Текст книги "Моя Святая Земля (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Аспирин, ампициллин, баралгин, йод, перекись водорода, активированный уголь, бинт, пластырь... Идиот, законченный идиот. Было же время увлечься медициной, читать, слушать, искать информацию! На что ты потратил это время, идиот...

– Руки целителя, – тихо сказал Сэдрик из-за плеча, но Кирилл мотнул головой.

Всё это были суеверия и пустяки. Это было – не облегчать бабушке ломоту в спине и не тереть маме виски, когда у неё болит голова. Это был смертельный мрак, горячка в чужом мире, где неизвестно, как человек отреагирует даже на обыкновенную таблетку аспирина.

– Это что ж, мясо? – потрясённо спросила старуха.

– И сушёные овощи, можно суп сварить, – кивнул Кирилл на пакетики, думая об умирающей.

– Руки целителя, ты что, оглох? – повторил Сэдрик и ткнул Кирилла между лопаток. – Сделай, чего ждёшь? Пока помрёт?

Кирилл взглянул на него беспомощно и принялся расшнуровывать ботинки. Скинул их с ног и встал на скамью, мучительно ощущая на себе безмолвные взгляды старухи и детей.

Женщина лежала на тюфяке, плоском и жёстком, как кусок асфальта. Кирилл с ужасающей чёткостью увидел в сумраке её восковое лицо, покрытое испариной, заострившийся нос, запавшие глаза, сухие губы, услышал тихое хриплое дыхание – пневмония? Какой-то местный вирус гриппа, вроде земной "испанки"? Вирус, помноженный на голод? На горе?

Руки целителя... Кирилл потёр ладони друг о друга, чтобы немного их согреть, и положил на горячий влажный лоб женщины – не знал, что ещё сделать, изо всех сил желал, чтобы сработал этот королевский дар, в который он и сам не особенно верил.

И время остановилось.

Откуда-то снизу и немыслимо издалека донёсся голос Сэдрика:

– Молоко слишком густое...

– Разведи тёплой водой, – автоматически ответил Кирилл. Он ощущал себя чем-то, вроде аппарата для физиотерапии, по которому в страдающее человеческое тело идёт целебное излучение – откуда-то из розетки, с электростанции, извне, через, насквозь. Я – принимающая антенна – я, король, и моя Святая Земля – мы одно – я и моя подданная, я и моя ответственность, моя нужда и мой долг – небеса и ад, я кругом обязан – а вы, Высшие Силы, если меня слышите, просто должны мне помочь, я всего лишь человек, даже не врач, откуда мне взять то, что может вытащить её из смерти – если уж я не могу сражаться с адом, то дайте мне хоть лечить – похоже, вам самим всё безразлично...

– Кто ты? – сипло спросила женщина.

Кирилл открыл глаза. Он чувствовал себя так, будто с утра толкал в гору гружёный вагон.

В избе пахло печным дымом, теплом, тушёночным супом с приправой из пакетика и прочими привычными мирными вещами. Женщина смотрела на Кирилла громадными тёмными влажными глазами, безмерно устало. Кирилл погладил её по волосам.

– Я-то... да так, попросился переночевать, ваша свекровь пустила. Вам получше?

– Я задремала, кажется, – прохрипела женщина. – Сынок...

– Мы с братом дали ему молока, – сказал Кирилл, оттаивая душой. Уже не было настолько страшно. – Сэдрик, как младенец?

– Пьёт молоко, – сказал Сэдрик деловито. – С ложки. Довольно много выпил.

– Сэдрик, мне нужна ещё тёплая вода, – сказал Кирилл. – В чашке или в чём-то таком... и найди в торбочке с крестом цилиндрическую бутылочку, зелёную.

– Что это? – спросила женщина, порываясь встать.

Кирилл остановил её, надавив ладонью на плечо.

– Нет, вы лежите... Это лекарство, сейчас вы съедите чуть-чуть супа и выпьете то, что я вам смешаю. Горячка пройдёт.

– Ты лекарь? – благоговейно спросила старуха, помешивая в закоптелом глиняном горшке большой деревянной ложкой. – Хороший лекарь, Господь тебе помогает.

– Лекарь, лекарь, – согласился Кирилл, стараясь приглушить угрызения совести. – Ну, почти лекарь. Дальше всё пойдёт лучше, вот увидите.

Кирилл слез со скамьи. В печи горел огонь, и дети – оказалось, что их четверо, крох детсадовского возраста – наблюдали, как в горшке кипит бульон. Банка стояла на столе, и в ней ещё осталось немало тушёнки, две трети как минимум: старуха экономила, решила растянуть ценное мясо так надолго, как только возможно. У Кирилла снова сжалось сердце.

Сэдрик подал бутылочку с растворимым аспирином и поставил рядом с банкой опустевшую глиняную плошку, из которой поил младенца. Малыш лет двух или трёх робко к ней потянулся. Увидев, что никто ему не запрещает, взял плошку в руки и принялся стирать пальцем капли сгущёнки, разведённой водой, и облизывать палец. К нему присоединились сестрёнки или братишки – Кирилл не мог разобрать. Мона, самая старшая, даже не попыталась тоже попробовать молока, только облизывала губы.

Старуха смотрела неодобрительно, но не мешала.

Кирилл принялся рыться в рюкзаке, проклиная себя за спальник, носки, пенку, фонарь и прочую ерунду, вместо которой можно было бы притащить сюда ящик мясных консервов и побольше лекарств. Не предусмотрел. Из съестного обнаружились только ещё одна плитка шоколада – большая плитка, горький шоколад, купленная в экспедицию, потому что Кирилл где-то слышал о шоколаде в рационе диверсантов и полярников – и пакетик хлебных сухарей, ароматизированных беконом, которые он прихватил уж совсем непонятно для чего. Вредные погрызушки, больше химии, чем хлеба.

Но шоколад и сухари – лучше, чем совсем ничего. Кирилл разорвал пакетик и протянул его детям.

Дети смотрели во все глаза, вдыхали запах синтетической свинины и молчали.

– Мона, – сказал Кирилл, – возьми сухарей, пока суп варится.

Мона, глядя ему в лицо, взяла пакетик и потянулась поцеловать Кириллу руку.

– Эй, – сказал он, мучительно смущаясь, – так не надо, малютка. Просто – погрызите хлеба, ладно?

Мона тяжело вздохнула и отдала пакет старухе. Старуха принюхалась, взглянула Кириллу в лицо:

– Хлеб с мясом, что ли?

– Да нет, – смутился Кирилл ещё больше. – Так... просто соус, запах...

Старуха пошуршала пакетом. Кирилл предвосхитил вопрос:

– Это мы с братом привезли издалека, – сказал он торопливо. – Банки эти, пакеты – чтобы не портилось... Ну, долго объяснять. Там, в чужих странах, всю еду в дорогу так собирают.

На лице старухи появилась еле заметная тень улыбки.

– Диковина, – сказала она беззлобно, удивлённо. – Из-за моря, что ли?

Кирилл кивнул.

– Вроде того. Но мы родом из Святой Земли. Странствовали.

– По святым местам?

– По разным местам. И по святым.

Старуха тоже покивала понимающе – и повернулась к малышам.

– Чего встали? Вам дали – берите.

Дети подошли ближе. Старуха вынула из пакетика несколько сухарей – и дала каждому из детей по три штучки. Один взяла себе; прочие плотно завернула в пакетик и спрятала куда-то в нишу на печи.

Кирилл думал, что малыши тут же засунут сухари в рот, но они только нюхали и разглядывали хлеб, как Бог знает, какое лакомство. Кажется, они прикидывали, поровну ли им дали – и, только убедившись, что поровну, дети принялись не за еду даже, а за дегустацию, священнодействие: самый маленький лизал сухарь, двое постарше откусывали какие-то невидимые крошки, а Мона поднесла кусочек хлеба к носу и внюхивалась, как собачонка.

Кирилл понял, что к еде в этом доме не прикоснётся. Просто не сможет, потому что иначе не сможет избавиться от ощущения, будто обожрал детей. И вообще, наверное, никогда уже не будет относиться к еде так, как бывало раньше – после того, как наголодавшиеся малыши Святой Земли смаковали эти мусорные сухарики, которые и пищей-то назвать тяжело...

Сэдрик сел на скамью через стол от старухи.

– Тётка, – сказал он, – что случилось-то у вас? Кормилец где? Ни одного мужика в доме...

– Да, – мрачно сказала старуха, – нет мужиков. А были. Грех жаловаться, богато жили, хорошо. Мой старик возчиком был у мессира. Хорошее дело, лошадь была справная, сани с телегой. Воз свезёшь – получай сорок грошей, добрый мессир-то, платил, не скупясь. Хорошо жили, корову держали, кур – мясо каждое Новогодье, каждое Благовещенье... Перевернулась судьба-то...

– Что же случилось? – тихо спросил Кирилл.

– Да вот перво-наперво государь Алвин, храни его Господь, подушную подать набавил. Да ведь как набавил-то – по серебряному целковому с души! А старик мой в гордыне своей и говорит, небось, говорит, заплатим! Лошадь вывезет! Вот и вывезла... у старика от возраста ноги стали сдавать да и в груди давило, в извоз старшенький поехал. А на него лихие люди напали в лесу...

Лицо старухи скривилось в болезненную гримасу, она снова принялась усердно мешать суп, который, по разумению Кирилла, давно сварился – будто хотела доварить кусочек тушёнки до кашицы, размешать равномерно, не делить эти жалкие волоконца.

– Убили? – глухо спросил Сэдрик.

– Убили, – отозвалась старуха, не оборачиваясь. – Его-то убили, да и лошадь свели с телегой, да и муку, что сынок мессиру вёз – всё забрали. Только его тело и нашли на дороге, да привезли в деревню – весь-то он в крови, голова пулей разбита, как горшок... Старик-то, как увидал, так и упал, так и умер – от горя, не иначе...

– А скотину забрал мессир, – продолжил Сэдрик. – В счёт муки, да?

– Забрал, – старуха зачерпнула каплю бульона и попробовала. – Солоненько, – сказала она с неожиданной радостью. – Соль-то до крупинки ещё до Новогодья вышла. Ишь, мясо-то, словно бы и свежее, а посоленное... мастера готовили. А мессир добрый, всего и забрал скотину – за белую-то муку, за тридцать пудов, а землю и огород оставил, иначе, говорит, с голоду пропадёте...

– А за аренду земли платить надо, – кивнул Сэдрик.

– Младший сынок помогал, – старуха съёжилась, как от холода, запахнув на впалой груди облезлую тряпицу, заменявшую ей шаль. – Да только королевские солдаты его на дереве повесили... он, слышь, камнем запустил в офицера, невестку офицер снасильничал да заколол... Вон, Тобин и Лорина от них остались – тоже мне кормить, кому же... Зять хотел взять, да не вышло. Дочку удачно выдали, красавица была... все любовались... Ну, вот удачно выдали, за богатого, за мельника. Белые пироги пекли всякое полнолуние... Пряников мне, бывало, присылала, ягодка... Видать, позавидовал кто: и дом подожгли, и мельницу, зять с доченькой сгорели, и детки с ними...

– А ты отказалась от земли, – сказал Сэдрик. – Да? Чтобы платить только за огород?

Старуха покивала, заглянула в горшок, вздохнула.

– А что делать? Ренна-то, дурёха, тянула-тянула, пока не надорвалась – теперь от ветерка шатается, да и слегла, наконец. А на мне четверо ртов, да и пятого вот принесла, кобыла...

– Матушка... – прошептала Ренна с печи, и старуха встрепенулась.

– Молчи уж, молчи! Сей же час похлёбка сварится, отолью тебе в чашку, горькая...

Кирилла знобило. Надо было что-то делать, и он налил тёплой воды в плошку из-под молока и бросил туда таблетку аспирина. Старуха, дети и даже, кажется, Ренна с печи завороженно наблюдали, как таблетка растворяется, как шипит и пузырится – а Кирилл пытался сделать важный и самоуверенный вид.

– Это, – сказал он самым внушительным тоном, на какой был способен, – очень ценное лекарство. И редкое. Заморское. Помогает почти что от всех болезней.

Судя по лицам старухи и малышей, никто не усомнился. Кирилл подумал, что, если не подействует эта королевская магия, то может подействовать эффект плацебо – и принялся разглагольствовать о чудодейственных лекарствах в заморских странах, от которых хромые начинают танцевать, а у слепых раскрываются глаза. Его завороженно слушали.

А потом старуха кормила малышей жидким супом, который они хлебали с наслаждением, и Кирилл поил бульоном Ренну. Она пила крохотными глотками, а Кирилл думал, что она вовсе не пожилая, просто страшно уставшая, истощённая и больная – что, в действительности, Ренне лет двадцать пять, вряд ли больше.

И это тоже резало душу до острой боли, но Кирилл пока не мог ничего изменить.

***

Они все уснули так быстро, что Кирилл удивился. Хотя, по здравому размышлению, удивляться было нечему: по земным меркам ужин выглядел крайне скудно, но хозяева дома наелись непривычно плотно. Зашуршал только младенец, но, когда Кирилл взял его на руки, а Сэдрик влил в его ротик пару ложек разбавленного молока, бедолага снова заснул, положив головку Кириллу на плечо. На малыша круг благости точно подействовал: дышал он ровно и спокойно, а от его макушки пахло котёнком.

И уже потом, покачивая колыбель, где спал младенец, Кирилл поймал себя на мысли, что в избе тепло и странно уютно, даже вой ветра в печной трубе не нарушает этого уюта, а лунный свет мягок, как ночник. И что очень здорово было бы постелить спальник на лавку и подремать часок. Но Сэдрик и не думал спать, он смотрел в окно на луну и начинающийся снегопад – Кирилл вспомнил, что Сэдрик ждёт вампиров.

– Они должны тебя найти? – спросил Кирилл шёпотом.

– А ты чего меня братом назвал, государь? – тоже шёпотом спросил Сэдрик. – Какой я тебе брат, ошалел?

Кирилл невольно улыбнулся.

– Зато ни у кого не вызывают лишних вопросов ни твоё увечье, ни твои шрамы, – шепнул он. – И вообще, не смей спорить с королём, это не светски!

– Тихо! – вдруг шикнул Сэдрик. – Летят. Надо выйти во двор.

Кирилл надел куртку. Выходить на мороз зверски не хотелось.

– Можешь подождать тут, – сказал Сэдрик. – Обряд довольно безобразный, на самом деле...

– Я выйду, – сказал Кирилл. – На всякий случай.

Они выскользнули в ночной холод, постаравшись сохранить в избе сонное тепло. Сэдрик прикрыл дверь и взглянул в небо.

С неба сыпался мелкий колючий снег; луна ныряла в мути ночных облаков. Как Сэдрик умудрился что-то рассмотреть в этой порошащей, туманной мгле – осталось загадкой для Кирилла, но он рассмотрел и сказал, негодуя:

– Неумершие совсем не соображают, что делают, серебра на них нет...

– А что? – спросил Кирилл, пожимаясь от ночного озноба.

– Я им велел, бестолковым, зеркало принести, – мрачно напомнил Сэдрик. – Несут, нежить поганая...

Теперь увидал и Кирилл. Зрелище казалось из ряда вон выходящим, просто сюрреалистическим.

Сквозь снегопад летели серебристые совы. Самая большая и впрямь тащила, вцепившись в оправу когтями, небольшое круглое зеркало, в котором мелькал снег. Кирилл невольно вспомнил хогвартскую почту.

Сэдрик махнул рукой. Совы невесомыми тенями спланировали на двор, на лету меняя облик. Серебристое оперение оборачивалось плащами или кринолинами – а зеркало оказалось в руках у статного юноши с нежным фарфоровым лицом, кружевного и бархатного, в бледных кудрях.

Лунные бальные одеяния вампиров во дворе нищей избёнки в голодной, разорённой и агонизирующей деревеньке казались чем-то маскарадным.

Сэдрик окинул вампиров неодобрительным взглядом.

– И что, – хмуро спросил он, – это все? Десять? А где Ульрих? Клара где? Гилберт?

Нельга, выйдя вперёд и заглядывая Сэдрику в лицо снизу вверх, печально сказала:

– Ульрих, спаси Господь его душу, покоится ныне в благословенной тени, тёмный мэтр, и Клара с ним. Гилберт спит.

Сэдрик вздохнул и спросил, снизив тон:

– С чего это Гилберт спит? Не дело неумершему валяться в гробу после заката.

– Но на могиле Гилберта – знак против Приходящих в Ночи, – сказала Нельга. – Он не сможет проснуться даже от труб вестников Божьих... пока кто-нибудь не снимет заклятья, – добавила она просительно.

– Ясно, – отрезал Сэдрик и тут же напустился на кружевного юношу. – Жеан, как ты думаешь, зачем я попросил зеркало? Считаешь, чтобы было, перед чем напудриться? Что ж ты такое большое приволок, взял бы уж дамский медальончик, чего там! Ну почему, стоит связаться с Сумерками – и уже по лодыжки в дураках?!

Жеан, не поднимая глаз, попытался оправдаться:

– Простите, тёмный мэтр, это самое большое зеркало, какое мы смогли достать и принести. Ветер, лететь неудобно...

– Смотри, государь, что осталось от Сумерек в твоей стране! – бросил Сэдрик зло и тоскливо. – Щенята! Детки! Зеркало им не дотащить! Для их собственного Князя! Силёнок не хватает! И я должен заменить им кормящую мамашу! Сучий узурпатор с монахами, которые готовы козла под хвост целовать, если прикажет ад, истребляют Сумерки, а днём развлекаются, убивая живых, гадюки... благо раздолье грязной смерти – посмотри, с чем мы теперь существуем! Богадельня...

Вампиры не смели на него взглянуть. Кириллу стало их жаль.

– Сэдрик, – сказал он, – ну что ты на них напустился? Они же не виноваты, что нынешние власти открыли охоту на старых мудрых Князей и Княгинь. Они – как те дети, у которых родителей убили, сироты...

– Сам знаю, – буркнул Сэдрик. – Оттого и вожусь с этим сиротским приютом... Ладно. Будем работать с тем, что есть.

Он ногами разгрёб снег на площадке размером, примерно, в квадратный метр. Кирилл сунулся было помочь, но Сэдрик остановил его взглядом, присел на корточки и принялся рисовать на ледяной корке лезвием обсидианового ножа какую-то сложную фигуру. Перед тем, как провести очередную линию, он то и дело останавливался и задумывался, а царапины на насте бледно мерцали льдисто-голубоватым, будто по ним проложили тоненькие неоновые трубки.

Кирилл наблюдал и чувствовал, как вокруг что-то происходит, как меняется сам воздух, наполняясь какой-то невидимой, но осязаемой, как электрическое поле, субстанцией – волоски на руках вставали дыбом и шевелились волосы на голове.

Закончив, Сэдрик встал, взял зеркало из рук Жеана и пристроил в центр чертежа, в тщательно вычерченный многоугольник, пришедшийся почти точно по размеру рамы. Потом протянул здоровую руку, и вампиры подошли её целовать; обряд выглядел страшно средневеково, но Кирилл понял, что дело не в вассальной присяге – "электрическое" напряжение в воздухе росло, а в глазах Сэдрика появился светящийся красный туман транса.

В какой-то момент концентрация магической силы, вероятно, достигла пика. Вампиры шарахнулись в стороны, а Сэдрик, проговорив нараспев дико звучащее непонятное слово, вздёрнул рукав на увечной руке и полоснул по ней ножом.

Кровь брызнула на чертёж и зеркало – и Кириллу показалось, будто его на миг оглушил бесшумный громовой удар. Холодный свет ударил из зеркала вверх, собравшись в призрачную фигуру; мерцающий призрак начал сгущаться и обретать очертания, словно его наводили на резкость, а ледяное сияние медленно спалось и угасло.

Всё действо заняло минуты три-четыре, не больше, но показалось нестерпимо долгим. Напряжение в воздухе вдруг схлынуло, сошло, как вода – и Кирилл поразился плотскости жуткого существа, стоящего в воздухе над зеркалом, не касаясь его босыми ступнями.

Ужас сделал шаг и чуть не упал; Сэдрик придержал его, обнял за плечи, тронул волосы – и всё это было чудовищно. Как бы Кирилл ни представлял себе Князя Сумерек – его ожидания не оправдались: Сэдрик обнимал пыльную мумию, почти скелет, с висящими клочьями истлевшей плоти, в рассыпающихся лохмотьях одежды. Мумия повернула голову – и Кирилл, содрогнувшись, встретил неожиданно живой взгляд влажных вишнёвых глаз из глазниц клыкастого черепа, обтянутого сухим пергаментом мёртвой кожи.

Сэдрик протянул располосованную увечную руку к ощеренной пасти мумии – и та припала к ране, как представилось Кириллу, вцепившись зубами. Кирилл едва удержался, чтобы не броситься Сэдрику на помощь – но Сэдрик гладил здоровой ладонью свалявшуюся паклю седых волос мертвеца, и вид у него был вовсе не страдальческий. Скорее, сострадающий.

А мертвец менялся на глазах, будто кровь Сэдрика запустила вспять процесс разложения. Кирилл, оцепенев, смотрел, как между высохшей кожей и костями появляется упругая человеческая плоть, как волосы разглаживаются, приобретают живой блеск, темнеют... Пыльное тряпьё оказалось остатками роскошного костюма – и этот костюм тоже восстанавливался из праха. Запах склепа таял, сменяясь тонким свежим ароматом чего-то церковного.

Сэдрик, очевидно, определил, что вампир пришёл в норму – и отстранился. Князь Лео, удивительно плотский по сравнению с младшими, лунными бликами, полубесплотными эльфами, преклонил колено.

Сейчас он казался не старше Сэдрика – а ещё он казался на удивление живым, высокий, бледный и темноволосый парень в бархате, шитом золотом, в подбитом мехом плаще. Разве что – не отбрасывал тени.

И Кирилла осенило.

Самый старый вампир Святой Земли – Лео. Он сравнительно долго мёртв и сравнительно силён – он уже может выглядеть почти как живой человек. Прочие – только тени и сны. У них пока не хватает сил на достоверную плоть – или на её иллюзию.

– Легче тебе, Лео? – спросил Сэдрик почти ласково. – Вставай.

Взглянув с благодарностью сильнее любых слов, Лео потянулся к его здоровой руке, но Сэдрик не подал руки.

– Оставь Силу себе – пригодится. Обойдёмся без поцелуев – я и так понял, что ты обо мне думаешь, – сказал он с еле заметной усмешкой. – Лучше рассказывай. Тебя жрал Алвин?

– Нет, тёмный мессир, – сказал Лео. – Марбелл. Алвин смотрел. И когда я настолько устал, что не смог поддерживать видимость жизни в себе, Алвину стало противно, он ушёл. Демону нравится, когда боль ощущает что-то живое – или похожее на живое.

– Я так понял, что и Марбелла рядом с тобой сейчас не было?

– Верно, – сказал Лео. – Марбелл был вынужден сопровождать Алвина, которому хотелось дразнить дракона.

Кто-то из вампиров ахнул.

– У них там, что, дракон? – поразился Сэдрик. – Ну, понятно же, пламя адово! Они там мучают дракона, а мы думаем, за каким таким бесом лысым драконы рассекают в небесах над столицей! Чудо, что из мести они не сожгли город – но ещё не поздно, всё впереди. Кстати, интересно, как они достали дракона. Это не котёнок, чтобы его за хвост подвешивать...

– Алвину хочется эффектную ручную зверушку, – сказал Лео с горьким смешком. – Только драконы – не звери. Легенды говорят, будто звери, а в действительности – нет. Они не такие, как виверны, живущие в горах, кладущие на камни яйца и греющие их огненным дыханием. Драконы – более сложные существа.

– Откуда знаешь?

– Я его слышал, тёмный мессир. Не совсем зов, он ещё не агонизирует, но смерть ходит кругами, а дракон осознаёт и ждёт её, как осознают и ждут отважные люди. В нём больше от человека, а не от зверя, хотя я и чуял тот огонь, что живёт в нём...

– Природы, скорее, демонической? – спросил Сэдрик профессиональным тоном.

– Да, но живое существо.

– Слыхал? – обернулся Сэдрик к Кириллу. – Я не я буду, если драконы не спалят столицу. Да ведь будут же правы, брюхо адово! Кто их осудит? Месть за родича – святое дело.

Лео тоже оглянулся – и снова опустился на колено, в церемониальную рыцарскую позу.

– Простите меня, благой государь, – сказал он виновато. – Я и Сумерки, мы приветствуем вас. Это о вас расспрашивал Марбелл, он что-то чует – и был готов выбивать новости поленом. Я думаю, все в Святой Земле что-то чувствуют, все ждут перемен – кто с надеждой и радостью, кто со страхом, а кто – размышляя, как бы их предотвратить. Мы ждали с надеждой. Вы ведь знаете разницу между Сумерками и адской тьмой?

– Знаю, Лео, – сказал Кирилл. – Встаньте, пожалуйста. Я знаю и то, что вы ничего не сказали Марбеллу, хоть это подвиг на пределе ваших сил. Я вам очень благодарен, вы отважны. Если мы сумеем победить ад, то никто не будет охотиться на детей ночи, как на злобную нежить – Сэдрик мне рассказал, чем вы занимаетесь.

Тонкое лицо Лео словно высветилось изнутри, он поднялся. Вампиры подошли ближе.

– Любой из нас – ваш подданный, государь. Любой рискнёт посмертием за победу над адом, – сказал их Князь, и жители Сумерек всем видом выразили согласие с этой мыслью.

– Значит, вы все, вампиры, готовы мне помочь? – спросил Кирилл.

– О, конечно!

– Прекрасно. Тогда расскажите мне, пожалуйста, Лео, где Алвин держит дракона.

Сэдрик присвистнул.

– Очуметь... – сказал он, пожалуй, восхищённо. – Ты уже планируешь спасать и дракона тоже, прекрасный государь До-Всех-Есть-Дело? А как, можно спросить? Живой дракон – не нежить, его мы через зеркало не вытащим, мой Дар тут не сработает...

– Мне, конечно, и впрямь до всех есть дело, – улыбнулся Кирилл, – да и жалко дракона очень. Я никогда живых драконов не видал, просто сил нет, как хочу посмотреть. Но дело, если честно, не в любопытстве и не в жалости. Если Алвин замучит дракона насмерть, его родичи сожгут столицу, ты же сам сказал. Погибнет множество людей, сгорят те самые прекрасные здания, о которых ты рассказывал – а Алвин спасётся, вот увидишь. Но даже если и нет, то не слишком ли дорогая цена за смерть Алвина – пожар целого города?

– Прав, спору нет, – кивнул Сэдрик. – Но ведь – как?

– Я не смог бы туда попасть, – согласился Лео. – Дракона держат в подвале, в клетке из рун, убивающих пламя – иначе его бы и не удержать, он же – огонь во плоти. Что другое, а армия и стража у Алвина серьёзные; я не представляю, как можно пробиться туда с боем.

– Вампиров негусто, – сказал Сэдрик.

– Мало, – снова согласился Лео. – К тому же, они – не солдаты. И не убийцы.

– Эй, ребята, – окликнул Кирилл, – что вы? Никуда не будем прорываться с боем. Никого не будем убивать. И рисковать вампирами тоже не будем, вампиров и так мало, некому проявлять милосердие к умирающим. Я попробую сделать это сам.

– Интересно, – Сэдрик скорчил скептическую мину.

– Во сне, – пояснил Кирилл.

На лицах вампиров появилось уважительное понимание. Сэдрик мотнул головой.

– Слушай, то, что тебе приснился твой гад-дядюшка, ещё ничего не... хотя... Государь, а ведь мысль!

– Именно. Мне сейчас как раз ужасно хочется спать, глаза сами собой закрываются. Я засну, а во сне попробую как-нибудь докричаться до спящего дракона – вряд ли его всю ночь будут тыкать, мучителям тоже спать надо. По крайней мере, попытаюсь выяснить, чем и как ему можно помочь. Может, мы сумеем договориться с другими драконами. Ведь если драконы будут знать, что мы на их стороне и хотим спасти их родича и товарища, то вряд ли они станут жечь город, правда?

– Прекрасный государь, во сне – это отличная мысль! – убеждённо сказал Лео. – Любой из неумерших знает, что сон – мир, где души могут общаться самым причудливым образом. И мы бродим по снам; во сне можно убить и исцелить – но воин сна должен иметь в виду, что уязвима и его душа...

– Спасибо, Лео, – сказал Кирилл. – О том, что во сне я могу встретиться с кем-нибудь из врагов, как-то не подумалось... Но, быть может, мы с вами выиграли время: обо мне ещё не знают, значит, и не успеют подготовиться.

– Ты, конечно, не лезь на рожон, если что, государь, – сказал Сэдрик, – но, вообще-то, Князь осторожничает. Кто ещё может что-то осмысленно делать во сне? Вампир, благой или святой. Вряд ли кто-то из этих трёх категорий тебе угрожает.

– Я бы не был так категоричен, – возразил Лео. – Я не знаю, что может, скажем, Марбелл. Он изучает древнюю магию, магию мерзкую...

– Некроманты по снам не ходят, – хмыкнул Сэдрик. – Дар не впустит.

– Это всё равно, – сказал Кирилл нетерпеливо, проглотив зевок. – Я буду осторожен, обещаю. Главное – мне надо разыскать сон дракона и попытаться ему помочь. Лео сказал, что во сне можно исцелить и убить – ну вот и... в общем, руки целителя, может, и во сне подействуют.

– Ладно, – Сэдрик легко вздохнул и принялся стирать подошвой погасшие линии тайных знаков. – Лео, отпусти своих младших, сам останься. Я хочу, чтобы короля кто-нибудь подстраховал... не знаю... в общем, с тобой спокойнее.

– А можно мне тоже, мессиры? – посмела спросить Нельга на правах фаворитки.

– Нет, – отрезал Сэдрик. – Жеан, забери зеркало, откуда принёс. Валите заниматься делами. Узнаете всё завтра после заката. Верно, Лео?

Сумеречный Князь кивнул, разведя руками: "Воля ваша". Свита Лео раскланялась живописно, как в старом фильме "Собака на сене", и в виде сов разлетелась в разные стороны. Кириллу показалось, что многие из них с радостью остались бы – и были разочарованы приказом валить по делам.

Но никто не спорил. Вообще, вампирская свита вела себя именно так, как, по разумению Кирилла, полагалось бы на королевском приёме: слушали почтительно и стоя, никто не лез с репликами и советами – но очень чувствовалось, что все слова принимаются к сведению.

Сэдрик подошёл к двери в избу, но не вошёл, а повернулся к Лео:

– Там живые, имей в виду. Стань тенью, нечего живым глаза мозолить.

– Живые не увидят, тёмный мэтр, – согласился Лео. – Здесь никто не зовёт вампира, я вхожу по вашему приглашению, у меня нет власти в этом жилище.

– Кодекс Сумерек, – с удовольствием сказал Сэдрик. – Видал, король? Никто не зовёт, и Ренна, и младенец этот – жить будут. А ты сомневался.

Кирилл, уразумевший из этой тирады лишь то, что аспирин и наложение рук подействовали должным образом, и вампир это чувствует, приоткрыл дверь в сени как можно уже и проскочил в щель. В горнице почти на ощупь нашёл рюкзак, вытряхнул оттуда спальник и постелил его на лавку. Сбросил ботинки, но остался в куртке – что-то подсказывало ему, что утром в избе будет очень зябко – и лёг.

Видал Кирилл постели и получше, но за прошедшие сутки он так устал, что лавка, покрытая спальником, показалась настоящим королевским ложем. И стоило вытянуться во весь рост, как сознание мягко провалилось в тёплую, тёмную, пронизанную крохотными цветными огнями бездну сна...

***

Гельринг лежал на полу клетки, свернувшись клубком, подтянув к животу колени, положив голову на локоть и обернувшись хвостом. Он спал, но ему казалось, будто он бодрствует, пытаясь задремать.

Гельрингу снилось то, что окружало его наяву: он чуял сквозь дремоту запах обветренного сырого мяса в миске, экскрементов, собственного больного тела – и эти запахи не отпускали его разум из тюрьмы на свободу и простор, в небеса. Во сне дракон ждал собственной смерти, как и наяву. Никаких благодеяний забытьё не оказывало: дух Гельринга, серебро и огонь – всё это было заперто в его теле злыми знаками на клетке, человеческой подлостью и трусостью.

Король людей обещал выжечь клеймо у Гельринга на лбу... дракон еле заметно усмехнулся, вспоминая. Попробуй, думал он. Войди. Пересеки заколдованный круг. Огонь заперт во мне, рана гниёт, я голоден, я умираю, но моих жалких сил хватит, чтобы убить тебя напоследок, свести здесь все счёты и подвести итог.

Ты не войдёшь, думал Гельринг. Ты трус, человеческий король. Боишься меня. Я – ветер и огонь, смерть таких, как ты. Бойся меня, даже когда я в клетке, червь земной.

Но, вызывая в себе ярость, Гельринг не мог поднять в душе жар живого огня. Холод подземелья проникал до костей, и дракон не мог не понимать, что чувствует холод близкой смерти, только рану жгло его собственное догорающее пламя.

И тут темнота слабо осветилась непонятно чем, и Гельринг услышал шорох человеческих шагов, хоть и не грохнула отпираемая дверь – тяжеленная дверь подземелья, покрытая защитными знаками против стихии огня, окованная сталью. Человек мог пройти её насквозь только во сне, подумал дракон. Или это не человек, а призрак.