332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Максим Далин » Время Любви » Текст книги (страница 3)
Время Любви
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:59

Текст книги "Время Любви"


Автор книги: Максим Далин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

И мы только старались отслеживать малейшие изменения обстановки, а обстановка менялась быстро. Тут же казалось, что кругом ничего живого, только камни – и тут же из трещин вдруг прет волосня, а сверху ползут какие-то светящиеся сопли и вид у них нехороший. И карабкаться вверх по той же стене, с которой они лезут вниз, может только законченный идиот.

Мы бродили часов семь в общей сложности, пока не поняли, что уже с ног валимся от напряжения и усталости. Тогда мы разрешили себе по глоточку воды и разделили плитку шоколада. И я говорю:

– Малек, хочешь – поспи, я покараулю.

– Давайте, – говорит, – сначала вы, Фог. Мне не хочется спать.

А у самого синяки под глазами и физиономия в одночасье осунулась.

– Нет, – говорю. – Первый – ты. Приказ.

Мы выбрали местечко между валунов без трещин, подальше от сплошных стен, с гладким полом. Я сел спиной к стене; Укки помялся и устроился-таки у меня на коленях, в обнимку с мечом.

– И все-таки, – говорит, – вы напрасно приказали мне, Фог. Я в полном порядке, – и отключился.

Я больше присматривал за обстановкой, но и за ним – тоже. Спал он беспокойно, дергался, как щенок, вертелся – и я даже сквозь комбез чувствовал, какой он горячий. Все это выглядело так, будто он болен – а наш диагност из аптечки выдавал "норму данного организма", правда, "экстремальную норму", но все-таки больным его не считал.

Укки проспал часа два. Я думал, дам ему еще часок – но он вдруг проснулся, резко, как пружиной подброшенный. Подскочил – и через миг оказался шагах в трех. И сна – ни в одном глазу, щеки горят, глаза дикие, и эта улыбочка, уже окончательно сумасшедшая.

Я говорю:

– Укки, малек, ты что? Все в порядке, все тихо. Проползла какая-то сикараха, но особенно не приближалась. Успокойся.

А он выслушал, улыбаясь этак нежно, зло и снисходительно, и говорит:

– Прости, Фог, так вышло. Это от меня не зависит, – и тянет меч из ножен.

– Блин, – говорю. – Что "не зависит"?

– Оно пришло, – говорит. – Понимаешь? Время любви. Мое время любви. Прости, – и встает в боевую стойку. Я ее миллион раз видел – он ее еще на Мейне каждый день отрабатывал.

Я тоже встал. И мне уже было крупно не по себе.

– Поздравляю, – говорю, – с началом времени любви, Укки. И дальше что?

Он мотнул головой, откинул челку со лба – и атаковал. Дивная картина – красиво и точно, как учился. Как в балете. Если б не моя пилотская реакция, меч бы прошел насквозь где-то в районе печени.

Я еще не мог взять в толк, в чем дело. Только шарахнулся. И говорю:

– Ну, ты что, псих малолетний? Это же я, Фог, капитан твой! Мы же экипаж, вроде бы! Ты что, забыл?

Он притормозил и снова улыбнулся. Той самой улыбочкой, пьяной какой-то, совершенно лучезарной и абсолютно маниакальной. И говорит:

– Я помню, Фог. Ты – мой капитан. Ты мой товарищ, мой наставник. Мы дружили. Защищайся.

И наступает. А я отступаю. Ну что прикажете делать? Пристрелить тут, в этой Бездне, чтоб ей провалиться, моего Укки, моего драгоценного пилота? У которого худо с головой, но это, может быть, и временно? Но слова-то он понимает, а?

– Послушай, – говорю, – а может, ты ошибся? С чего ты взял, что оно пришло, время любви твое? Не было, не было – и вдруг…

Он меч перехватил поудобнее.

– Я чувствую. Прости, я чувствую, и мне странно, что ты не чувствуешь. Я вырос, я уже не могу стать прежним. Защищайся, Фог, я прошу тебя. Иначе все будет очень плохо, понимаешь?

Делает шаг вперед – а я шаг назад. Он снова вперед, а я снова назад. И соображаю, что он прав – я уже давно чувствую, что с ним что-то не вполне.

– Укки, – говорю, – я все понимаю. Ты вырос, тебе дико срочно понадобилось решить, кто из нас круче, да?

Кивает. И еще шаг вперед. В боевой стойке. А я ему показываю раскрытые ладони.

– Видишь, – говорю, – я с тобой драться не собираюсь.

Он усмехнулся – я бы не поверил, что мой пилот может так. Усмешечка старого циника.

– Не суть, – говорит. – Ты как-то сказал, что можешь сражаться голыми руками. Не обманывай меня. Все должно быть решено. Хватит играть.

Тогда я говорю, ласково, как только могу:

– Укки, дружище, я же не против выяснить отношения, ты не думай. Просто – почему же непременно здесь? Тебе не кажется, что ты немного не вовремя раскипятился?

Он как будто чуточку протрезвел и слегка смутился.

– Ну, я не знаю, – говорит, но отвел глаза. Уже не такая прямая боевая готовность. – Это пришло сейчас, что же делать? Мы с тобой тут вдвоем, из двух мужчин должен уцелеть сильнейший, это закон жизни…

А я смотрю на него и понимаю, что он уже не так дивно собран, и что, в случае, если не сработают убеждения, я его обезоружу на раз. Но пока не тороплюсь и дожимаю:

– Укки, – говорю, – мы же культуру на Мейну доставить подрядились, а не поубивать тут друг друга на радость местным жителям. Давай закончим дела, вернемся домой, а дома уже… Ну подеремся дома, если хочешь.

Он меч опустил, но в ножны не убрал. И посмотрел на меня своим специальным взглядом воплощенной добродетели. Испытывающе так и чуточку укоризненно.

– Ты ведь не пытаешься меня обмануть? – говорит.

Я в душе возрадовался до невозможности и говорю:

– Ну что ты, старина. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Разве я тебя обманывал когда-нибудь?

И слышу, как острие меча легонечко звякает об камень. А Укки говорит:

– Я тебе верю, Фог. Но имей в виду: если ты попытаешься меня обмануть, я тебя убью. Возможно, это причинит мне боль, но моя рука не дрогнет. Древо нашего товарищества еще цветет, но лепестки уже осыпаются.

– Чтоб я сдох, если вру, – говорю. У меня чуток от сердца отлегло.

И он медленно задвинул меч в ножны, но лицо у него так и не изменилось.

По-настоящему он мне не поверил. С ним что-то в одночасье случилось. Укки по жизни всегда очень собранный, но теперь он стал собранным и напряженным, как в космическом бою. И взгляд сделался странным. Если бы отчужденным и холодным, я бы понял, но нет, наоборот, очень каким-то дружелюбным, чуть ли не страстным – и малость виноватым. Он не обычай блюл, вот что. У него инстинкт проснулся. И он тем сильнее хотел со мной сцепиться, чем более теплые у нас раньше были отношения. Он все решил разом порвать.

Вроде бы немного этого стыдился и нервничал, но это ровно ничего не меняло. Инстинкт сильнее.

А я думал, что Укки – первый человек за ближайшие десять лет, к которому я по-настоящему привязался, и мне это досадно было. Будто у тебя обжился котенок, ты его кормил, он у тебя на подушке спал, мурлыкал и мышей ловил, казалось, что тут обоюдная симпатия есть, но в один прекрасный день этот подлый зверь непонятно с чего вцепился в тебя всеми когтями и убежал. Зараза…

Вот и подпусти кого-нибудь поближе! Больше, думаю, ни за что. Баста. Слава Творцу, что это еще не баба отожгла, а всего-навсего пилот.

Но это все лирика, а жить дальше как-то надо. И мне спать хотелось не по-детски. А охранять меня, если что, должен юный маньяк с мечом.

– Ладно, – говорю, – Укки. Мне теперь поспать бы. Ты же честный боец, правда? Во сне меня не прирежешь?

У него едва ли не слезы на глаза навернулись.

– Как ты можешь так думать, Фог? – говорит. – Ты сам злишься на меня, потому что это пришло в Бездне, и сам подозреваешь в отвратительных вещах… Неужели я похож на такую низкую мразь?

– Не то, чтобы, – говорю, – но у тебя время любви. Ты неадекватен чуток, сам себе не подконтролен. Ты не подумаешь, что это самый простой способ решить все проблемы, а?

Тогда он поцеловал клинок. И всхлипнул.

– Фог, – говорит, – я никогда не совершу низкого поступка, клянусь тенями родителей. Я к тебе очень привязан, честное слово, даже больше, чем сам ожидал – ты ведь с Мейны, а это гадкое, безнравственное место… Но все равно. Ты – мой самый близкий друг, наши отношения может решить только честный поединок.

И вытер слезку. Он так трогательно выглядел, что я сглупил.

– Может, – говорю, – тогда как-нибудь так обойдемся? Без кровопролития?

Слез в секунду как не бывало. И всех сантиментов тоже. Укки понесло, он снова выдернул меч.

– Ах, – говорит, – ты презираешь меня, да? Я, значит, в твоих глазах, только и могу, что ударить спящего, так? Я, по-твоему, поединка не стою? Мы, значит, вернемся на твою поганую Мейну с этой дурацкой культурой – и ты просто выставишь меня, да? Брезгуешь поединком с такой мелкой тварью? Ну давай, скажи? Я еще сопляк для тебя? Малек, да? Ну говори, чего там!

Вот, думаю, блин, я старый идиот… Ни к черту из меня ксенопсихолог.

– Ну что ты, – говорю, – дружище. Я тебя просто не понял. То есть, я, конечно, старый больной пес, а ты молодой и шустрый, но драка так драка. Разве что мне было бы жаль…

И он тут же вскинулся:

– Ах, жаль?!

Тьфу же ты, думаю, пропасть.

– Жаль, – говорю, – если наш с тобой бой выйдет второпях и в этой дыре.

Он опустил меч, улыбнулся.

– Я тебя перебил, не дослушал, прости.

Я понял, что угадал фишку, и дожал:

– Ну, мы же с тобой, Укки, не как-нибудь "привет-пока", да? Мы уже старые друзья, пережили много. Этот поединок достоин быть хорошо оформленным. Красиво. Без суеты. И чтобы эти гаврики с волосней под ногами не мешались.

Укки это выслушал с мечтательной улыбочкой. Нежно. Задвинув меч в ножны.

– Как, – говорит, – славно, Фог, что ты тоже так это видишь. Для меня тоже очень важно, чтобы между нами все было правильно. Мне хочется верить, что ты меня не подставишь.

– Можешь мне полностью доверять, – говорю.

Я сел на камень рядом с нашим имуществом, и Укки сел, но не так, как раньше бывало. Он будто боялся ко мне случайно прикоснуться – отодвинулся и подобрался.

– Прости, – говорит, – Фог, но юноша, для которого только что настало время любви, не может доверять полностью никому. Даже собственному отцу. Ах, если бы ты знал, какие грязные вещи знает история Нги-Унг-Лян! Грязные, отвратительные вещи, но хуже того, что кое-какие из них случаются до сих пор… а ты, все-таки, намного старше меня.

Смешно, но тут мне жаль его стало. И вообще – мальчишек его расы. Если я, думаю, правильно понял этот расклад, то отцы, случается, сами убивают подростков покруче, чтобы свой статус не ронять. И с чего бы ему спокойно довериться мне при таком диком раскладе?

А он сидел на камне, подобрав ноги под себя, хохлился, с таким встревоженным напряженным лицом, осунувшимся в одночасье, с мечом на коленях – жутко одинокое существо, даже дома офигительно одинокое. И я подумал: а ну, как ему повезло, что он сирота? Он же теперь смертельно боится, что я окажусь подлецом, как толпа всякого народу с Нги-Унг-Лян… интересно, кого бы это ему мейнцы напоминали, если он так от них шугается?

– Укки, – говорю, – дружище мой отважный. Я, может, и пират, но не подлец. Я никогда никого не подставлял и в спину не бил, а уж тебя – в принципе не могу. Мы вернемся и устроим шикарный поединок по твоим правилам, да?

Он кивнул, как ребеночек. Кротко, по-старому.

– Ну все, – говорю. – Теперь я посплю, а ты покарауль наши вещи. Культуру – это важно, но компьютер – это важнее.

Он снова кивнул.

– Конечно, Фог.

И я лег спать. С компьютером под головой. Я, как ни странно, тоже слегка успокоился.

Паршиво я спал, если честно. Психанул. И не из-за обстановки, смешно сказать. Из-за Укки.

Мне снились волосатые твари. Укки, нагишом, в каком-то шевелящемся коконе, тело в этих язвочках от волосни. Потом – его голова, по которой фарш ползает; я четко видел, что глаза у него открыты, а шея очень чисто срезана, его же собственным мечом, надо полагать. Потом – что он тянет руку из какой-то расщелины между светящимися скалами, я его тяну – и у меня в руке остается его ладонь, видите ли. Отрезанная его дурацким мечом.

Короче, боялся я за него, и во сне почему-то интуитивно не сомневался, что вреда он себе может сделать куда больше, чем мне. Я несколько раз просыпался, с интервалом, кажется, минут в пятнадцать. Подниму голову, увижу, что он сидит рядом с рюкзаками, с потерянным видом, с мечом на коленях – живой – и дальше спать.

И в конце концов вырубился совсем. Провалился в сон без снов, в черную черноту.

Укки меня разбудил оплеухой. Очень эффективно. Я подскочил, и уже через миг сообразил, что вокруг совсем нехорошо. В полу поползли трещины, а через трещины выдавливалось какое-то бледно-розовое тесто, пузырящееся. Надо было срочно сваливать, мы и свалили – совершенно наугад.

Мы долго плутали. Съели еще по полплитки шоколада и еще попили, но пить все равно не по-детски хотелось. Укки вел себя почти как всегда, только шарахался от меня, если я забывался и подходил слишком близко. Было полутемно, сыро, холодно и очень гнусно, пахло, как из погреба, какой-то влажной прелью и землей, хотя этой самой земли в этом каменном и костяном царстве нигде не виднелось. И, в конце концов, мы все-таки нашли на этой отвесной стене, которая вела в верхнюю пещеру, такую расщелину, по которой нам с Укки, ни разу не альпинистам, можно было попытаться забраться наверх. Подъем там казался более или менее пологим.

Расщелина шла зигзагами; кое-где это выглядело, почти как ступеньки, только очень выщербленные. А самое главное, что волосня там не росла. Мы стали подниматься.

Укки я пропустил вперед. В этом виделось два резона: во-первых, я хотел его подстраховать, а во-вторых, лучше уж, думаю, пусть он на меня упадет, чем я на него. Я его, может быть, и удержу, а он меня, однозначно, не удержит.

Его это нервировало. И я чувствовал, что мое присутствие за спиной нервирует даже больше, чем эти скалы. А еще он цеплялся за камни, поэтому вытащить меч с должной скоростью не имел ни малейшей возможности. Но все шло терпимо. Мы кое-где просто перебирались с уступа на уступ, чуть придерживаясь, кое-где карабкались, хватаясь всеми четырьмя, благо подошвы у приличных ботинок эластичные, но такого, чтобы склон становился совсем уж отвесным, не случалось. Хотя, на мой вкус, радости мало. Даже если нога чуть скользнет – сердце заходится с непривычки. И думается, что опыта у нас нет в таких делах. Тут веревки нужны, крюки. Страховка. А мы – так, как Вседержитель положит на душу.

Мы уже поднялись довольно высоко и приостановились передохнуть в довольно глубокой нише. Теперь сверху снова виднелся этот город в клубах пара, а вокруг торчали каменные выступы и толкались, как локти. С уступа вверх поднималась этакая кривая ступенчатая дорожка, типа карниза, хорошей ширины – человек мог бы на ней лежать, в совершенно расслабленной позе. А ниша была, по-моему, размером с звездолетный гальюн. То есть, вдвоем находиться весьма неудобно и тесно, но, в принципе, возможно. Укки отодвинулся и вжался в стену изо всех сил, до синяков, наверное, только чтобы до меня случайно не дотронуться. Офигенно похоже на какого-то дикого зверя, которому деваться некуда, а к человеку подойти страшно. Смотрел на меня, глаза у него были больные и загнанные. И усталые.

Я говорю:

– Не дергайся, братишка, скоро уже выберемся отсюда. Все путем.

А он:

– Не путем, Фог. И я тебе не брат, ах, как все по-сволочному вышло. Уж лучше бы меня убили в том бою, когда ты появился! Зачем, зачем только я с тобой связался… зачем мне сдалась эта Мейна, будь она трижды неладна… Как мне плохо, Фог, как мне плохо, как страшно, ты бы знал… – и шмыгает носом.

– Да ладно, – говорю, – малек, чего там. Не в таких переделках бывали, выберемся. Что с тобой, ей-богу, ты ж такой отважный парень, чего расклеился?

Он вздохнул и всхлипнул и говорит:

– Мне эта пещера не нравится, Фог, но не это самое поганое. Я, прости, боюсь тебя. Тебя боюсь, понимаешь? Ты – это такое несчастье, такое несчастье… вне зависимости от того, как кончится поединок. Все нехорошо, все как-то неискренне… и в тумане не видно моих цветов, Фог. Но, пожалуйста, не сомневайся во мне. Я обещал тебе, и я пойду до конца, даже если в конце будет кровавое озеро.

А я говорю:

– Ты просто устал малость. И тебе нездоровится с твоим этим временем любви дурацким. Мне кажется, тебе тяжело, Укки. Хочешь, отдай мне контейнеры, а я тебе – компьютер.

Он опять вздохнул, и я понял, что прав. Он на меня посмотрел виновато и говорит:

– Давай я тебе один контейнер отдам, а ты мне – компьютер. Пока поднимаемся, хорошо?

Я взял у него контейнер, сунул в рюкзак и протянул компьютер – и тут вдруг внутри скалы что-то треснуло, как старая тряпка, тихонько. И из камня вокруг Укки полезли тонкие синие жилки.

Это случилось ужасно быстро, как в кино или во сне – вот их не было, и вот уже у него и ноги все в этой дряни, и плечи, и в волосы она впуталась, и он дергается ко мне, но почти не может двинуться, и меч достать не может, потому что эта гнусь ножны оплела. И тогда он отталкивает обеими руками компьютер, по лицу слезы текут, и выпаливает:

– Фог, забирай его и уходи! Улетай отсюда, я не могу освободиться! Быстрей, быстрей – бери и беги!

Я почти не помню, как оно все в точности было. Наверное, я действовал быстрее, чем соображал. У меня тоже инстинкт проснулся. Но примерно так.

Я сунул компьютер под куртку, за пазуху. И вытащил свой нож, про который почти забыл. А потом резал эту дрянь, она ужасно тяжело резалась, наверное, тоже была биомеханическая, и из разрезанных жилок текло синеватое, мутное, жгучее, с острым спиртовым запахом, а Укки выдирался мне навстречу, и я откромсал те, что держали меч, и он начал мне помогать, а я кромсал его волосы вместе с жилками, и кое-где задел кожу, у него по лицу кровь текла, и он резал что-то внизу, а потом все разом ослабло, он дернулся последний раз, и влетел в меня, потому что было ужасно мало места, а я потащил его наверх, по тропе, и он отбивался изо всех сил, от меня, как от жилок, одной рукой, другой держа меч у меня над головой, рыдал и шепотом орал:

– От-пус-ти меня сию минуту! От-пус-ти, не смей меня трогать! Я кому сказал, Фог!? Не смей, не смей меня трогать!!

Я его отпустил метрах уже в ста выше этой ниши. Я только боялся, что я отпущу, он шарахнется назад и сорвется вниз, поэтому сначала отхлестал его по щекам, чтобы привести в чувство. Он только моргал, а меч так и держал над головой, довольно неловко – и достать меня мечом даже не попытался.

Потом я говорю:

– Я тебя больше не держу, только не грохнись с этого карниза, – и разжал руки, все в ожогах от этой дряни, в красных пятнах – и в кровище.

Укки тут же убрал меч в ножны, достал пачку бумажных платков и стал стирать с лица кровь, слезы и эту дрянь. Мы потеряли его рюкзак, флягу и половину культуры – но это у нас вышла единственная серьезная потеря. А Укки выглядел так, будто его пытались через мясорубку пропустить, головой вниз, но он как-то выцарапался. У него на голове осталось несколько длинных хохолков волос, в крови насквозь, а на щеке обнаружилась красная полоса – глубокий ожог от этой жилки или щупальца. Он смотрел на меня виновато, кровь тер, тер – а она все текла, текла…

Я отстегнул аптечку, ширнулся биоблокадой – через пару минут ожоги гореть перестали и начали чесаться – и хотел Укки тоже вмазать, но он отступил на шажок.

– Фог, – говорит, – прости, можно, я сам лучше?

А выглядит совершенно не блестяще.

Я говорю:

– У тебя руки трясутся, ты вену не найдешь. Да что ты от меня шарахаешься, как от волосни, съем я тебя, что ли? Будь ты посообразительнее, давно бы понял, что не съем. Ну все, малек, хватит истериковать, закатай рукав и дай руку.

Он скомкал платочки в крови, сунул в карман комбеза и принялся рукав задирать, а сам смотрит на меня странно, то ли улыбается, то ли снова собирается расплакаться. Я подумал, у него совсем нервы сдали, но тут же вспомнил, как он мне компьютер совал и уговаривал бежать и бросить его.

То ли святой, то ли совсем дурак…

Тогда Укки протянул руку, а рука, действительно, заметно трясется, мелкой нервной дрожью. Я диагност подключил, он тут же выдал "химические ожоги", "биотоксин в крови", "множественные травматические повреждения кожного покрова" и "нервное истощение". Тогда я ему стимуляторов смешал и наколол вместе с иммунопротектором, но рука у него так и дрожала, и лицо было такое же странное. И я говорю:

– Может, тебе дать культуры пожевать? Заживет, как на собаке…

– Не стоит, Фог, – отвечает. – Меня вырвет.

После стимуляторов обычно дико клонит в сон: организм запускает резервы, а это утомляет со страшной силой, надо восстанавливаться. И Укки глотал зевки и тер глаза, когда мы шли по этому поганому карнизу. За стену цеплялся, еле держался на ногах, даже налегке. А я боялся остановиться, потому что тут стоит на десять минут притормозить, как из камня прет всякая дрянь, которой симбионты как-то сообщили, что рядом отдыхает коварный враг.

Я Укки прекрасно понимал. Он был травмирован изрядно, к тому же сейчас иммуновостанавливающая химия ему кровь чистила – ясен перец, он через силу шел. В таком состоянии здравая мысль только одна – упасть и заснуть. Почти что на ходу спишь. Я по себе знаю, что это такое – короче, сочувствовал со страшной силой.

– Орел, – говорю, – ты, хотя бы, держись за меня, что ли. А то я боюсь, что ты с карниза навернешься.

Он притормозил, посмотрел на меня мутно, полулежа на стене, благо попалось пологое место, потер лоб и говорит, медленно:

– Не беспокойся… Фог, – и пытается скрыть, что зевнул. – Я в порядке… могу сам идти.

– Кончай-ка дурить, – говорю. – Ты мне за последнее время хуже смерти надоел со своей блажью и кодексом чести.

Делаю к нему шаг, а он – по карнизу шаг назад и прижимается к камню изо всех сил. Он даже проснулся, и держит руки перед собой, будто собрался сталкивать меня вниз, и говорит умоляюще:

– Фог, нет, нет. Не трогай меня, пожалуйста.

– Да что за дурь?! – говорю. – Что ты, растаешь, что ли, если тебя тронуть? Что-то я за тобой ничего такого не помню. Успокойся, обопрись на меня и пошли уже.

А он:

– Нет, нет, тебе и так тяжело, я сам дойду, все в порядке, – и пятится.

– Замри!! – рявкаю. – Там же пропасть, дубина! Вниз с ветерком захотел? Чтобы гаврикам было чем культуру закусить?

Остановился. Тут я не хуже диагноста могу определить, что с ним творилось – выброс адреналина на почве стресса его привел его в чувство. Причем, стресс – не окружающая опасность, а то, что я собирался до него дотронуться. Фигня какая-то…

– Укки, – говорю, – послушай, мы же не на прогулке тут. Можешь считать меня гнилым гуманистом, но мне вовсе не светит, чтобы ты подох. В конце концов, я не хочу опять черт-те сколько времени искать подходящего пилота, если тебя этот резон больше устроит. Я думал, ты понимаешь, что такое дисциплина. Я приказываю, ты подчиняешься. Баста.

А он стоит, смотрит на меня щенячьими глазами, чуть не плачет и бормочет:

– Это – злоупотребление служебным положением, Фог… об этом нельзя приказывать… нехорошо, грязно, грешно… Если бы моя бедная матушка узнала… А ты ведешь себя, как средневековый тиран… – шмыгает носом, делает над собой усилие и вымучивает остатки сил и боевого задора, – или, мой наставник и тень мрака, будет поединок прямо здесь и сейчас!

И кладет ладонь на рукоять меча. Энергия у него в тот момент вообще сошла на нет, его мутило, еле стоял, но кодекс блюл – и то ли смешно это было, то ли трогательно.

Не знаю, сколько времени бы мы пререкались, но тут я снова услышал этот треск, тряпичный, ползущий такой. И среагировал, как учили. Очень быстро.

У Укки реакция сейчас не то, что замедлилась, а вообще пропала. Я его схватил за руки пониже запястий и рванул к себе – за ним эта сизая дрянь уже прорастала из камня, только, видимо, не почуяла рядом тела, потому замерла в воздухе и подрагивала, как щупальца. А Укки о чем-то там еще возмущался, но у меня не было ни секунды его слушать. Я его на плечо закинул – "способ транспортировки раненого номер три" в хрестоматийном виде – и побежал по карнизу так быстро, как смог.

Бегу и молюсь, чтобы камни под ногами не осыпались и не просела вся эта радость. И стараюсь вниз не смотреть. Не очень люблю высоту в условиях постоянного тяготения.

Хорошо, что камень там не хрупкий. Вообще, я думаю, тоже что-то такое, специально возведенное и биомеханическое, которое где попало не осыпается. Я поднялся метров на сорок, легко – только потом под ногами начало подозрительно шуршать.

К тому моменту Укки уже смирился и не пытался вырваться – а может, все-таки понял, что дергающегося пилота мне тащить тяжелее. Не трехлетняя девочка, как-никак. Плюс рюкзак с компьютером и культурой этой, которую мы уже возненавидели оба.

Потом я некоторое время еще пробирался дальше, медленно, внимательно глядя, куда ногу поставить. Но когда карниз сузился до ширины ступни примерно, я не рискнул дальше тащить Укки на себе. Там уже надо было по одному как-то. Может, думаю, так меньше шансов обрушить это дело нашим весом.

Я его поставил на карниз. Он вниз посмотрел, ахнул и сам за меня уцепился. Было уже очень высоко.

– Ну вот, – говорю, с этаким театральным оптимизмом. – До верха уже всего-ничего. Последний рывок, выбираемся из этой поганой пещеры и вызываем наши крылышки. И мы – короли.

– Некоронованные, – отвечает. Мрачно. И заставляет себя – просто-таки диким волевым усилием – отпустить мой рукав.

– Да ладно, – говорю. – Забудь. Никаких нарушений кодекса, все – в рамках поведения бойцов в экстремальной ситуации. Пойдем дальше, только осторожно.

– Фог, – говорит, с фирменной виноватой интонацией, – давай помогу что-нибудь нести, а?

Меня пробило на приступ идиотского хохота – он даже не обиделся.

– Ты себя дотащи как-нибудь, – говорю. – Вот же закон подлости! Вот бы у тебя время любви случилось где-нибудь дома, чтобы вокруг тепло, чисто и девочки! И прямая возможность помахаться, если очень уж приспичит! Так ведь нет. Твой потрясающий организм просто на диво подгадал и место и время!

Возмутился.

– Вот интересно, Фог, – говорит, – а что я могу с этим сделать? Я что, в состоянии по собственной воле перестать расти? Это все равно, что женщине предложить погодить рожать!

Прозвучало резонно. Логикой он владел неплохо. Только один небольшой нюанс нарочно упустил.

– Тетку перед родами я бы с собой на экстремальное дело не попер, – говорю. – Ну все, хватит болтать. Пойдем уже.

Пошли. Укки, как я думаю, чуток отдышался, пока я его тащил, поэтому двигался более-менее нормально. А главная подлянка оказалась в том, что наверху трещин и уступов, почему-то, было гораздо меньше, чем внизу. Я, моментами, просто холодным потом обливался, представляя себе, как мы, в конце концов, доберемся до места, откуда начинается совершенно гладкий камень – и придется возвращаться обратно той же дорогой.

И как накаркал.

Мы оказались на карнизике шириной с табуретку. А дальше – гладкая стена, высотой метра в три. Резко обрывается, вероятно, тем самым вылизанным полом, который мы еще с авиетки видели. Вот так.

Тогда я говорю:

– Вот что. Я сам до этого дела не дотянусь ни за что. Подпрыгивать тут чревато. Стрелять – тем более, все может обрушиться. Поэтому сделаем так. Я поднимаю тебя, ты подтягиваешься, потом забираешь компьютер и рюкзак, как-нибудь там закрепляешься и вытаскиваешь меня. Принято?

И у Укки на лице отражается жестокая борьба. С одной стороны, он понимает, что это совершенно резонно, единственный выход. А с другой – надо мне позволить опять до себя дотрагиваться. А его из-за этого дурацкого времени любви от такого дела корежит до колик.

Он думал минуты две. Потом сказал:

– Фог, ты, конечно, прав.

И я его поднял. Его мелко трясло, но он как-то взял себя в руки. Встал ко мне на плечи, а там уж довольно легко подтянулся и взобрался наверх. Потом лег на край обрыва, свесился ко мне и говорит:

– Тут вправду та самая пещера, Фог. Тут рядом – колонна, может, привязать к ней веревку?

Я ему подал компьютер и рюкзак, а сам думаю. Представляю себе эту колонну, в которой мутный свет и шевелящиеся тени, и со страшной силой не хочу, чтобы Укки к ней даже притрагивался, не то, что веревки вязал.

– А больше не за что закрепить? – говорю.

Он убрался наверх и некоторое время там осматривался. Потом снова свесился ко мне вниз.

– Все гладко, – говорит. – И лежать неудобно. Тут поверхность камня, как лакированная шкатулка… или как внутренняя поверхность ракушки… И идет она немного под уклон. Я не смогу тебя удержать, мы оба соскользнем вниз. Я привяжу веревку, хорошо?

И я понимаю, что мы в заднице. В первый раз за все это время – в настоящей, печальной заднице. Потому что все мое внутреннее чутье восстает против вязания веревки к этой штуке. Вот вылезет из нее дрянь, рядом с которой волосня и ногастые гаврики со своим фаршем нам покажутся прогулкой по парку с фонтанами…

– Укки, – говорю, – знаешь, что… Мне кажется, что мы оба накроемся, если ты будешь теребить колонну своей веревкой. Вот скажи откровенно, тебе нравится эта колонна?

Он чуть помолчал.

– Нет, – говорит.

– Ну так вот, – говорю. – Видишь выход из пещеры?

– Далеко, – говорит. – Какой-то мутный отсвет, в полукилометре отсюда… Или в километре – поверхность идет наклонно вверх, Фог, мне сложно определить точнее.

– Славненько, – говорю. – Забирай наши манатки и иди туда. Выйдешь на поверхность – свяжись с крыльями. Вызовешь нашу резервную авиетку, если выйдет. Тогда заберешь меня на ней. А не выйдет – улетай.

– Фог, – говорит, – ты нашей резервной ту авиетку называешь, у которой двигатель разобран и антенны сняты? Да? Ты еще говорил, что энергоблок с нее для протонного ускорителя очень подходит?

Ну что я могу сказать…

– Хорошая, – говорю, – у тебя память, малек. Я думал, ты с этой беготней и временем любви забыл уже. Тогда скажу просто – вали отсюда, пока можешь. Сейчас какая-нибудь дрянь наползет, мы уже с четверть часа тут гужуемся.

– Наставник, – говорит, – я привязываю веревку. Все это ерунда. Я сейчас вытащу тебя, – а лицо совершенно отчаянное.

– Нас, – говорю, – сейчас сожрут обоих. Выполняй приказ, пилот, чтоб ты опух, а то у меня под ногами уже камни вибрируют, – и вытаскиваю бластер. Больше делать нечего.

А Укки кричит:

– Нет, нет, нет! Я спускаюсь к тебе! Мы идем вниз и ищем другое место!

– Не смей! – рявкаю. – Ты меня убить хотел – ну считай, что убил. Вали отсюда, я сказал!

Тогда он на пару минут исчез наверху, а потом снова свесился. И протянул вниз руки. Подо мной уже вовсю шла какая-то неторопливая работа.

А Укки говорит:

– Фог, держись. Все путем, – куда спокойнее.

Я потянул его за руку, осторожно – и чувствую, что он не скользит. Совсем. Я даже удивиться не успел – тело само подтянулось. Я ногу закидывал на край обрыва, когда внизу, что-то чавкнуло… с хлюпаньем, но негромким. Так, будто кто-то лужицу молока со стола схлебнул. Когда я потом туда посмотрел, ничегошеньки там уже не было – только ровный камень, но Укки, похоже, видел. Стоял на коленях, смотрел на меня снизу вверх, бледный-бледный, глазищи – из-за зрачков радужки не видно. И держался за рукоять меча.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю