что мы их себе забираем. Не был бы ты фронтовиком, поговорили бы по-другому…»

Здесь еще, можно сказать, парень легко отделался. Нашли бы у него «Чубчик» Лещенко (или, не дай бог, Шевченко) в годы войны, неизвестно, чем бы все закончилось.

Вот выдержка из приговора суда по Татарской АССР осени 1941 года: «…пел песни к/p, клеветнического содержания. Приговор – ВМН».

Три безликие буквы расшифровываются просто: высшая мера наказания… расстрел.

После таких фактов воспоминания Хруцкого уже не кажутся мне надуманными. Вот еще один «протокол» эпохи из книги писателя:

«..Леню Калмыкова разбирали на комсомольском собрании института. Обвинение выдвинули тяжелое: пропаганду чуждой идеологии. Главным козырем обвинения были танго Лещенко. Мол, Леня собирает у себя московских стиляг и они слушают запрещенные песни певца, арестованного нашими органами как фашистского пособника и шпиона. Комсомольский вождь потребовал у Лени назвать фамилии тех, кто вместе с ним слушал певца-шпиона, и покаяться перед комсомолом. Леня отказался. За то, что он не разоружился перед комсомолом и не назвал имена пособников, Калмыкова исключили из комсомола и отчислили из института. В те годы это было равно гражданской смерти. Следующим действием, видимо, должен был стать арест и привоз на Лубянку. В тот же день прилетел Ленин отец, он уж точно знал, чем может окончиться для сына безобидное увлечение песнями Лещенко. Он забрал Леньку с собой, оформив техником в геологоразведочную партию. Я забыл сказать о главном. В комнате Лени висел портрет Петра Лещенко, переснятый с пакета пластинки. И это поставили ему в вину. В те годы на стенах должны были висеть только изображения обожествляемых вождей».


Пластинки Александра Вертинского, Петра Лещенко и других певцов-тигрантов попадали в СССР контрабандой

И на десерт моя любимая байка от Эдуарда Анатольевича, которая в полной мере передает и настроение тех лет, и то, кем был для наших бабушек и дедушек артист.

В 1952 году была ограблена дача одного генерала, заместителя самого Деканозова, который руководил Счавным управлением советских имуществ заграницей. Налетчики вывезли несколько машин с «нажитым непосильным трудом» барахлом. Дело было на особом контроле у министра МГБ, и заняться им поручили опытному сыщику из МУРа Игорю Скорину. С первой трудностью он столкнулся, составляя протокол.

«Генеральша точно не помнила, сколько добра было на даче. Но кое-что она все-таки описала. <…> Две вещи заинтересовали Скорина. Инкрустированный серебряный браунинг калибра 4,25 и привезенное в подарок сыну и спрятанное до его дня рождения полное собрание пластинок Петра Лещенко в четырех специальных чемоданчиках красной кожи с металлическими буквами “Беллаккорд”. Это уже была достаточно редкая по тем дням зацепка. Как известно, преступления раскрываются не при помощи дедукции и осмотра следов через лупу.

…Агент рассказал оперу, что весь цвет блатной Москвы собирается в Зоологическом переулке на блатхате, которую держит Валентина Цыганкова по кличке Валька Акула. Приходят серьезные московские воры не просто выпить, а послушать пластинки Пети Лещенко, которые Акуле подарил ее хахаль. На следующей встрече агент поведал, цто пластинки хранятся в чемоданчиках красной кожи, с золотыми иностранными буквами на крышках. Кроме того, он выяснил, что новый любовник Вальки – залетный, с Украины, и вместе с пластинками он подарил ей маленькую волыну, всю в серебре, а на рукоятке пластины из слоновой кости. Квартиру Цыганковой взяли под наблюдение…

Ну а дальше все было как обычно. Отработали объект. Выяснили, сколько народу в доме, и ночью захватили всех без единого выстрела. Скорин рассказывал, что больше всего грозный генерал радовался возвращенным пластинкам, которые обещал сыну, и просил в протоколах не упоминать имени певца: как-никак, а вражеский шпион…»

Отношение к Лещенко оставалось настороженным и после смерти Иосифа Сталина.

Случайно встреченная мною на книжной выставке Елена Евгеньевна Егорова, чей отец в 1957 году принимал участие в строительстве советского выставочного павильона в Брюсселе для выставки «Экспо-58», вспоминала:

«Из Бельгии домой в Москву мы возвращались поездом. Помню, как на границе Чехословакии и СССР заглянувший в купе таможенник задал конкретный вопрос: “Пластинки Лещенко везете?”

Отец обожал его песни и, как только мы приехали в Бельгию, сразу приобрел несколько его дисков производства фирмы “Коламбиа”. Мне было тогда лет девять, и я очень радовалась, когда родители заводили патефон и Петр Лещенко своим медовым голосом начинал петь: “Моя Марусечка…”Я сразу же пускалась в пляс.

И вот таможенник интересуется строгим голосом, везем ли мы его пластинки.

Папа с мамой в один голос отвечают: “Не-е-ет!”

И тут я, дремавшая все это время на верхней полке, свешиваюсь и чуть не плача кричу: “Как нет? А где же они?!”

…Немая сцена.

Родители не предупредили меня, что Лещенко запрещенный певец, и я с детской непосредственностью чуть не подвела всех под монастырь.

Эта пластинка «на ребрах» Петра Лещенко изготовлена легендарной подпольной студией Б. Тайгина, Р. Богословского и Е. Санькова «Золотая собака» в Ленинграде в начале 1950-х годов


Таможенник, естественно, напрягся. Тогда отец и мама принялись уверять его, что пластинки конечно, были, но они как законопослушные советские граждане оставили их в Брюсселе. Не знаю уж как, но таможенник поверил, не стал нас тщательно досматривать, и пластинки мы все-таки провезли».


Русский самородок, поэт, издатель Борис Иванович Тайгин (Павлинов, 1928–2008). Первые шаги на поприще подпольной звукозаписи уже приносят свои плоды – одет как настоящий франт. Ленинград, 1949

А теперь перенесемся в самое начало пятидесятых годов.

Отгремела война, и победители стали возвращаться домой. Из поверженной Германии везли заслуженные трофеи. Крупные чины отправляли вагоны с картинами, сервизами, хрусталем и даже автомобилями «хорьх» или «мерседес». Средний офицерский состав тащил на себе чемоданы с коврами, часами и пластинками. Добычей рядовых становились вещицы поскромнее. Те, кто жил рядом с железной дорогой, имел возможность приобретать прямо с «колес» велосипеды, фотоаппараты и прочий дефицит.

Наряду с предметами быта, недоступными простым советским гражданам, наши смекалистые умельцы обращали свой взор на новинки западной техники.

Так в Союз попадали огромные пишущие машинки «ундервуд», аккуратные патефончики «Электрола» и аппараты фирмы «Телефункен». предназначенные (о, чудо!) для копирования граммофонных пластинок.

Во время войны, как и во времена Наполеона, наши граждане имели возможность увидеть жизнь совсем другую и теперь испытывали настоящий культурный голод. И вскоре нашлись Кулибины, готовые его удовлетворить.

Как ни боялись Сталина, как ни трепетали граждане Страны Советов от одного лишь взмаха руки тирана, но углядеть за каждым стареющему диктатору становилось все сложнее. Уже в середине сороковых по всей стране создаются целые синдикаты по изготовлению и продаже «запрещенных» песен на самодельных пластинках.

Начиналась эра музыки на «ребрах»!

Очевидец и непосредственный участник событий ленинградский поэт Борис Иванович Тайгин рассказывал, как вместе с друзьями, талантливым инженером-самоучкой Русланом Богословским и фотографом Евгением Саньковым, создали подпольную студию звукозаписи «Золотая собака», где изготавливались с целью сбыта пластинки «на ребрах» с записью песен эмигрантов, раннего Утесова, Вадима Козина и популярных западных ансамблей.


Борис Тайгин в образе «монаха». После освобождения из лагеря ему захотелось радикально сменить имидж и отрастить длинные волосы. Ленинград, 1953


Аппарат для производства пластинок «на ребрах». Из архива Бориса Тайгина


Еще одна пластинка студии «Золотая собака». На ней уже не один, а пять треков: «Пещерное танго», «Избушка», «Физики», «3/к Васильев и Петров», «Жил я в шумном городе Одесса»

Компаньоны постоянно совершенствовали свою продукцию и расширяли рынки сбыта. Но в соответствующих органах за ними, как оказалось, давно наблюдали.

«…заканчивался 1950 год. Приближался ноябрьский коммунистический праздник. И вот 5 ноября – с раннего утра и до позднего вечера – по всему городу пошли повальные аресты всех тех; кто так или иначе был причастен к изготовлению или сбыту "музыки на ребрах”. Были заполнены буквально все кабинеты ОБХСС на Дворцовой площади, куда свозили всех арестованных, а также конфискованные звукозаписывающие аппараты, пленки, зарубежные пластинки-оригиналы и все прочие атрибуты! Арестовано в этот черный день было, говорят, человек шестьдесят. <…>Все арестованные были разделены на отдельные группы. Спустя одиннадцать месяцев нахождения под следствием нас троих – Руслана Богословского, Евгения Санькова и меня – объединили в группу и судили одновременно, в сентябре 1951 года. В одном из пунктов обвинительного заключения мне инкриминировалось “изготовление и распространение граммофонных пластинок на рентгенпленке с записями белоэмигрантского Репертуара, а также сочинение и исполнение песен, с записью их па пластинки, хулигансковоровского репертуара в виде блатных песенок”. Сегодня такое обвинение я бы посчитал смехотворно-издевательским кощунственным и не стоящим выеденного яйца. Но, увы, пятилетний срок мне все-таки был присужден», – вздыхал полвека спустя Борис Иванович.


Энтузиаст звукозаписи, талантливый инженер-самоучка Руслан Боголословский

Поразительно, но, освободившись, «пайщики-концессионеры» вновь принимались за старое, всякий раз улучшая свою продукцию все больше и больше. После второго срока Богословский, умудрившись раздобыть в лагере специальную литературу, сумел собрать аппарат для изготовления матриц и специальный пресс с подогревом. Теперь, вставив в агрегат любую фабричную пластинку, вы пять минут спустя получали ничем не отличающийся от фирменного диск с записью Лещенко, Морфесси или буги-вуги.

Саньков научился изготавливать фирменные этикетки-«яблоки», а впоследствии и конверты. По словам очевидцев, отличить копию от оригинала было невозможно.

В качестве сырья использовались самые дешевые диски, которые можно было отыскать в универмагах города. Таковыми оказались записи речей Ленина. Годами они пылились на полках. Если обычная пластинка стоила 2–2,5 рубля, то уцененные – по 20–30 копеек.

Клондайк! Руслан с Борисом поставили дело на широкую ногу, снабжая страждущих практически фирменным товаром. И все было бы хорошо, но бдительные сотрудники Большого Дома заподозрили диверсию. Еще бы, годами речи вождя мирового пролетариата никого не интересовали, и вдруг группа подозрительных молодых людей начинает пачками их скупать. Взяли на заметку, проследили и все поняли.

…Арест, суд, третий срок. Освободившись, друзья оказались в новой эпохе.

Появившиеся магнитофоны похоронили «музыку на ребрах». Но дали виток новой эре.

Джин Сосин в книге «Инакомыслие в СССР» говорит [20]:

«'Народное хозяйство”, официальный советский справочник, не приводит никаких цифр о производстве магнитофонов до 1960 г. В том году было выпущено 128 000 штук. В 1965 г. количество выросло до 453 000 и до 1 064 000 в 1969-м. В 1970 году количество выпущенных аппаратов составляло 1 192 000».

Коммунисты не сразу поняли, какого джинна выпустили из бутылки. С распространением запрещенной литературы (самиздатом) власти активно боролись: для того чтобы скопировать документы на ксероксе, советский человек должен был иметь специальный допуск. Печатная машинка могла сделать только несколько копий под копирку (помните, как V Галича: «“Эрика” берет четыре копии»!)· Это было долго и непродуктивно.


Освободившисъ после третьего срока, Руслан Богословский оказался в новой эпохе: на смену музыки на «ребрах» пришли магнитофоны. Началась эра магнитиздата

Но магнитофоны и пленка продавались в магазинах свободно. А контролировать оборот магнитной ленты было невозможно. Так в обиход вошло понятие «магнитиздат».

«Бытовой магнитофон приобрел совершенно не свойственные ему качества инструмента пропаганды, ставя официальную сферу аудиомира в заведомо проигрышную позицию из-за ее неспособности к адекватному реагированию на новые вызовы времени…»[30]30
  Коляда В. «Есть звуки, их значенье…»


[Закрыть]

В своем самиздатском памфлете «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» Андрей Амальрик [21] описал возникновение «культурной оппозиции» после смерти Сталина в 1953 году и начавшейся хрущевской «оттепели». Он назвал ее «новой силой, независимой от правительства», и добавил:

«Появилось множество молодых поэтов, артистов, музыкантов и шансонье; начали распространяться машинописные журналы, открывались художественные выставки и организовывались песенные фестивали молодежи. Это движение было направлено не против политического режима как такового, тлишь против его культуры, которую сам режим, однако, рассматривал как компонент самого себя».

Но если самиздат и гитарная поэзия стали миной замедленного действия внутри страны, то извне умы и души «гомо советикус» шквальным огнем обстреливались с помощью радиоволн, на которых вещал добрый десяток вражьих голосов, ведущим «солистом» среди которых, являлась, несомненно, «Свобода».

«Те, кто мечтал насыпать побольше соли на хвост советской власти, предпочитали “Свободу”! К тому же “Свободу” больше всего глушили> и, может быть, поэтому еще ее назло хотелось все же поймать», – признавалась писательница Мариэтта Чудакова.

Практически все проекты «музыкальных диверсантов» будут прямо или косвенно связаны с этим, по выражению одиозного генерала Олега Калугина, «гнездом шпионажа».

Глава 9. Борцы за идею

«Бьет светлый час за Русь борьбы последней

Нас не смущает ни свинец, ни сталь.

России зов всё громче, всё победней,

Идем вперёд, нам ничего не жаль…»

Гимн Народно-Трудового Союза, 1934

«А потому, что я сегодня эмигрант…»

Леонид Александрович Пылаев (Павловский, 1916–1992)

Завершение разгрома фашизма в 1945 году означало новую эпоху и в истории эмиграции. Вторая волна не отличалась таким массовым характером, как первая. Не желали возвращаться в СССР военнопленные, перемещенные лица, граждане, угнанные немцами на работы в Германию, а также военные преступники и коллаборационисты, опасавшиеся возмездия. По разным данным, к 1952 г. в Европе насчитывалось около полумиллиона бывших граждан СССР. Еще столько же прибыло в Америку.

При этом «беженцами» одинаково считались и жертвы нацистских режимов, и те, кто сотрудничал с немцами, и те, кто в условиях сталинского тоталитаризма «преследовался вследствие политических убеждений».

Победная эйфория быстро сменилась долголетней холодной войной и первыми бойцами на ее фронтах оказались эмигранты.

Идеологической ядерной бомбой для «дядюшки Джо», как прозвали Сталина союзники, было создание «Голоса Америки» (вещание началось в 1947 году) и радио «Освобождение» (будущей «Свободы»). Впервые позывные станции прозвучали в эфире 1 марта 1953 года. Одним из тех. кто складывал первые кирпичики в фундамент этой исторической организации, был Леонид Александрович Пылаев (Павловский).

Хотя биография этого человека такова, что утверждать наверняка как его звали, когда и где он на самом деле родился и кем все-таки был, невозможно[31]31
  Те, кто захочет разобраться в хитросплетениях биографии этой «железной маски», могут посетить интернет-ресурс историка и поэта из Мюнхена Игоря Петрова http://labas.livejournal.com.


[Закрыть]
.

Якобы за сатирические стихи он еще до войны побывал в ГУЛАГе, а вернувшись и отчаявшись устроиться на работу, исхитрился пробиться на прием к Калинину, который ничем ему не помог, но дал понять, что настойчивость приведет его обратно на нары.

В боях за Москву осенью 1941 года красноармеец Павловский попал в плен, где его завербовали эмиссары генерала Власова.

В романе «Большая svoboda Ивана Д.» экс-сотрудник радиостанции Дмитрий Добродеев [22] не обошел своим внимание колоритную фигуру сослуживца, но его информация, по мнению историков коллаборационизма, не отличается точностью:

«Жизнь этого русского мужика сложилась удачно… В лагере для военнопленных смог выжить, когда все гибли от голода. Наверное, понравился охране игрой на гармошке.

Год спустя Власов посещает лагеря военнопленных. Всех ставят в строй, предлагают служить в РОА. Пылаев не колеблясь выходит из строя. Ему дают немецкую форму, буханку хлеба и банку тушенки.

У Власова он становится членом агитбригады: поет под гармошку, выступает по лагерям. Его любят: он веселый, заводной, хороший собутыльник. Повсюду находит баб и устраивает гульбища. В пригороде Берлина Дабендорфе – главный штаб РОА Здесь он лично играет частушки Власову».

Об одном из своих визитов в лагерь для советских военнопленных Пылаев сочинил заметку для газеты «Новый путь», которая вполне раскрывает сущность автора:

Когда мы подъезжали к лагерю военнопленных… мне казалось, что я встречусь с исхудалыми, изможденными людьми, небритыми и оборванными… Я ехал с затаенным чувством сочувствия этим пленным страдальцам, являющимися моими братьями по крови.

…Стройной шеренгой выстроились военнопленные на казарменном дворе, их 287 человек; они все имеют одинаковое вполне приличное обмундирование. Я хожу по рядам, заглядываю в лица лагерников.

– Знакомых ищете? – спрашивает меня немецкий комендант.

– Нет – откровенно отвечаю я, – ищу замученных, изголодавшихся.

– Тогда напрасно трудитесь, – замечает немец.

И в самом деле, люди выглядят очень хорошо, никаких следов недоедания вы не встретите не на одном лице. Лагерники получают ежедневно 600 грамм хлеба (того же качества, что и для немецких солдат), 60 грамм мяса, 30 грамм сливочного масла и проч. Три новенькие полевые кухни стоят на дворе… Кладовщик-немец с гордостью показывает мне замечательный бетонированный холодильник.

– Здесь никогда не будет портиться мясо, оно будет всегда свежим и вкусным.

…Все население лагеря имеет свое место для спанья, и хотя койки сделаны

по вагонной системе, они являются очень удобными… Есть в лагере своя амбулатория и маленький лазарет, хотя случаи заболевания здесь редки.

Пока мы с комендантом обошли лагерь, на дворе отдыхало лагерное население. Сегодня в гости к военнопленным приехали солдаты взвода восточной пропаганды, они захватили с собой музыкальные инструменты… Звонкие песни, пляски, чтение стихов, сменяли одно другим. Военнопленные веселились… Я смотрел на их здоровые лица, и мои сомнения окончательно исчезли. Эти люди верят в свое будущее, у них хватит сил пережить суровые дни войны и они возвратятся к своим семьям целы и невредимы…

Но скоро сочинителю стало не до творчества. Еще не просохли чернила на Акте о капитуляции Германии, а по Западной Европе заметались смершевцы, возвращая «заблудших овечек» и просто перемещенных лиц в коммунистическое стадо. Из нацистских лагерей многие из них шли прямиком в лагеря советские.

«В мае 1945 (Пылаев) в Праге… В город входит Красная армия, У Ну сельских сходов настоящая бойня. Часть власовцев прорывается к немцам в Баварию. Остальных вывозят на Ольшанское кладбище и там ставят к стенке. Пылаев среди тех, кто вырвался из окружения, он знает, что его ждет в Союзе, – продолжает разговор о Пылаеве Д. Добродеев. – Послевоенная Германия: здесь миллионы перемещенных лиц из СССР. Пылаев подкармливается в разных солдатских комитетах, там, где дают работу. Веселый и артистичный, он может сыграть на гармошке, сплясать гопак, выпить литр водки и написать экспромт· Поэтому ему подкидывают работу НТС и прочие антисоветские организации. Он также кормится от новых хозяев – американцев. Он выступает, агитирует и снова получает пайку. И всюду находит душевных женщин. После войны их много – немки, чешки, мадьярки. Он поселяется во Франкфурте, потом в Дахау под Мюнхеном. Матерый предатель иль бонвиван?

…В 1959 году на съемках фильма “Дорога”[32]32
  Имеется в виду фильм режиссера А. Литвака The Journey («Путешествие»).


[Закрыть]
с Юлам Бриннером он чрезвычайно органичен в роли капитана Дембинского, что было отмечено всеми без исключения. Сосватал его ни съемку
<…> Джордж Бейли, который был консультантом фильма от ЦРУ. На эти деньги Пылаев приобретает кинокамеру, зовет двух проституток с Хан-заштрассе и просит друга Макса заснять на пленку их любовные утехи в гараже.

…Отснятый материал он помещает в надраенную медную коробку и во время пьяных оргий показывает гостям. И двадцать лет спустя, уже постарев, Пылаев ремонтирует пленку и продолжает ее крутить».

*


Юл Бриннер и Леонид Пылаев (справа). Кадр из фильма«Путешествие* («The Journey»), 1958. Реж. А. Литвак

В интернет-энциклопедии «Википедия» в статье о Пылаеве упоминается еще несколько его псевдонимов – Виталий Шамров и Иван Окгя-брев. Последний не вызывает сомнений. Действительно, под именем вымышленного персонажа Ивана Ивановича Окгябрева Пылаев выступал по радио, и об этой его ипостаси мы еще поговорим.

А пока познакомимся поближе с Виталием Шамровым.

В 1943 году (а возможно, и раньше) газета «Новый путь-», издававшаяся в оккупированном Бобруйске, начинает активно знакомить читателей с творчеством некоего Шамрова. Он оказался плодовит. Очерки, стихи, песни, политические сказки и фельетоны… Легче вспомнить, в каком жанре не отметился автор. Более того, вскоре увидел свет его книга стихов. О новинке «молодого и жизнерадостного» бывшего «члена комсомола, энтузиаста строительства социализма, <…> ни за что ни про что попавшего в НКВД», а оттуда «в далекий северный концлагерь на Воркуту», там прозревшего и «вставшего в ряды разрушителей земного ада большевиков», тут же сообщила газета (№ 54 от 01.09.1943).

«С ВИНТОВКОЙ И ПЕСНЕЙ»

…Не каноны довлеют над музой Виталия Шамрова. В своих стихах и песнях – он прежде всего агитатор и агитация его поэзии звучит призывно и действенно, а это, в конце концов, в наше суровое время – самое главное.

…К борьбе за Русь зовет поэт тех, кто еще не нашел в ней своего места, кто еще колеблется. И светлая мечта поэта об этом светлом будущем, и его воля к победе и уверенность в ней звучит из строк его стихотворения «Всегда вперед»…

В своей поэзии поэт не только зовет на борьбу. Едкой политической частушкой он метко поражает врага и умеет развлечь уставшего воина в часы его досуга.

 
За деревней засыхал
Глубокий колодец
Сталин бабский генерал,
Горе полководец.
 

Виталий Шамров молод, и из-за чувства долга перед родиной сквозит и эта молодость и желание посмеяться и посмешить других. Здоровым жизненным оптимизмом веет от его шуток «Случай с женой», «Все девушки хороши», из юморески «Попугай». Стихи и песни Виталия Шамрова читаются и поются, их успели полюбить и поэтому нужно признать своевременным издание сборника «С винтовкой и песней».

Сравнивая авторский стиль Шамрова и его стихотворные рифмы с тем, что в дальнейшем демонстрировал Пылаев, трудно не заметить сходства. А потому практически нет сомнений, что на этот раз Википедия не ошибается и Пылаев-Павловский-Шамров-Окябрев – это одно и то же лицо.

На радио «Освобождение» под псевдонимом Иван Октябрев русский «самородок» начал вести авторскую передачу:

«Я, дорогие друзья, в Советском Союзе по радио никогда не выступал. У нас там простому трудящему по радио говорить не разрешают. Дорогие граждане Советского Союза, дорогие земляки, однополчане! Находясь сейчас за границей, я шлю всем вам пламенный беспартийный привет… Родом я из Горького, так что мои друзья-горьковчане меня знают… Я бы очень хотел, чтобы все советские граждане ко мне сочувствие и внимание имели, потому что ведь я утек не от своего народа и не от своих друзей и боевых товарищей, а только благодаря мудрому издевательству коммунистического режима…».


Л. А. Пылаев в редакции радио «Свобода». Мюнхен, 1980-е

В Германии в 1948–1949 гг. он издавал сатирический журнал «Иван», где печатал антикоммунистическое продолжение «Василия Теркина». Неделями колесил с ансамблем «Калинка» по странам Европы, выступая перед соотечественниками и агитируя их не возвращаться в СССР. Не стоит забывать, что после Великой Отечественной советские «миссионеры» рыскали по всему миру, и где посылами, уговорами, а где обманом, лукавством и даже угрозами принуждали к репатриации.

В небольшой брошюрке «Шесть часов на родине» [23] Леонид Александрович рассказывал об одном из эпизодов культурно-идеологического противостояния:

«Так уж сложилась жизнь политических эмигрантов из Советского Союза, что не в каждой стране имеется возможность часто видеть на сцене исполнителей, говорящих на родном языке. Поэтому было вполне естественным горячее желание бельгийских соотечественников увидеть и послушать артистов-земляков. Нашему приезду были рады… Но вдруг как гром среди ясного неба прозвучала странная и любопытная новость: накануне нашего концерта в Льеже был назначен другой концерт – вечер художественной самодеятельности Союза советских граждан.

Апофеозом его «литературного дара» стало создание поэмы «Москва жидовская».

…Вскоре все выяснилось. История была такова: как известно, в Бельгии оказалось много бывших советских граждан, заброшенных сюда судьбой во время Второй мировой войны. Война окончилась, но бывшие советские граждане, испытавшие на своем горбу сталинский социализм, не возвратились на родину, предпочтя эмигрантскую жизнь коммунистическому “раю”.

…Хрущев и его помощники поняли, что сотни тысяч оставшихся за границей бывших советских граждан сумеют рассказать западному миру о действительном положении трудящихся в Советском Союзе, и принял свои меры. <…> Развернули бешеную кампанию за возвращение на родину. Появилась специальная радиостанция, газета, подпольные “Буревестники”, “Соколы” и пр. Результаты оказались мизерными. Тогда кому-то в Москве пришла в голову новая идея – создать за границей Союз советских граждан… Работники советского консульства в Бельгии <…> решили продемонстрировать “крутой подъем” роста членов Союза советских граждан. С этой целью 6 апреля 1957 года в Льеже, в Доме инвалидов был назначен большой концерт».

Во время концерта, который представлял собой, по словам Пылаева, «скучную художественную самодеятельность», он со своей компанией раздавал в антракте листовки и вел беседы с советскими гражданами. На следующий день состоялся концерт пылаевской «Калинки». Программа была «с перцем». Звучали политические пародийные песенки, сценки из советской действительности, принимавшиеся залом на ура.

 
В Бельгию примчалась телеграмма,
С грустью прочитал ее Семен:
Пишут дядя, тетя, папа, мама,
Чтоб в Алтайский край вернулся он.
«Мы ждем тебя который год».
И отвечает им советский патриот:
«Да, я люблю социализм,
Но мне дороже, мама, собственная жизнь»…
 

Увлекался Леонид Александрович на досуге и переиначиванием известных стихотворений вроде переделки «Стихов о советском паспорте»:

 
Я достаю из широких штанин
Дубликатом тяжелого груза…
Рабом тебя сделали, гражданин
Советского Союза.
 

В Германии в середине 1950-х – конце 1960-х годов Леонид Пылаев совместно с Галиной Рудник (Ручьевой) записал две авторские пластинки. На дебютной «сорокапятке» звучат четыре лирических песенки. Но диск-гигант с веселеньким названием «Мои песенки» был уже не столь безобиден, нет-нет да проскальзывали там выпады против Советов.

Вероятно, творчество Пылаева не получило широкой известности в СССР из-за того, что в то время прессинг властей был очень силен и граждане не рисковали (как это стало происходить в 1970-1980-е годы) провозить антисоветчину через таможню, а тем более тиражировать ее.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю