Текст книги "Лунный бархат"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Плеер уже согрелся в теплой комнате. Музыка временно отменялась. Они смотрели на Корнета, задавали вопросы, заставили выпить кагора – Женя вел себя, как идеальный старший брат, нравственный, строгий и справедливый, а Гена вел себя, как ВСЕ, и они оба думали, что Корнет дичится и не желает общаться. Ошибались. Ему просто было смертельно стыдно, тоскливо и страшно. Стыдно за ТЕХ, во дворе, настройке, за собственную беспомощность, собственную боль, жуткое унижение – ну почему нельзя было умереть менее унизительно и не так больно?! Тоскливо и страшно – из-за ясного понимания происходящего. Из-за того, что настоящая жизнь бесповоротно кончилась.

Просто перед тем, как уйти из «Голубой Луны», надо было стереть краску с рожи. И все. И может быть, ничего бы не было. Или не стоит себя обманывать? Если твоя судьба – такая смерть, подлая, унизительная, стыдная, смерть ДРУГОГО…

– Но почему «Корнет»?

– Шурочка потому что. Корнет Азаров. «Гусарская баллада». А вообще – просто ник и все. Обыкновенный ник.

– А девкой был бы краше, – тут же съязвил Гена.

Сколько раз Шурка слышал эту цитату… В свое время они с Иришей знали «Балладу» почти наизусть, обращались репликами, отвечали репликами. Тебе бы стать актеркой, Шура. У них вся жизнь – сплошной роман. Нет, это не моя натура. Все пропало пропадом. Теперь Шура стал актеркой. Корнетом.

– Эй, ты что, заснул?

– Извини.

– Ты хоть слышишь, дубина, что Женя говорит? А?

– Я слышу. Он говорит, что я теперь – вампир. Что мне целую вечность пить кровь живых людей и никогда-никогда не видеть солнца. Меня тошнит. ОНИ смеялись, когда я умирал. Теперь я могу посмеяться над НИМИ. Отомстить, так? Что-то не хочется.

– Да что ты все время ревешь, как баба? Ты мужик или кто?

– Или кто, Гена.

Или кто. Что за тупость – пытаться что-то доказать? Только не мужик – пусть лучше или кто. Ириша прислала приглашение на свадьбу, а через день пришла сама. Ну что я могу сделать, если я тебя не люблю? Не так люблю? Не так, как ты хочешь? Ребята, милые, дорогие, хорошие, спасители мои, чудесные, добрые, благородные, вы не могли бы заткнуться на полчасика, а? Корнет послушает музыку, и поплачет, и успокоится – и с ним можно будет разговаривать. Аюшки?

– Слышь, Микеланджело, он просто дебил какой-то.

– Ген, ты как бы спешишь с выводами.

– Женя, Генка, ну что вы к нему пристали?! Вы что, не видите, что ему плохо?!

– Сестренка, ты не могла бы выйти на пару минуточек?

– Да, Ляль, мужской разговор, все такое…

– Вы, оба, просто злые и все!

Лялечка выскочила за дверь. Женщины почти всегда понимают больше, с ними легче, они – добрее, а как объяснить тем, кто по определению такой же, как ты? Они ведь почти не слушают. Безнадега.

– Ты – проститутка? Или как там…

– Нет.

– Вид у тебя блядский, как у уличной дешевки.

– Я не проститутка, Гена.

– Армию косил?

– Да.

Господи, ну что за инквизиция! Конечно, я косил армию. А что я, по-твоему, должен был делать? Гордо умереть на два года раньше? Еще унизительнее? После пары месяцев сплошного кошмара?

– Нет, ты видишь, Женька? Этот козел тут, когда мужики…

– Ген, ну подумай: ну куда ему в армию?

– Да прекрати ты ныть! Работаешь?

– В шоу.

– Стриптиз, что ли? А говорил – не проститутка.

– Ну, стриптиз. Но…

– Женька, ты убедился?!

– Ну, что ж теперь делать…

– И я должен терпеть урода этого?

– Ген, давай подождем… посмотрим, да? Перемелется – мука будет.

Генка сплюнул в пепельницу – взметнулась серая пыль.

– Я с этим ублюдком в одной комнате спать не буду.

От сильного порыва северного ветра дрогнуло промерзшее оконное стекло. Рождественская ночь повернула к рассвету.

На следующий день вдруг стало тепло. Воздух, вязкий, мягкий, сырой, лип к лицу, втекал в грудь, как терпкая тягучая микстура, ломил виски… Снег превратился в белый пластилин – и Генка с Лялей слепили на площадке напротив подъезда снежную бабу, толстую, с вытаращенными глазами-пробками, висячим носом и встопорщенной прической из обломанных колючих веток. Генка хотел было, приделать бабе бюст из двух снежных шаров, но Ляля не позволила, счистила с обыкновенного снеговиковского торса, похожего на тыкву… Женя улыбался, наблюдая за ними.

Корнет постоял у подъезда и тихонько ушел.

Генка заметил его отсутствие и злорадно ухмыльнулся: «Баба с возу – кобыле легче». Женя только пожал плечами. Ляля посмотрела укоризненно, но ничего не сказала.

Шел шестой час утра, когда в дверь робко позвонились. Генка беззвучно матюгнулся. Женя открыл дверь – на пороге, потупившись, опустив голову, стоял Корнет. Он выглядел, как замученный уличный пес, который просится в тепло – и не сказал ни слова, только ждал, что будет, и явно не рассчитывал на сердечный прием.

– Ну, заходи, как бы, что ты встал, – смущаясь, пробормотал Женя и отступил от двери.

Корнет неловко, боком проскользнул мимо него, стащил с ног стильные сапожки, робко заглянул в комнату.

– И года не прошло, – раздраженно заявил Генка. – Чего сюда прешься? Вон там комната, в конце коридора.

– Шурочка, не слушай его, – вдруг сказала Ляля и встала навстречу. – Ты голодный? Кагора хочешь? Иди сюда…

– Ч-черт, загадочная женская душа, – фыркнул Генка, дернул плечом и отвернулся.

Ну что я ему сделал? Что я ИМ сделал, скажите на милость? Не вовремя родился на свет? Неправильно родился? Что я сделал отчиму такого, за что меня бы стоило так… Что сделал ребятам из класса, потом – с курса? Что, в конце концов, сделал этим снобам из «Голубой Луны», которые так и не желают считать меня своим – даже они? А дружба с девушками – всегда отсрочка приговора. Ведь им кажется особенно привлекательным именно то, что раздражает мужчин – тех, с кем до смерти хочется общаться…

Корнет включил плеер, сел в угол, в той самой позе – кошачий клубок, русые локоны наполовину закрывают опущенное лицо, руки обхватывают колени, фигурка девушки или подростка свернута сама в себя. Поза беженки. Жертва войны. Ожидание бомбежки.

– Ну и что теперь? – спросил Генка с пафосом. – С ним в «Бархат» – это лучше сразу повеситься. На фига он тебе сдался, Микеланджело?

– Ген…

– Все равно он ни черта не слышит из-за плеера своего.

– У него там песенка… что-то такое: «Давай посидим за лунным столом и помянем меня» – «Зимовье Зверей»…

– Совсем про нас.

– Группа такая есть.

– И ты уши развесил.

– Развесил. Пусть он поживет, Гена. Он как бы… чистый.

– Он?! Нет, он?!

– Ты не чувствуешь?

Генка снова фыркнул. Если и кажется… что ж. Бывает такое наваждение, Зов, всякая хрень… Покосился на Корнета.

– Нет. Ни черта я не чувствую и чувствовать не хочу, Микеланджело. Он просто – урод, делать ему тут нечего.

– И идти некуда.

– Перетащили на свою голову.

– Зато тебе есть на кого ругаться, Генка, – сказала Ляля.

– Маленькая ты еще, – усмехнулся Генка, меняя гнев на милость. – Ничего не понимаешь.

Ляля сморщила нос.

Никто не ушел гулять в ту ночь – по стеклу барабанил дождь, совсем как в песне «Зимовья», стучал по подоконнику, смывал снег, размывал замерзшую грязь, превращал город в сплошную слякоть, в гнойную рану. Сырые тяжелые небеса висели низко, на них горели неоновые отсветы, мутный гнилой туман стоял вокруг фонарей, стелился вдоль грязных улиц.

Целую неделю шел дождь. Целую неделю трое вампиров уходили в сырой промозглый сумрак и вскоре возвращались все в ту же маленькую комнату – а четвертый сидел в углу, погруженный в музыку и в себя, все в той же позе человека в бомбоубежище, будто боясь ненароком попасть Генке на глаза. Он не жаловался и не требовал к себе внимания, даже когда под его глазами обрисовались отчетливые темные полукружья. Для принятия какого-то решения ему требовалось время – и время пришло в первый день возвращения холодов.

Ледяной ночью, когда грязь, дождевая вода и кровь застыли на многострадальной земле стеклянным рельефом, а вернувшийся северный ветер погнал острую снежную «крупу», хлещущую лицо, как плеть со свинцовыми шипами, Корнет впервые вышел из Жениной квартиры так, как полагалось бы Хозяину.

На улицах было так пустынно, будто весь город вымер или вымерз. Сухая злая метель неслась вдоль мостовой, закручиваясь бледными смерчами, ветер тонко, пронзительно свистел в голых, вскинутых к небу ветвях – и ветви свистели на ветру. Фонари светились тускло, редкие окна висели в летящей тьме желтыми плоскими прямоугольниками, за ними не чувствовалось тепла – а как бы оно было нужно, тепло…

Ноги сами несли ТУДА, куда Корнет запретил себе ходить, как только принял и осознал собственную смерть. Ему мерещилось одно-единственное светящееся окно, которое согревало очень издалека – Корнет всегда чувствовал, что там, за стеклом. Подходя к дому – дома ли. Поднимаясь по лестнице – один ли. Прикасаясь к звонку – захочет ли видеть.

Корнет остановился на полпути. Ледяные когти ветра, когти ужаса впились в душу, хотелось кусать губы, руки мелко дрожали – и с этим ничего нельзя было сделать. Все это – оттиск по голой душе: Ириша, белая роза, сучья доля, смерть на свадьбе. Дурацкая свадьба. Тредьяковский. Здравствуйте, женившись, дурак и дурка… Ну зачем, зачем она это сделала…

Ириша пришла за день до свадьбы. Как они всегда, со школьных времен приходили друг к другу, как они встречались, когда Шурка ушел из дома в эту жуткую комнату, в эту безнадежную жизнь и такую же безнадежную любовь – как старые друзья. И Шурка снова встретил Иришу, как друга, как единственного друга.

Вот и перекресток. Стоять на перекрестке до сумерек, смотреть в твое окно, домой вернуться, дома лежать в обнимку с телефонной трубкой, и все ронять, и шариться по стенам от неизбывной муки несвободы и судорог любви… о, идиот…

Корнет остановился у светофора, мигавшего единственным желтым глазом, смотрел сквозь снежные вихри, как в окне дома через дорогу светится розовым теплая старая лампа. Мой друг, мой Ромка, мой господин, мой рыцарь, поручик Ржевский, он же Ричард Львиное Сердце – ты никогда не научишься жить в реальном мире, Шурка – еще не спит, но не значит ли это…

Какая разница. Я все равно не пойду к нему ТЕПЕРЬ. Ни за что.

Ну отчего ОНИ ВСЕ считают, что если ты ТАКОЙ, то думаешь только о трахе, что с каждым встречным стал бы… И Генка – уж не боится ли, что я попытаюсь… и не объяснить, что это глупо, ужасно глупо. Как тому хлыщу из «Голубой Луны» – что мне нравится танцевать здесь, да, что мне нравится, когда на меня смотрят, именно потому, что на меня чертовски редко смотрят без гадливости и без злобы, но мне только танцевать здесь нравится. Любовь ничем не заменить, никаким суперсексом не заменить, никаким чужим телом, никакими развлекушками не заменить. Душа моя несчастная вместе с грешным телом насовсем принадлежит ему. Мне нельзя по-другому. Я хочу вечной преданности – и сам никогда не предавал. И именно поэтому – нет шансов выжить. Никаких шансов.

Корнет опомнился, когда рука сама собой набрала код на входной двери.

Я зайду в последний раз. Попрощаться. Посмотреть на…

На лестнице в кои-то веки горел свет. Тут было очень тепло и пахло домашними пирогами, жареной рыбой и кошками. Лифт по обыкновению не работал. Корнет поднимался пешком, считая этажи. Он очень хорошо знал эту лестницу – как собственный блокнот со стихами: ее серо-зеленые стены, эту дверь, обитую дерматином, эту – в обожженных рейках, эту надпись «Витя Цой», эти нарисованные маркером извивающиеся поганки… Он давным-давно сроднился с этой лестницей так, что она стала частью его души. Иногда кажется, что он бывал на этой лестнице чаще, чем на собственной – ну да, ведь у себя он не сидел часами на ступеньках.

Корнет остановился у двери, выкрашенной суриком. Он, как всегда, страстно хотел, чтобы Ромка почувствовал, отпер раньше звонка – и как всегда, знал, что этого не будет. И вообще – сегодня у Ромки ночует Полина. Зря. Все – зря. Весь оставшийся по ту сторону мир – ночь, холод и смерть.

Но рука нашла звонок. Сама. А ноги вросли в цементный пол, пустили корни – и невозможно уйти.

За дверью послышались шаги. Через миг она распахнулась – и на пороге стоял Ромка в спортивных штанах и тельняшке, босой, небритый, с фирменной широкой снисходительной ухмылкой.

– Привет, Корнет. У меня Полька. Я…

И осекся на полуслове, на полувдохе. Как будто в некоей другой плоскости бытия был и сейчас вспомнился кабинет следователя, ужасные фотографии, жестокие вопросы, как будто были похороны на страшном кладбище, засыпанном снежной «крупой», в замерзшей грязи. И печальный демон поднял невозможные, сияющие, зеленые, кошачьи глаза, и его лицо было как лунный отсвет на ночных облаках. Мой оруженосец… Мы так дружили, мы так здорово играли…

– Шурочка, – сказал Ромка в первый и последний раз в жизни.

И так же, в первый и последний раз, на лестнице, освещенной тусклой лампочкой, в безмолвном обществе неодобряющих соседских дверей, он повернул Корнета к себе и поднял за подбородок его опущенное лицо…

И поцелуй был – космический холод, превратившийся в эдемское или адское тепло, в солнечный жар, от которого на мгновенье растаял лед. Корнет вздохнул и обвил руками Ромкину шею – и вдруг понял, ЗАЧЕМ…

Он вырвался так резко, что Ромка растерялся. Ромкины глаза сделались шальными и пьяными, блаженно пьяными – любовью Носферату, счастливой болью, покорностью, которая была для Ромки совершенно неестественной, фальшивой, как наркотический бред.

– Ты куда… пожалуйста…

– Я умер, Ромка, – сказал Шурка тихо. – Я пришел прощаться. Не подходи ко мне больше.

За дверью, в коридоре, зашуршали и завозились, время стало коротко, очень коротко, Ромкин преданный взгляд отражал собственную Шуркину безнадежную верность. Ромка сделал шаг вперед – и Корнет попятился назад, оказался на ступеньках лестницы, рука на перилах – последний момент, последнее слово, больше уже ничего никогда не будет, а никогда – это самый кромешный ужас…

– Я ухожу, – сказал Шурка, больше не слушая. – Пусть у тебя все будет хорошо, Ромка. Я люблю тебя. Не смей за мной идти.

И в ответ на шорох, вздох, движение – сбежал с лестницы, вместе с Ромкиным скандальным прошлым, вместе со своей бесплодной, несчастной, отчаянной любовью, вместе с собственным кошмаром – в холод и темноту. Один.

«Не смей за мной идти», – и грохнула входная дверь, как закрылась дверь между двумя несмежными мирами.

Ромка стоял, прислонясь к дверному косяку, приходя в себя от незнакомой немыслимой боли и такого же немыслимого блаженства, пытаясь понять – когда Полина в лиловом халатике на гибком нагом теле высунулась из квартирного тепла, сама сонно теплая, мягкая, разнеженная, мурлыкнула:

– Ну что ты здесь делаешь? Ты скоро?

– Сашка заходил, – сказал Ромка и закрыл вторую дверь между своим и Шуркиным миром.

– И что ему нужно среди ночи? Ты прости, солнышко, но не люблю я, когда он сюда…

– Он больше не придет, – огрызнулся Ромка с неожиданным раздражением. – Никогда, ясно?

И смотрел, как милое Полькино личико расцвело розовыми сполохами победительного удовольствия, как вспыхнула улыбка, яркая, как солнечный зайчик – но не дал ей себя обнять, хотя руки у нее были млечно теплы.

И даже когда Ромка пошел в кухню, где теперь поселился настоящий уют и все блестело чистотой, даже когда он достал из шкафа бутылку коньяка и сделал несколько глотков прямо из горлышка – Полина и тогда ничего не сказала. Потому что сегодня закончилось ее двусмысленное положение и Ромкина стыдная блажь – а за это грех не выпить, конечно, грех. А Ромка пил и видел с необыкновенной ясностью свою долгую, спокойную, правильную жизнь. Польку в фате и белом платье, Польку с коляской, себя – в своем офисе, превратившемся в солидную богатую фирму, себя – в собственном автомобиле, себя – у мангала на даче, себя – с Полькой на пляже. Жизнь будет реальная. Взрослая жизнь. И все всегда пойдет как надо, и Ромка никогда больше не коснется мечом плеча вассала и не объявит войну, и не отправится в странствия по невозможным местам, и сумасшедший парень, который когда-то стоял перед Ромкой на коленях и обнимал его ноги, и смотрел снизу вверх обожающим взглядом – останется только в редких тревожных снах.

– Полинка, выходи за меня замуж, – сказал он, поставив бутылку.

И больше не сопротивлялся ее порывистым объятиям – чтобы они удержали от последних приступов нерационального желания выскочить на улицу, в ночь, метель, холод, за ТЕМ, в его беду, одиночество и боль.

Корнет доплелся до Жениного дома, когда наступил глухой предутренний час. Только пара желтых оконных экранов маячила сквозь метель – и за ними кто-то продирал глаза, путался в одежде, ронял чайные ложки, с ненавистью глядел на будильник… Ночные страхи и грезы уносились по ветру – холодное утро готовилось начать деловой будничный день.

Корнет вошел в подъезд.

– Все в порядке? – спросила Ляля.

– А где же второй? – спросил Генка. – Ты чего, один?

– Кто? – удивился Шурка.

– Ну… мы все чувствуем, – сказал Женя.

Ах, все? Тогда ты, наверное, чувствуешь, что я тебе благодарен, Женя, да? Я увидел… еще раз. Последний раз. Попрощался. Спасибо! Спасибо тебе! И все, и я закончил все дела! Я снова пришел прощаться! И еще – тебе, Гена, тоже спасибо – за то, что ты меня терпел все это время! Я знаю – тебе было нелегко… но, как настоящий мужик, владеющий собой… ты меня даже не ударил ни разу, добрая душа!

– Шур… ты… как бы… да погоди ты!

– Женька, не трогай меня! Генка, что ты делаешь – не пачкайся об меня! Я просто ужасно счастливый! Я счастливый до невозможности – можно я умру счастливым!? Можно?…

И кто-то подхватил падающий плеер и положил на стол, а кто-то сунул стакан с вином. И Шурка еще рыдал, ткнувшись лицом в какую-то жесткую ткань – то ли Женин свитер, то ли Генкину камуфляжку – но удушье уже отпустило, и дыхание понемногу выравнивалось. Он даже отпил глоток кагора, стукнувшись зубами об край стакана – а потом тяжело поднял голову.

И трое вампиров все-таки увидели его глаза на мокром белом лице – сияющие темным огнем горького счастья.

Метель занялась не на шутку.

Весь темный мир за окном исчез в этом белом, желтом, лиловом кружении. Исчезли.небеса, исчезла луна, почти растворился соседний дом, растаяли фонари – это белое все неслось, все сыпалось, все летело белыми перьями, мириадами, бесчисленными роями мертвых бабочек… Косые лучи поздних автомобилей полнились белой, серой, мельтешащей взвесью. Серые тени от белых хлопьев танцевали на белых лицах.

Генка раздавил бычок в пепельнице и встал. В последнее время им владело странное беспокойство – будто что-то идет не так, будто что-то надо подправить. Может быть, амбиции – это неправда? Или неправда то, что все всегда говорят? Разве может быть, чтобы неправы были все?

– Эй, Микеланджело, – крикнул Генка в коридор. – Гулять пойдешь?

За его спиной Шурка включил плеер. Он все-таки не мог заснуть.

 
«…И нельзя возвращаться – там где ты был, уже ставят посты,
Лишь остается вращаться по ближнему кругу беды…
Истрачены танцы, и песни никто никогда не услышит,
Усталые мысли разбросаны, их не собрать, не согреть —
И чтоб не поддаться – все выше и выше и выше!
Стремянкою – в небо, к утру обреченный сгореть!
Мелодия непонимания – тяжелая память, тяжелый снег.»...
 

[Песня группы «Зимовье Зверей»]

А ночь затопила собой весь заснеженный мир.

Вьюжной ночью Женя сидел за столом и разминал пальцами кусок пластилина. Его свита, его друзья еще не ушли, но собирались уходить. Женя делал вид, что занят работой; на самом деле он просто смотрел.

Генка курит в форточку. Камуфляжка и соломенная челка; в кармане складной нож, на ногах – потрепанные кроссовки. Такой он на моментальной фотографии своего последнего дня – только рядом должна быть Цыпочка. Генка никогда не бреется – он тщательно выскоблил физиономию перед последним свиданием, теперь она такая всегда, без следа щетины. Впрочем, никто из нас не бреется.

Ляля расчесывает волосы. Чтобы сделать хвост, затянуть цветной резинкой. Откуда у нее эта резинка с голубыми и розовыми пластмассовыми кисками – разве она не потерялась давным-давно? И эта дешевенькая куртейка с черными далматинскими пятнышками по белому полю – разве не ее, всю в потеках запекшейся крови и черных разрезах, Женя сунул в полиэтиленовый пакет вместе с этой самой клетчатой юбкой? И если да, то где разрезы и кровь? И сколько раз хотели переодеть Лялю во что-нибудь приличное – почему это так и не удалось?

Шурка слушает музыку – плеер за пазухой, «ушки» – в ушах. Как же уцелел этот плеер с треснутой крышкой и как его хозяин умудряется слушать музыку ночами напролет, не меняя батарей? И откуда он берет кассеты? Или ничего этого теперь не надо, а музыка звучит просто внутри замученной Шуркиной души? И, кстати, почему эти его стильные штаны а ля змеиная кожа, треснувшие по всем швам, без «молнии», в крови, точно помню – сейчас такие целые и чистые, как будто… Тоже моментальная фотография живого Корнета? Интересно, каков я сам? О да. Плащ, в котором я был в ту ночь. Растянутый свитер. Сигарета. Как жаль, что я не могу увидеть в зеркало свое потерянное лицо. Любопытно. Мы не меняемся; смерть – это остановка, наше время умерло тоже.

Что же я, собственно, сделал? Населил эту комнату призраками ужасных ночей? Бледными тенями собственных смертей – которых не может забыть даже их новая демонская оболочка? Мне так хотелось любви среди черных льдов – и я полюбил их, я их пожалел и заставил мучиться дальше, все переживать и переживать собственную смерть, все ждать и ждать чего-то… Но что может случиться для тех, кто, как проклятый экипаж «Летучего Голландца», обречен умирать после заката – каждую ночь?!

Все эти мысли – из-за Шурки. Смелый, честный Шурка. Он-то прямо сказал, что все доделал, больше – нечего, а мы… может быть, мы и знаем, но молчим… Ведь тому, что в нас осталось от людей, тому живому, чем мы еще можем любить и чем научились любить почти любое бытие, страшно небытия и неизвестности. Страшно перенести эту кромешную муку второй раз – умереть по-настоящему.

Куда-то денутся наши души – наши грешные, усталые, изболевшиеся души? Есть ли какая-нибудь светлая, добрая сила? Трудно верится – она же не защитила нас от последней боли, от унижений – черт с ней, со смертью, все смертны. А если вдруг есть – даст ли приют нам, недожившим человеческим существам, неудавшимся Носферату?

Генка шел рядом с Шуркой по безлюдной улице, освещенной мутными фиолетовыми фонарями.

Совершенно немыслимо и странно было замедлять шаги, подделываясь под манерную походочку Корнета – странно, почти невозможно. И несмотря на ледяную пустыню вымерзшего города, такое чувство, будто идешь голый в толпе, будто показывают пальцами, высовываются из окон, глазеют из-за всех углов. Небеса, снег, фонари, темные слепые дома – все думают о Генке черт знает что. Стыдно. Вот в чем дело. Как бы кто-нибудь не подумал, что и ты такой же – будто это так уж принципиально для демона – что там себе подумает какой-нибудь смертный идиот. Хочется или обогнать, или отстать, или съездить по уху – но нет уж. Это не его – мои проблемы. Будем терпеть.

А Шурка косится, виновато, почти заискивающе – не понимает. Удивлен. А тут и понимать нечего – это Генкина епитимья, покаяние, расплата с самим собой за собственную большую трусость и маленькую подлость. В другой раз будешь знать, как пресмыкаться перед собственным страхом, как ублажать собственные амбиции за чужой счет. Пахан, значит? Вершитель судеб, ешкин корень? Так раз ты такой крутой – так и жаться нечего, нечего дергаться, нечего вести себя, как эти поганые твари в тюрьме. Или ты не такой, как Корнет, зато такой, как Цыпочкины убийцы – по их паршивым понятиям живешь?!

Надо было во все вникнуть – и самому себе доказать, что не только пуль-ножей не боишься, а и слов с мыслями тоже. А что Шурка удивляется – это пускай, это ему и не обязательно знать.

– Ген…

– Погоди.

– Мы куда?

– Туда. Где ты тогда шел.

– Зачем?

– Поговорить.

– А почему – там?

– По кочану.

Нет, не понимает. Еще не дошло, что это ночь другого города, сон, и мы идем по улице чужого сна, и как во сне, тут все возможно. А мне хочется посмотреть, как оно было под Рождество – и хочется, чтобы он… В общем, он тоже имеет право.

Двор был темен и пуст. Только два прожектора со стройки освещали кусок заснеженного пространства крест-накрест, противозенитным, блокадным светом. Снежная пыль вихрилась в косых лучах. Табличка «Стой! Опасная зона!» моталась на воротах под бешеными порывами ветра, колотилась, стучалась о перекладину. Корнет остановился. Ветер смазал слезы с его окаменевшего лица.

– Можно, я не пойду?

– Пойдешь, – сказал Генка и для убедительности подтолкнул Корнета в спину. Сделал презрительный и внушительный вид и постарался не улыбаться.

– Ген… – ох, этот умоляющий взгляд снизу вверх. Знакомый взгляд. По учебке. Ничего, скоро ты сам себя не узнаешь.

– Да не дергайся ты, малек. Ты в безопасности, понял. В полной безопасности. И со мной. Вперед.

Корнет порывисто вздохнул и шагнул за забор. Он все равно еще ничего не понял и не умел бродить по человеческим снам – но уж его собственная боль, его унижение и ужас показали Генке самую короткую дорогу. Компания уродов с банками пива и джина уже дожидалась на штабеле досок. Один из них, бритый, с маленькими цепкими глазками на деревянном красном лице, даже встал навстречу. Ветер отнес в сторону выплюнутые слова – но оба вампира прочли их по губам. Корнет снова остановился, и Генка догадался по его спине, по дрогнувшим плечам – слова вполне поразили цель.

– Ну! – рявкнул он в Шуркино ухо. – Чего встал?! Покажи им! Заткни ему пасть!

Корнет попятился, мотая головой. Уроды, усмехаясь, не спеша, поднимались, вразвалку направлялись навстречу. Корнет дернулся назад – и Генка легонько стукнул его по спине между лопаток.

– Ну! Ты что, забыл уже?! Что ждешь, убогий?! Они и еще кого-нибудь замочат.

Корнет резко повернулся на каблуках. Глаза у него выглядели совершенно больными, и вовсе он не трусил – тошно ему было, просто тошно. Генка и такое видел раньше – и вдруг почувствовал почти то же самое.

– Гена, пожалуйста, ну давай уйдем, ну давай…

Цыпочка тоже вот так цеплялась тонкими пальчиками за рукав, и так же смотрела, и почти это же говорила – ну давай уйдем, ну бог с ними, не связывайся… Дьявольщина!

– Подожди-ка! – крикнул Генка, не успев вспомнить, что уже кричал это тогда, рванулся вперед – но Корнет был сильнее Жанны и сумел на пару секунд удержать его на месте.

Генка отмахнулся, врезал главарю по зубам кулаком, вместо того, чтобы вцепиться в горло… Налетел снежный вихрь, и стал багровым, и Генка сквозь кровавую пелену, заславшую зрение и разум, сквозь чужой смертельный страх, чужую боль и собственную бешеную злобу услышал, как Корнет кричит:

– Прекрати сейчас же! Ты-то – человек или кто?!

Генка остановился на вдохе, на замахе – и сон рассыпался белыми смерчами. Сухой снег сверкал в желтом режущем свете, как толченое стекло, кровь разлетелась по нему красивыми алыми кляксами. Корнет стоял, опустив руки, потерянно, но его лицо оттаяло и светилось изнутри чем-то странным, чего Генка никак не ожидал увидеть на лице этого…

– Да чего вы все… – начал он, только потом сообразив, что «все» – это Шурка и Жанна вместе, и что это объединение нелепо до кощунства.

– Прости, Ген, – сказал Корнет. – Просто ты не должен становиться тварью, понимаешь? Тварей на белом свете и без тебя полно.

– Они же…

– Ген… они сейчас тебе не противники. Просто добыча. Но ведь ужасно, Ген, – добыча мертвеца…

– А ты им был противник?

– А что – я? Я же…

– Ты же человек, черт!

– Даже так? Цены тебе нет, Генка. Замолчи, пожалуйста, а то я заплачу.

Вот и перевоспитал этого урода в крутого мужика, подумал Генка – и расхохотался так, что пришлось сесть на перевернутую бочку. Он смеялся, отмахивался, колотил себя кулаком по колену, слезы выступили на глазах – а Шурка смотрел на него, как удивленная персидская кошка.

Город зимних теней.

Ты – часть темноты, ты – часть холода, ты существуешь в этом ночном бреду, который не похож на Питер с глянцевых открыток. Твой город – эти бесконечные и безликие широкие улицы в стекловате снегов; твой город – темные дворы, заросшие деревьями, как парки, пустыри, по которым гуляет ветер, крепостные стены многоэтажек. Здесь нет страшных «колодцев», глухих стен, лепных львов – здесь черно-белый простор в молочном бисере фонарей окружен по линии горизонта светящимися клетками, здесь на снежной скатерти нет человечьих следов, а неоновые вывески над круглосуточными лавчонками и ночными кабаками – такого неживого и недоброго синего цвета…

Ты видишь – мир растворяется во мраке. Твой мир – стон ветра, сухой шелест снега, резкий запах злой зимы, искусственный свет. Твой мир – лабиринт чужих снов. Твой мир полон тайных и явных смертей. Жуть сжимает твое обледеневшее сердце.

Не знаю, чего ты ждешь? Неужели – утра?

Женя вернулся домой весь в алмазной снежной пыли, которая потекла мелкими каплями, как только он вошел в тепло подъезда. На лестничной площадке было даже теплее, чем обычно.

Женя отпер дверь своим ключом. Его свита уже была в полном сборе – чудные дела творились в той самой комнате.

Жениного прихода не заметили. Два голоса – тоненький, безбожно фальшивый Лялин, и высокий правильный альт Шурки – распевали залихватскую песенку; Ляля повизгивала в припеве от восторга:

 
…Он славный был король,
Любил вино да черта,
Но трезв бывал порой!
 

Женя тихо заглянул в комнату. Ляля, стоя коленками на стуле, помогая себе руками, блестя глазами, розовая от удовольствия, как от еды, распевала во все горло вместе с Шуркой, изображающим солиста и дирижера в одном лице. Генка развалился на тахте, смотрел со снисходительным презрением – но, заметив Женю, сделал ему осторожный знак не шуметь.

 
Войну любил он страшно,
И дрался, как петух,
И в схватке рукопашной
Один он стоил двух!
 

Ляля взмахнула рукой и чуть не упала со стула. Генка ухмыльнулся. Женя вошел, но певцы в творческом экстазе не обратили на него внимания.

 
Однажды смерть-старуха
Пришла за ним с клюкой —
Ее ударил в ухо
Он рыцарской рукой!
 

Ляля пискнула в восторге, оглянулась, увидала Женю, смутилась и прыснула в ладони. Шурка улыбнулся, сел, взял свой плеер со стола и сунул за пазуху.

– На меня намекают, уроды, – гордо и даже слегка смущенно сообщил Генка. – Бить их некому. По шли в кухню, покурим, а то тут спать…

– Да что там, – начал Женя, но вышел.

– Я просто хотел сказать… Он ее успокоил, понимаешь. Она чего-то плакала, когда пришла, а сейчас уже не плачет. И я думаю – черт с ним, с идиотом, пусть себе, – буркнул Генка.

Женя затянулся, кивнул. Метель за окном улеглась. Улица, сиреневая от рассеянного света, блестела острым стеклянным блеском. Снег казался острым, как наждак. За стеной коротко, весело расхохоталась Ляля.