Текст книги "Слуги зла"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Разумеется, невозможно сравнить Государыню с человеческой женщиной, – думал Инглорион, сжимая кулаки и пытаясь унять нервную дрожь. – Все-таки они – Зло. Они не могут смотреть на чистый Свет. И я не могу тут оставаться, если я не предатель».

– Как этот, не похожа? – спросила Шпилька, мотнув головой в сторону эльфа.

– А разве этот не похож? – Паук осклабился. – Он же совсем как человек. Я его без одежды видел. Он человек на все сто, что бы он там о себе ни вообразил. А тут… даже описать сложно.

– Дива, – вырвалось у Инглориона, и все орки на него посмотрели.

– Дива, – неожиданно кивнул Паук. – Она сидела верхом на белесой твари… но не на лошади, не думайте. Это было не как зверь, а как… как тень зверя в мире теней. Шерсть на нем так колыхалась… туманно… башка – просто голый череп, без зубов, но с глазами, а изо лба росла такая штуковина… Не как рог у коровы, а вроде крученой пики, и тускло блестела. Костяным таким блеском…

«Ничего себе», – пораженно подумал Инглорион, но промолчал.

– А сама… Она была вся закутана в зеленое и серое, но не в ткань, а… – Паук обвел орков взглядом, скинув веревку с пальцев. – Я не сумею описать. Оно дымно так клубилось вокруг, понимаете? А из этого дыма виднелись только голова и руки. Бледные, сероватые… Я голову не рассмотрел особенно, только помню, что глаза у нее были ярко-голубые… цвета неба зимой, в сильный мороз при солнце. Голубые и пустые. И холодные. И огромные. А пальцы длиннющие, сухие, как голая кость, но на самом деле не голая, а… простите, ребята. Совсем я не умею рассказывать. Только смотреть на это было просто жутко…

– Значит, это правда, – не выдержал Инглорион. – Откровенно говоря, я не думал, что это может оказаться правдой. Я разочарован, Паук.

– В лешачке? – спросил Паук, обернувшись к нему.

– В тебе, – сказал Инглорион, чувствуя, как в голос возвращается эльфийская надменность. – Видишь ли, в древних летописях сказано, что рабам Зла не дано видеть Перворожденных в их истинном обличье. Ваша приземленная, низменная природа не позволяет вам проникнуться Светом и Красотой, ваше жалкое сознание оставляет от светлого только страх. Ты видел не Государыню, а собственный ужас перед нею.

Орки переглядывались. Паук усмехнулся.

– Люди толпились вокруг, глядели на эту тварь, как голодные на мясо, но не приближались особенно, – сказал он, глядя на эльфа и перебирая веревочку. – Они были совершенно ошалевшие, понимаешь? Я думаю, они бы друг друга перерезали, захоти она. Только она… ей не это было надо. Она меня не заметила, хотя могла бы, потому что очень занималась людьми. Чарами. Она их… околдовывала, мне кажется. И на меня у нее не хватило сил – слишком вокруг большая толпа была. Там вся уцелевшая армия собралась, и они все просто в истерику впали, в такой идиотский восторг… Они, наверное, совсем по-другому ее видели.

– Разумеется, они видели иначе, – вмешался Инглорион. – Люди несовершенны, но они все же совершеннее вас. Им открыто чуть больше. Они, во всяком случае, не боятся сил Предвечного Добра.

– Да чтоб я сдох! – фыркнул Паук. – То… та дрянь уж точно не была никаким добром!

– Знаешь, Паук, – сказал эльф, – мне тебя почти жаль. Ты не так плох, как мог бы, и ты, я уверен, не виноват в том, что рожден рабом Мрака. Но ты просто не можешь постичь Истины. Владыка Зла заставляет тебя бояться и ненавидеть, когда рядом появляется нечто из Света…

– Ха, – Паук осклабился. – А ты?

– Что – я? – не понял Инглорион.

– Ты, значит, не из Света нечто?

Орки согласно захрюкали. Инглорион негодующе спросил:

– Почему ты так говоришь? Это же нелепо!

– Потому что тебя я мерзкой тварью не вижу. Человек как человек. И запах этот гнусный с тебя смылся.

Вокруг так развеселились, что эльф окончательно вышел из себя.

– Видишь ли, Паук, – отчеканил он ледяным тоном, который почему-то прибавил общей радости, – я, безусловно, не обладаю той силой Истинно Перворожденных, которая присуща Государыне. Меня огорчает то, что порождения Тьмы готовы принять меня чуть ли не за своего, но я с прискорбием сознаю свое несовершенство. Я вижу, что здесь достаточно боятся Света, чтобы…

– Дурак ты, – заявил Паук с некоторой даже грустью. – Поживем, увидим.

Эта грусть эхом отозвалась в душе у Инглориона.

– Я просто хочу вернуться в Пущу, – сказал он, резко снизив тон и глядя ему в лицо. – Отпустите меня, вам это зачтется.

Орки расфыркались, Паук толкнул его в колено, а Клык сказал:

– Не зачтется. Такие, как ты, если у них в руках есть оружие, не разговаривают с аршами. А насчет лешачки… ты – человек, конечно, на тебя вся эта гнусь действует, но я свои выводы сделал.

– Хорошо же, – процедил Инглорион сквозь зубы, в кромешной досаде. – Я надеялся на ваш ум, способный понимать простые слова, и на зачатки доброй воли – и огорчен своей ошибкой. Я пленник, ладно. Я найду возможность вернуться домой, и тогда вы пожалеете о том, что не прислушались ко мне.

Он встал, ушел в тот дальний угол, где проспал предыдущую ночь, и улегся на тюфяк лицом к стене. Видеть и слышать рабов Тьмы больше не было сил. Орки еще болтали, когда Инглорион заснул.

…Эльф не учел одну-единственную вещь. Сны.

Он не думал, что кошмар прошлой ночи может не только повториться, но и прогрессировать. Дикий ужас во сне показался Инглориону сбоем, ошибкой, реакцией светлого на отвратительную обстановку вокруг, но уж не долгой болезнью, которая возвращается снова и снова, как болотная лихорадка у людей. Невозможно. Подло, несправедливо!

Он проснулся в холодном поту, судорожно всхлипывая, и почти обрадовался, увидев, что Паук тоже не спит и сидит рядом. Смешно, но близость орка почему-то эльфа успокаивала. Возможно, дело было в собачьем тепле, которое Паук излучал, а может быть – в странном расположении, похожем на дружеское. Как бы там ни было, от присутствия Паука становилось легче.

Во всяком случае, расхотелось забиться в угол и скулить побитым щенком.

– Сны? – спросил орк так, будто знал.

Инглорион свернулся, как мог, прижав колени к груди и обхватив их руками. «Нет, – думал он, – дело не в Пауке и не в орках из его банды. Дело в Темном Властелине, чье ужасное присутствие ощущается тут всеми нервами, как только разум засыпает и перестает защищаться.

Дело во Тьме. Ведь, если подумать, то, что сейчас вспоминается пестрыми клочьями разрозненных, сбивчивых образов, не так уж и страшно само по себе. Непонятно, почему целиком это вызвало такой чудовищный ужас…»

Цветущая вишня. Белая кипень, молочная пена цветов – сладкий, медовый запах. Стена из старых, теплых, потрескавшихся бревен. Обиженный детский голос: «Мама, почему Дэни не хочет дать мне котенка?!»

Инглорион проглотил неожиданные слезы. Как такая простая картинка может вызывать такую жуткую боль?! Лучше не вспоминать дальше.

Нет, вспомни.

Мама, почему Дэни… Какой прелестный ребенок, госпожа Лисс… Дэни, не дразни меня!.. Ты будешь всегда меня любить? Всегда-всегда?.. Эльф, взгляни на себя!.. Это ваш старшенький, госпожа Лисс?.. Мамочка, скажи Дэни… ЭЛЬФ, ВЗГЛЯНИ НА СЕБЯ! ЭЛЬФ, ВЗГЛЯНИ НА СЕБЯ!.. Ты будешь всегда меня любить?

Инглорион не выдержал – от режущей боли все внутри просто разрывалось на части, он кинулся вниз лицом на тюфяк, пахнущий сеном и лошадью, и разрыдался. Это тоже было неправильно, эльфы не плачут, но Инглорион, совершенно не в состоянии иначе преодолеть боль, задыхался от слез. Перед глазами все стояли те же лица, что и в первом сне, и самое худшее заключалось в том, что Инглорион по-прежнему не мог вспомнить, чьи это лица…

От слез вроде бы стало полегче, но не намного. Вся жизненная сила ушла без остатка, навалилась тошная слабость, а боль в груди была так сильна, что Инглорион едва дышал. «Я сейчас умру, – думал он. – Это нельзя выдержать. Вырвать глаза, сломать спину? Что за смешное дилетантство! Ты ничего не смыслишь в пытках, Паук. Твой господин смыслит больше тебя. Я умру от этой боли и приму смерть как лекарство или облегчение…»

– Хочешь пить? – спросил Паук.

Инглорион тяжело поднял каменные веки и еле разлепил губы:

– Хочу.

Вода. Неистребимый медный привкус. Инглориона замутило, но дышать стало чуть легче.

– Я не могу спать, – сказал он. – Мне снятся ужасные вещи. Владыка Тьмы убьет меня этими снами.

– Ты сражаешься, что ли, во сне? – спросил Паук.

Инглорион усмехнулся, несмотря на слабость и боль:

– Если бы! Все хуже, гораздо хуже… это такая пытка…

– Ты можешь сказать? – спросил Паук.

Инглорион поборол приступ желания держать его за лапу.

– Ко мне прикасалась человеческая женщина, – процедил он с омерзением. – Противная. С рябым каким-то лицом, с бесцветными глазами, рыжая… Прижималась ко мне и спрашивала, всегда ли я буду ее любить… это так отвратительно… Потом какая-то сморщенная карга меня тискала… и слюнявила… Человеческий ребенок верещал, чтобы я отдал ему котенка… А потом я видел себя в Зеркале. В нашем Лунном Зеркале, понимаешь? Только это был не я, а какой-то деревенский вахлак… белобрысый, с дурацкой ухмылочкой…

– Это воспоминания, да? – спросил Паук. – Твои человеческие воспоминания?

Слова воткнулись в грудь, как гвоздь.

– Нет, нет, нет! – крикнул Инглорион, содрогнувшись. – Не может быть! Нет! Как это могло произойти со мной?!

Боль достигла предела. Перед глазами Инглориона расплылся кровавый туман – и лапа орка, протянувшаяся откуда-то издалека, показалась неожиданно надежной, будто эльф снова висел над пропастью, а Паук хотел вытащить его оттуда. На сей раз Инглорион схватился-таки за эту лапу, как за последнюю надежду.

– Это же твоя собственная память, правда, – услышал он далекий голос Паука. – Тебе больно, потому что ты не хочешь это признать.

Эльф ткнулся горящим лбом в широченную зеленую ладонь.

– Не может быть, – прошептал он в последней попытке сбежать от ужаса. – Я… я не мог… я воплощен в Пуще… но я… Паук, это мой, мой котенок! – И ослепительная вспышка боли погасила разум.

В избе полутемно, горит одна-единственная свеча. Длинные тени качаются на бревенчатой стене, а закопченные балки потолка погружены в сумрак. Из темноты цвиркает сверчок, а рядом, под самым ухом, урчит серая кошка. Дэни прижимается щекой к ее пушистому боку и чувствует, как теплое кошачье тельце подрагивает от мурлыкания. Мама в одной длинной рубахе, с распущенной косой, покачивает колыбельку младшей сестры, тихонько напевает: «Люли-люли, летели гули… летели-летели, на люлечку сели…» Слышно, как за стенами воет злой зимний ветер. Громадная зеленоватая луна – фонарь эльфов – висит за окном в пустой темноте. Дэни то ли страшно, то ли грустно – он смотрит на луну, и дух захватывает от какого-то щемящего сердце предчувствия…

Май. Цветут вишни, их лепестки на крыльце похожи на капельки молока. У серой кошки снова народились котята. У них закрыты глаза и опущены вниз треугольнички крохотных ушей, они ползают около кошки и пищат. Дэни и Розмари сидят рядом на корточках и делят котят на будущие времена.

– Когда они прозреют, мой будет рыжий, – говорит Дэни.

– Нетушки, – Розмари трясет головой так, что задевает Дэни по уху взлетевшей льняной косичкой. – Рыженький тут один, я его себе возьму.

– Я же первый сказал! – возмущается Дэни. – И вообще, я старший, и я первый узнал, что кошка окотилась.

– Мама говорила, что сестричке надо уступать!

– Ага, а ты у меня сегодня полпирожка откусила, и я уступил! Хватит уже уступать тебе на сегодня!

– Мама! Мама! А Дэни не хочет мне дать котенка!

– Ябеда! Ябеда!

– Сам жадина!

Подходит мама, она смеется:

– Напрасно вы их разделили. Котят, когда подрастут, возьмет госпожа Эшли, у нее мыши в амбаре завелись.

– Ну-у!!!

– Нет уж, у меня честный дом, а не кошачья ферма.

– Ну вот, так и надо, – говорит Розмари противным голосом. – И пусть у госпожи Эшли живут.

– Вредина, вредина, вредина, мелкая вредина! – кричит Дэни, но ему смешно.

Госпожа Голуб заглядывает через изгородь:

– Ваш младшенький так мил, госпожа Лисс… Беленький, как эльфийское дитя. Девочка тоже, но мальчик – больше. Вы должны быть счастливы…

Мама почему-то темнеет лицом, обрывает:

– Просто мальчишка. И я вбила гвозди в дверные косяки, а над порогом висит подкова.

– Вы необычная женщина, госпожа Лисс.

Мама резко закутывается в шаль:

– Я просто ненавижу такие разговоры. Вероятно, я предубеждена. Но в моем косяке всегда гвозди, а в одежде моих детей всегда стальные булавки. Меня так воспитывали, так собираюсь воспитывать и я.

Дэни слушает и думает об эльфах. Ему страшно и весело.

Дэни вырезает сложный орнамент на оконном наличнике и слушает, как в соседней комнате дядюшка Уилл разговаривает с отцом. Дэни непонятно, доволен Уилл или нет.

– У Дэниэла и получается хорошо, – говорит отец. – Прялка, которую он вырезал для Мэри-Энн, даже мне понравилась. Он аккуратный – вот и отлично, плотник в любой деревне нужен.

– Да, аккуратный, – ворчливо отвечает дядюшка Уилл и шмыгает носом. Почему-то он всегда шмыгает, будто постоянно простужен. – Но Дэни все время где-то витает. Он все время о чем-то думает.

– Все думают, – возражает отец. – Только осиновый чурбан так себе торчит.

– А эти цветочки-лепесточки? – Уилл как-то уж слишком сердито настроен. – Эти финтифлюшки на чем ни попадя? Это как?

– Так мило, – снова возражает отец. – Жене понравилось. И госпожа Твик купила.

– Помяните мое слово, – говорит Уилл и сморкается, надо думать, в громадный ярко-синий платок, который сует в рукав. – Парня такие финтифлюшки до добра не доведут. Вот думает-думает, цветочки-лепесточки режет, с девочками гуляет – да и свихнется. Хорошо, если пить начнет. А если просто – камень на шею, да и..?

– Ну, Уилл, ты загнул! – смеется отец. – С чего бы?

– А с чего парень Смитов в петлю влез? Все думал, все на небо пялился. Нет, чтоб за стадом смотреть – он все облака считает. Вот и досчитался.

– Да Джек Смит просто с придурью был, – теперь и отец, судя по голосу, начал злиться. – Ты что ж, моего Дэни с припадочным Джеком равняешь?

Уилл снова шмыгает носом и говорит мрачно:

– Этот Джек просто мордой не вышел.

А отец режет:

– Знаешь, Дэни всегда носит с собой нож из кованого железа.

Дэни усмехается про себя. Будто он готов на все, чтобы всю оставшуюся жизнь вырезать деревянные вещицы с «цветочками-лепесточками»! Смешно. Неужели Уилл думает, что Дэни это так уж волнует? Нет уж, вырезать тонкий и сложный узор увлекательно, но сколачивать столы, корыта, гробы и прочую низменную утварь не по мне. Да пусть мне только исполнится двадцать, мечтает Дэни. Я тут же найду вербовщика и стану королевским гвардейцем. И начнется настоящая жизнь. С подвигами и походами, чтобы лет через пятнадцать можно было вернуться в деревню офицером, вроде того, остановившегося в трактире – в орденах, с аксельбантом, с седыми кудрями, перехваченными черной лентой, со шрамом на щеке, с великолепно высокомерным видом… Вот тогда девочки будут смотреть совсем по-другому. А ремесло – это так, чтобы не расстраивать отца.

– И не слушай, пожалуйста, дядю Уилла, – говорит Дэни потом. – Я не припадочный, не глазею на облака и не свихнусь. И я ношу нож, – добавляет он на всякий случай, хотя в глубине души не особенно верит в эльфов. Эльфы и король – это ночной шепот с приятелями, мамины сказки, нечто запредельное, ужасно далекое, нереальное.

Реальны живописные гвардейцы, гарцующие на конях по Северному тракту. Все сияет на них, горят бляхи на сбруе, солнце золотит шелковые шнуры, дробится на надраенных пуговицах, заостряет оружие. Эти люди живут с подвигами, вот настоящее – а вовсе не тараканья щель деревушки.

Дэни принимает решение.

Глаза у Кэтрин серо-зеленые, окруженные длиннющими медными ресницами, а личико молочно-белое, в золотых пятнышках веснушек, с крохотным остреньким носиком и маленьким ярким ртом. У нее толстенная коса такого же цвета, как шкурка зимней белки, и Дэни зовет ее Белочкой.

Рыжей Белочкой.

Она такая плотная и быстрая, такая упругая, будто носит тайные пружинки в башмаках, она так крепко шнуруется, что ее грудь кажется твердой, как августовские яблоки. На нее восхитительно приятно смотреть; у Дэни она будит какой-то кошачий охотничий инстинкт – хочется подкараулить и схватить, остановить, поймать, на миг ощутить ее упругую силу… Рискованная игра.

– Дэни, кошки белок не ловят!

– Еще как ловят. Знаешь черно-белого кота дяди Перси? Этого кота зовут Хмырь, и он белок ловит – только так. Ляжет на сук потолще, подкараулит и – хвать!

– Я тебе дам – хвать! Руки убери.

– Да что ты сердишься? Я же так только… показал…

– Знаешь, я сейчас полено возьму потяжелее и тоже покажу!

Дэни смеется, и Кэтрин хихикает. Стоит молочный вечер поздней весны, вокруг черемуховый туман, пахнет тяжело, медово, пряно, от запаха цветов и холодного ветра голова кружится, мысли путаются и горят щеки. Дэни задыхается от ночного меда и от жара собственной крови; он ловит кончик шали Кэтрин, тянет к себе, предлагает с деланой небрежностью:

– Давай играть в пятнашки? И я вожу?

Кэтрин отрицательно мотает головой, продолжая хихикать. Дэни тянет за шаль, тянет, тянет, ловит второй кончик – Кэтрин попалась в шаль, как птичка в сетку птицелова, Дэни подтаскивает ее ближе, шаль выскальзывает, соприкасаются руки…

– Не смей. Не хочу я с тобой водиться. Я же знаю, ты хочешь уйти. Не хочу плакать и ждать, когда ветер переменится!

– Я не уйду. Я передумал, – Дэни говорит совершенно искренне. Что он забыл в этом дурацком городе? На тощих бледных горожанках шикарные платья выглядят, как кавалеристские седла на козах. – Только скажи, я останусь. Я… я… люблю тебя, Белочка…

– О нет! Я знаю, что ты любишь меня сейчас, Дэни. Но потом забудешь.

– Глупости, глупости! Белочка, трусишка…

– Нет, нет. Скажи, ты будешь всегда меня любить? Или только сегодня?

– Всегда, всегда, всегда…

Кэтрин вздыхает, отворачивается – и поцелуй приходится в висок, в то место, где волосы, как теплый атлас. От ее волос пахнет черемухой и корицей. В этот миг Дэни думает, что мир до невозможности прекрасен, ему кажется, что все сбудется, что все загаданное удастся.

Дэни ощущает, как он счастлив.

Мама не любила, когда Дэни уходил в лес. В крайнем случае с ним должна была идти сестра или толпа друзей, но даже если и так, мама все равно смотрела встревоженно, и глаза у нее темнели.

И всегда сама подкалывала Дэни булавку на воротник рубахи. Несмотря на нож в ножнах, несмотря на подкованные сапоги – все равно.

– Мама, ну смешно, – говорит он… собираясь поискать корову тети Бет… в тот раз. – Я как будто уже не ребенок. Думаешь, меня волки съедят или леший утащит?

– Не спорь, Дэниэл, – говорит мама якобы строго. – Можешь считать это блажью старой женщины, которая выжила из ума, но сделай милость, не спорь.

– Да чем я… – начинает он, но мама обрывает:

– Я рассказывала тебе. ОНА подошла к самой околице, когда ты родился.

Ага, ОНА. Королева Маб. С чего бы ей так интересоваться скромной персоной Дэни? И вообще – если все пойдет хорошо, то осенью Дэни женится на Кэтрин. Какой Государыне интерес в женатом парне? Ведь все говорят – эльфов может привлечь только девственность…

– Тимоти пойдет? – спрашивает мама.

Тимоти с утра пошел в соседнее село, чтобы купить и принести поросенка.

– Пойдет, пойдет, – смеется Дэни. Стоит ли беспокоить маму? – Может быть, и Рик пойдет.

– Не сворачивай с тропы. Не вынимай булавку из рубахи.

Дэни смеется, кивает. Розмари выглядывает из-за двери:

– Дэни, возьми меня с собой!

Розмари стала такой забавной… Она похудела и вытянулась, она целыми днями бегает под солнцем, и волосы у нее светлее лица, а нос облупился. Розмари смешная девчонка, но Дэни вдруг понимает, как сестра станет выглядеть взрослой девушкой.

– Пойдем.

– Ну вот еще! – ворчит мама. – Куда это ты, птаха? А тесто?

Розмари хохочет, показывает Дэни ладошки в муке:

– Вечером будут пироги с ревенем и земляникой. Приходи не поздно, пока они теплые…

Дэни кивает, уходит.

В лес ведет широкая тропа, по которой ходят все. Лес поблизости от деревни исхожен тонкими тропками. Тропки, выбитые в папоротнике и хвое, ведут к реке, ведут в дальнее село, где вдова Мерфи сбивает отличное масло, ведут на хутор к дяде Тобиасу… Дэни, кажется, знает их все. Он идет по лесу, просвеченному солнцем, глядя по сторонам, слушает шелест ветра в ветвях и птичье пение… Мало-помалу Дэни забывает о пеструшке тети Бет.

Его ведет лес.

Незабудки у канавы сияют каплями небесной голубизны, курослеп ярок, как золотые монеты, а папоротник так пышен, будто годится на зеленое кружево для барских воротников. Лесной чертог прохладен и высок, над деревьями неторопливо плывут облака, они похожи на густые взбитые сливки. У края тропы цветет земляника, ягоды уже не белеют бочками, они насыщенно алые. Дэни срывает несколько земляничек и нанизывает их на гибкую соломинку, как любила в детстве Розмари. Он стягивает ягоду с соломинки губами, почти слыша голос сестры: «Дэни, а у меня сладкие бусики!»

Лес становится все гуще и прохладней. Пения птиц в чаще почти не слышно, зато высоко в кронах шепчется ветер, кажется, даже можно расслышать его вкрадчивые обещания чего-то… необыкновенного. Дэни верит. Он идет медленнее; ему жарко от частых ударов сердца, он сам не знает, чего ждет, но от предчувствия все его мышцы натянулись струнами. Зеленый лесной запах так влажен и тяжел, что у Дэни кружится голова. Он почти пьян лесным настоем.

И пропускает момент, когда из лесного сумрака величественно выходит серебряный единорог.

Любая лошадь рядом с этим живым совершенством показалась бы неуклюжей клячей. Единорог грациозно парит над травой, еле касаясь ее длинными тонкими ногами, а его грива стекает с шеи до самых копыт зыбкой мерцающей волной. Единорог взнуздан; на нем великолепнейшая упряжь из тонко кованного золота и берилловых звездочек. Под седлом – чепрак, зеленый майской луговой зеленью. В седле – ОНА.

В этот момент Дэни последний раз за бездну лет думает о Кэтрин. О, валары, что такое Кэтрин, бедный деревенский подсолнушек рядом с этой бледной розой, прекрасной, не как женщина даже, а как ранняя заря над спокойной водой – абсолютной, древней, инобытийной красой…

Темно-зеленый бархат и бледно-зеленый шелк ее одеяния выглядят как часть этого леса, живого, влажного, свежего… Тяжелые золотые украшения она несет с королевской гордой силой. Ее косы, ярче золотого венца в звездчатых изумрудах, стелятся так же низко, как грива единорога. Ее тонкая рука небрежно держит повод – и Дэни замечает стеклянную хрупкость нежных пальцев.

Ее лицо благороднейшей лепки – без возраста, на нем нет ничего, что выдало бы ее невообразимую древность. Гладкая нежная кожа – свежее, чем у двухлетней девочки, но громадные всепроницающие очи заглядывают гораздо глубже, чем просто в сердце. Очи – цвета яркого зимнего неба в морозный и солнечный день; когда она смотрит на Дэни, в ее очах тает звездный лед вечности.

Дэни преклоняет колена.

Государыня улыбается; ее улыбка бросает на листву вокруг пляшущие отблески света. У Дэни прерывается дыхание.

– Ты хорошо вооружен, Дэниэл, – говорит Государыня. Голос журчит, как ручей в жаркий день, голос отдается в душе замирающим эхом. – И нож, и булавка из злого железа…

Государыня смеется. Ее смех беззлобно весел, но лицо Дэни вспыхивает жаром стыда. «Злое железо, – думает он, – моя цепь, чтобы я невзначай не сбежал из дому. Клетка, которую сделали для меня отец и мать. Конечно, кормилец, работник, наследник. Не суйся дальше скамеек, гробов и корыт, деревенщина! Так жили твои предки – и тебе не положено ничего другого! Деревенский гусь с подрезанными крыльями не может воспарить соколом – так они думают».

Краснея и пряча глаза, Дэни отцепляет от пояса и швыряет в кусты ножны с ножом, выдергивает из рубахи и отбрасывает булавку. Он чувствует себя, как сорвавшийся с привязи. Он в последний раз за бездну лет думает об отце и матери, думает почти злорадно.

«Я не буду ничьим холуем», – решает он.

– Я ждала тебя восемнадцать лет, Дэни, – говорит Государыня. – Ты родился вместе с рождением звезды. Ты не создан для деревенской мышиной возни. Ты рожден для подвигов, ты должен стать героем.

Дэни смущается до слез, но кивает. Он рожден для подвигов. Он сам чувствовал, он же хотел стать гвардейцем…

– Королевский солдат – почти такая же жалкая участь, как крестьянин, – печально улыбается королева Маб. – Король людей посылает своих воинов на убой ни за что. Скверные слова, вино и грязные женщины будут твоим отдыхом после кровавой свалки, в которой тебе придется убивать таких же бедолаг, как ты сам.

Дэни снова кивает и вздыхает, признавая в этих словах печальную правду. Но ведь другого пути нет?

– Тебе не надо становиться гвардейцем короля людей, Дэни, – говорит королева Маб. – Ты мог бы присягнуть мне. Ты станешь Белым Рыцарем, воином Добра. Твое оружие будет направлено лишь на мерзких тварей, выходцев из Темноты. Твой меч приблизит царство Света в этом мире. Хочешь ли?

Дэни истово кивает. У него нет слов, но он готов пасть перед Государыней ниц. Он, видят валары, бесстрашен, он научится владеть мечом, он станет воином Добра. Он смотрит на Государыню восхищенно и вопросительно.

– Ты отправишься со мной в Пущу, в Эльфийский Край, – говорит королева Маб. – Дитя Света, ты присягнешь своей Государыне и получишь силу Света и вечную юность. В Эльфийском Краю для его жителей нет болезней, грязи, старости, смерти. Когда-нибудь придет день, когда ты и твои товарищи уничтожат все это и в мире людей. Ты готов?

Дэни молча прижимает ладонь к сердцу, ломающему ребра. Государыня протягивает ему свою прекрасную руку, и Дэни понимает, что может ее поцеловать. Он поднимается с травы, не дыша подходит ближе. От Государыни пахнет черемухой и жасмином, от нее пахнет пряным медом цветущих лугов. Дэни кажется, что, прикоснувшись к ее руке губами, он упадет замертво, но он осмеливается. Это все равно, что поцеловать согретый солнцем лесной ветер.

Дэни понимает, что это и есть присяга. Никаких слов не надо. Он больше не чувствует собственного тела. Ноги сами несут его, как во сне. Он идет за единорогом Государыни, как во сне. Деревья расступаются; между ними лежит тропа, густо заросшая папоротником.

Дэни ступает на тропу в Эльфийский Край. Он уже не думает о деревне.

Когда тропу пересекает этот темно-красный, пахнущий ржавчиной поток, по берегам которого порыжела мертвая трава, Дэни испытывает мгновенный ужас. Он поднимает на Государыню потрясенный вопросительный взгляд:

– Это…?

– Ты прав, Дэни, – говорит королева Маб. Дэни слышит в музыке ее голоса тихую печаль. – Это – кровь. Это кровь, пролитая людьми за то, чтобы исполнились их прекраснейшие мечты, пролитая за красоту, добро и справедливость. Это – граница Пущи. Тебе придется ее перейти.

Дэни инстинктивно делает шаг назад и трясет головой. Государыня грустно улыбается.

– Мне жаль, – говорит она, и Дэни содрогается от силы ее разочарования. – Ты обещал отвагу и доблесть, а сам боишься перейти ручеек. Вероятно, тебе лучше вернуться и жить простой и мирной жизнью крестьянина, а я ошиблась…

Дэни, внутренне корчась от отвращения, садится и стаскивает сапоги. Королева Маб улыбается, но ободряюще, а не насмешливо. Единорог идет к потоку, ступает серебряным копытом в багровую жидкость. Красные брызги летят на сияющую шерсть и тают на ней. Единорог парит в кровавой реке, не запятнанный кровью, – и Дэни, не желая, изо всех сил не желая, все-таки идет за ним.

Кровь неожиданно горяча, она почти обжигает ноги. Дэни чувствует босой ступней острые камни на дне, чувствует, как выступ камня ранит его ногу, чувствует, как его собственная кровь мешается с кровью, текущей вокруг; стискивает зубы. Делает еще шаг. Течение быстрое, от запаха крови тошнит и кружится голова, очередной камень впивается в ногу, словно клык – Дэни оступается и едва не падает, успев подставить руки, плюхнувшись в кровь на четвереньки. Встает, напрягая все силы, залитый кровью до шеи, слизывая кровавые брызги с губ и стараясь не отплеваться, чувствуя тошнотворный, железный, соленый вкус, бредет дальше – на другом берегу, среди сияющих деревьев, в купе папоротников и лилий, стоит прекрасный, как видение, единорог, и королева Маб смотрит из седла, как с высокого царского трона, испытывающе и строго.

Дэни из последних сил делает еще два шага и валится в папоротник, марая его кровью, он кажется сам себе прирезанной свиньей, его ступни искромсаны в клочья, его ужасает ржавый запах от собственной одежды, от рук, от тела. Ему до сжигающего жара стыдно, что Государыня видит его позорище, он поднимается, становится на колени, смотрит снизу вверх, как провинившийся щенок. Сапоги, подбитые коваными гвоздями, остались на том берегу – на Дэни больше нет ни единой крошки злого железа.

Государыня протягивает платок из невесомого зеленого шелка, вышитый по краям золотыми лилиями. Дэни смотрит на свои окровавленные руки, в ужасе отдергивает их, но королева Маб смеется:

– Ты должен очиститься, Дэни. Возьми, это тебе поможет.

Платок касается его пальцев – и тут же зубы боли, грызущей его ноги, исчезают без следа, а кровь как-то скатывается, скользит, как вода с масла, собирается в тонкие струйки. Дэни видит, как тоненькие кровавые ручейки стекают с него на землю, как стремятся они обратно, в поток, катящийся вдоль Эльфийских Земель. За время нескольких вздохов тело и одежда Дэни становятся чистыми и сухими – ему кажется, совсем такими же, как на том берегу, но это только кажется.

Дэни поднимает к глазам руку. Ногти розовые, блестят стеклянным блеском, рука чиста и нежна, словно у аристократа – если бывают аристократы, до такой степени чистые.

Государыня смеется, и от ее смеха расцветают белые лилии.

– Ты смыл с себя человеческую грязь, – говорит она весело. – Теперь дело за малым. Мы идем в Пущу.

Дэни видит лес, прекраснее которого нет. Вот что он думает.

Дэни хорошо знает, как выглядит лес. Он не смог бы передать это в словах, но в любом лесу существует странная гармония жизни и смерти, возрождения и распада. В любом лесу веселые опята и яркий мох растут на гнилом трухлявом пне, а дорожки усыпаны рыжей прошлогодней хвоей. Всегда бывает, что трутовики устраиваются жить на березах, а стволы елей покрывает сизое кружево лишайника. Сквозь бурелом и валежник прорастает новая поросль – это так обычно и закономерно, что даже глаз не останавливает. Старый старится, а молодой растет – закон жизни везде, но не в Эльфийском Краю.

На тропе – только песок, такой чистый, будто сложен из крупинок золота и крохотных бриллиантов, сияющих на солнце. Вокруг тропы пышными купами растет любимый эльфами папоротник, между папоротников виднеются нежные цветы анемонов и лилий, которым вроде бы место не в лесу, а в королевском парке. Ландыши и фиалки окружают лесной ручей, хотя их май давно прошел; россыпь незабудок провожает ручей к реке. Стволы удивительных деревьев прямы и серебристы, их кора на ощупь напоминает лайку. Листья этих деревьев узки и легки, словно у ясеней, но ясени не цветут такими прекрасными цветами – молочно-белыми, нежными, матово мерцающими в лесной тени или ярко золотящимися в солнечных пятнах.