Текст книги "Концентрация смерти"

Автор книги: Максим Шахов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 7

Работая в мастерской, Прохоров, Фролов с Кузьминым то и дело бросали взгляды в окна. На плацу под бравурные марши, гремевшие из раструбов динамиков, маршировали растаптывальщики сапог, из последних сил чеканили шаг. Ноги у многих были стоптаны в кровь, гноились. Чтобы не испачкать обувь изнутри, не пропитать ее потом, пленные обворачивали ступни старыми газетами. От усердной маршировки в любой момент подкоп мог вновь обвалиться.

– Айн, цвай, драй… айн, цвай, драй, – перекрывая музыку, надрывался охранник, командовавший пленными на плацу.

Готовившие побег весь день изнывали от нетерпения. Хотелось вновь заняться подкопом. Конечно же, их мучила мысль, что за побег, даже за его неудачную попытку, в лагере казнят по десять человек за каждого беглеца. Но человек в любой ситуации находит себе оправдание. И вот наступила ночь.

Фролов с Прохоровым успели разгрузить пожарный ящик от песка, пересыпали его в мешки, замаскировали брезентом у самой стены. Вот тогда и появился осторожный Кузьмин.

– Все спят, – тихо сказал он, снимая пальцами со свечного фитиля нагар.

– Сегодня я спущусь копать, – сказал Михаил. – Аверьянович пусть выработанный грунт оттаскивает. А ты, Илья, займись заказом коменданта, зачищай, полируй то, что я выточил, – он положил на верстак кусок воска.

Фролов взял его в руки, принюхался. Пронзительно пахло медом. Он даже не удержался, откусил кусочек, стал жевать.

– Мед в сотах надо есть, а не выгонять его. Тогда вкус совершенно другой, – мечтательно проговорил он.

Прохоров криво улыбнулся.

– Какой, к черту, мед? – хмыкнул он. – Не скоро мы его вкус снова почувствуем.

– А не скажи, – приободрился Фролов. – На воле чего только не случается. Везет нам последнее время.

Илья подвинул ящик на место, ногой заровнял следы на земляном полу и сел за верстак, взял в руки ветошь, стал протирать ею уже зачищенные деревянные детали.

«Чертова лампа. Чтоб ты ею подавился, и твой дружок тоже. Чтоб с вас обоих потом черти в аду кожу драли». Несмотря на такие искренние пожелания, Илья работал старательно, время от времени останавливался, прислушивался, но никаких звуков из подземного лаза не доносилось.

Тем временем Прохоров с Кузьминым расчищали грунт, намытый в подкоп ливнем. Его было немало. Извилистое отверстие уходило вверх, под ним высилась куча грязной земли.

– Осторожней, сильно не выпачкайся, – наставлял Михаила Аверьянович. – Потом не отчистишься.

– Какое тут аккуратно, – возмущался Прохоров, пытаясь укрепить промоину дощечками, песок, который он утрамбовывал, набрасывая его снизу вверх в уходящее к поверхности земли отверстие, не хотел держаться, осыпался.

– Так ты вообще обвалишь, – предостерег Кузьмин. – Ладно, черт не выдаст, свинья не съест, ползем дальше.

Тускло мерцали свечки, мужчины продвигались на четвереньках, пока не уперлись в тупик. Жестяной лист врезался в грунт. Песок отваливался пластами. Кузьмин складывал его в мешок.

– Что тут такое? – Прохоров смотрел на землю.

Грунт явственно стал другим, темным, как верхний слой почвы, в нем теперь попадались сгнившие обломки сучьев, обломки кирпича.

– Мы, случаем, не к поверхности подобрались? – опасливо предположил Кузьмин.

– Не похоже. Видал, как высоко промоина вверх уходила? А это же рядом, на самом краю плаца. Наверху таких перепадов высоты не наблюдается.

Михаил вновь заработал жестянкой, вскоре она скрежетнула по чему-то твердому, вроде камня. Небольшие валуны попадались и раньше. С ними поступали так: вырывали в стене хода углубление и заталкивали камень в него. Выносили в мастерскую только грунт. Именно так и хотел поступить Прохоров. Но оказалось, что наткнулись на кирпичную кладку, хотя твердо знали, что никаких зданий на пути лаза нет.

– Что за дрянь? – Михаил копал вниз, в стороны, вверх, но повсюду шла кирпичная кладка. – Старый фундамент? – предположил он.

Кирпич был ломкий, потерявший прочность от влаги, кладочный раствор вообще легко расковыривался пальцем. При этом кладка источала тошнотворный запах, из нее каплями сочилась влага. Кузьмин принялся простукивать кирпичи, звук был глухим, стена упруго покачивалась.

– На фундамент не похоже. Вроде в один кирпич кладку вели, – поставил он «диагноз» препятствию.

Прохоров вооружился заготовкой для ножа, расковырял раствор, подналег. Из кладки вывалилось сразу несколько кирпичей. В лицо дохнуло невыносимым смрадом, от которого внутренности выворачивало наизнанку. Другие кирпичи шатнулись, разошлись сами собой. На Михаила стала наползать смердящая жижа. Он не выдержал, спазм сжал его желудок, весь усиленный паек, полученный им с кухни для охраны, выплеснулся горлом наружу.

Неверный свет свечи вырвал из темноты вывалившуюся из жижи немного разложившуюся человеческую руку – женскую – с тонкими пальцами, даже следы лака на отслоившихся ногтях сохранилась. Жижа все ползла и ползла, заливая подкоп.

Михаил, наконец, вышел из накатившего на него ступора. Стал пригоршнями набрасывать на ползущее к нему месиво песок. Через несколько минут отчаянной борьбы ему удалось остановить движение. Где-то за спиной надрывно кашлял, задыхаясь в зловонии, Кузьмин. Прохоров дышал ртом, понимая, что если еще раз втянет носом «отравленный» воздух, то его снова вывернет наизнанку. Он набросал еще немного песка, укрепил его тарными дощечками и упал обессиленный.

– Ты живой? – наконец-то прокашлялся Кузьмин.

– Похоже, что живой, – отозвался Прохоров.

– Тогда ползем. Только осторожней, я тут все облевал.

– Я тоже.

Кашляя, давясь зловонием, пленные поползли к выходу. Встревоженный Фролов уже сдвинул ящик в сторону, помог выбраться. Прохоров торопливо закрыл лаз фанерным листом и только тогда нашел в себе силы рассказать Илье о том, что случилось внизу.

– Так что там? – недоумевал Фролов.

– А откуда в нем женский труп?

Вопрос загнал в тупик, да и на памяти Прохорова никакого сортира в этом месте не стояло. Все время, когда он сидел в офлаге, там был плац. Расстрелянных там не закапывали. Для утилизации трупов использовали крематории. К тому же откуда взяться в офлаге женщине?

Кузьмин, наконец, прочистил горло водой, потер лоб, затем хриплым голосом произнес.

– Теперь понял. Этой осенью нас в город на работы с группой пленных выводили. Мостовую, разбитую тяжелой техникой, перекладывать. Руководил нами старый поляк-каменщик, он еще в империалистическую в русской армии служил. Так он говорил, что до войны здесь казармы Войска Польского стояли. А как немцы пришли, то всех ченстоховских евреев в них согнали, и стариков, и женщин, и детей. Потом их тут и расстреляли. Тел не вывозили. Выходит, даже яму копать не стали, в солдатский сортир побросали и землей засыпали. Вот какие дела.

Сказанное Кузьминым просветлило ситуацию, но от этого лучше не стало. Что такое солдатский сортир, никому из пленных объяснять было не надо. Временное сооружение из досок метров пятьдесят в длину, под ним яма глубиной в несколько метров, заполненная тоннами дерьма, копившегося годами. Чистить их обычно не чистят, ждут, пока заполнятся, а потом засыпают землей. Иногда и табличку сверху поставят: «Не копать!»

– Выходит, что под выгребной ямой мы не пройдем, – задумчиво проговорил Прохоров. – Вверх копать тоже бессмысленно, там мелко грунт лежит. Остается только влево или вправо подкопом уходить.

– А ты знаешь, сколько еще копать придется? – спросил Кузьмин.

– Много, – проговорил Михаил. – Даже если с самым коротким направлением угадаем. А времени у нас в обрез. Комендант неделю нам для настольной лампы дал. Потом лавочка с ночными работами в мастерской накроется…

– Меня другое беспокоит, – вставил реплику Фролов. – Дерьма оттуда порядочно в подкоп вылилось. Значит, грунт над бывшей выгребной ямой на днях просядет, если уже не просел. Думаете, немцы такие дураки, что ничего не заметят? Уж догадаться, кто копал, труда для них не составит. Комендант умеет языки самым упертым развязывать.

– Хреновые у нас дела, – Прохоров беззвучно сплюнул. – Можно даже сказать, безвыходная ситуация образовалась, – он подошел к окну, но рассмотреть ночью, просел грунт у колючки или нет, было невозможно.

– Так что при самом хреновом раскладе у нас времени – до завтрашнего утра, – вынес приговор Кузьмин. – Или на месте сортира земля провалится, или там, где дождями промыло. И какого хрена я старался в эти мастерские попасть, а потом еще и с вами связался?

– Никто тебя, Аверьянович, насильно не тащил. Каждый сам кузнец своего счастья, – вздохнул Прохоров. – Но умирать до расстрела плохая привычка. Пока есть время, думать надо. Что, если наш подкоп в самом конце подорвать? Там вышка совсем рядом, от взрыва завалится. Можно попробовать выскочить. Другого варианта я не вижу.

– Подорвать? – передразнил Фролов. – А взрывчатка, детонаторы у тебя есть, подрывник?

– Ты ж у нас разведка. В тыл к немцам ходил, «языков» брал, – вспылил Михаил. – Тебя, диверсанта, учить должны были, как из подручных материалов взрывчатку приготовить.

– Мы ее на крайний случай у самих немцев забирали, – отозвался Фролов. – А на ускоренных курсах многому не научат. Вы больше о том, как бы харчей с собой набрать, думали, а теперь…

Кузьмин прошелся по мастерской, заглядывал на полки, словно там могла оказаться связка гранат или тротиловые шашки. Затем остановился, задумался, неуверенно улыбнулся. Отчаявшиеся люди были готовы поверить в чудо.

– Придумал, Аверьянович? – не выдержал Прохоров.

Кузьмин продолжал задумчиво улыбаться.

– Я в разведке не служил, интендантом был. Но химию у нас до войны на рабфаке хорошо преподавали. Во-первых, у нас есть кислота, – он положил руку на большой бидон с серной кислотой, которую использовали для травления инструмента.

– Ну и что из этого? – не понял Прохоров.

– Во-вторых, – продолжил Кузьмин, – если в кислоту бросить металл, начинает выделяться водород, а он, смешавшись с воздухом, образует гремучую смесь. Ясно выражаюсь?

– Сталь в кислоту бросим, и водород пойдет? – уточнил Фролов.

– Сталь не подходит. Для этого цинк нужен.

– У нас только немного обрезков оцинкованной жести есть. Но этого же мало будет? – упавшим голосом произнес Прохоров.

– Цинк в лагере имеется в достаточном количестве, и я знаю, где его взять, – уверенно проговорил Кузьмин. – За нашим бараком, где штабель шпал лежит, стоит ящик. Немцы народ аккуратный и педантичный. Они батареи от фонариков охраны отдельно в тот ящик складывают, раз в три месяца за ними приезжают и забирают на переработку.

– Откуда знаешь? – спросил Прохоров.

– Однажды пришлось их в машину грузить. Наковырять цинка из батарей минутное дело. К тому же инструмент у нас есть.

– До них добраться надо, – напомнил Прохоров. – Выход из барака прожектором освещается. Нас с вышки заметят.

– А если подкопом выбраться? – предложил Кузьмин. – Он как раз рядом со штабелем шпал проходит.

Часов ни у кого не было. Но пленные научились определять время по внутреннему ощущению. Было где-то около двух ночи. Да и выбора не оставалось, завтрашнее утро вполне могло стать последним в жизни беглецов. Взялись за работу. Прохоров пробился наверх через четверть часа. Грунт уже не доставали, просто разровняли внизу подкопа.

Михаил высунул голову. Место оказалось удачным, лучи прожектора, блуждавшие по лагерю, сюда не доставали. Деревянный ящик, сколоченный из досок, сиротливо жался к стене склада. Оставалось надеяться, что последний раз электролитические батареи забирали давно.

– Есть в наличии, товарищи, полный комплект, – прошептал Прохоров, открыв крышку.

Впопыхах забыли прихватить с собой ведро, поэтому батареи рассовывали по карманам, завязывали в сброшенную одежду.

Фролов с Кузьминым остались в мастерской, торопливо потрошили батареи, срезая с них цинк. Прохоров взялся затащить в подкоп бидон с кислотой. Ползти было трудно, местами лаз сужался до того, что приходилось наклонять бидон, рискуя облиться кислотой. В подкопе по-прежнему царила вонь, дышать было почти невозможно. Придавала сил лишь мысль о скором побеге или же… о позорном провале его попытки.

В тупик, как оказалось, успело просочиться изрядно дерьма, но Михаил не стал тратить время на то, чтобы присыпать его песком, он поставил бидон прямо в него – поближе к концу лаза – и открыл крышку. В глубине подкопа уже полз Кузьмин, тащил с собой срезанный цинк.

– Должно хватить, – сказал он, передавая Михаилу мешок. – Сыпь быстрей, а то, если рванет раньше времени, то нас здесь с тобой и похоронит.

– Ползи назад, я сам все сделаю.

– Какая разница? Уж лучше тут погибнуть, чем потом на виселице.

Прохоров стал сыпать кусочки цинка в бидон пригоршнями, тут же пошла реакция. Кислота забурлила, пошли пузырьки.

– Прямо газировка какая-то у нас получается, – Михаил всыпал остатки цинка, поправил приплавленную к дощечке свечу, ее огонек и должен был подорвать гремучую смесь водорода с воздухом.

Кузьмин передавал Михаилу опущенные в подкоп мешки с песком из пожарного ящика. Тот загораживал ими лаз, подпирал дощечками. О конспирации уже никто не беспокоился. Скрыть то, что пленные выбирались из барака через подкоп, было уже невозможно. Утро все бы расставило по местам, стоило подойти поближе к складу.

– Уходим.

Развернувшись в узком лазе, заговорщики поползли назад. В любую секунду сзади мог полыхнуть взрыв и похоронить смельчаков под слоем земли.

– Как думаешь, Аверьянович, сработает?

– Пятьдесят на пятьдесят, – продолжая ползти, отозвался бывший интендант.

Фролов уже выставил заплечные мешки с запасами еды, разложил на верстаках гражданскую одежду. Все спешили, переодевались, путаясь в штанинах и рукавах. Беглецы уже оделись, а взрыва все не было.

– Может, свечка погасла? – предположил Фролов. – Или ее огонь весь кислород в подкопе сожрал?

– Типун тебе на язык. Все по науке делали. А наука – она сила, – убежденно произнес Кузьмин. – На дорожку следует присесть.

Не успел он опуститься на грубо сколоченный из тарных досочек хлипкий табурет, как земля дрогнула. За окном полыхнул взрыв, в его зареве было видно, как наклонилась, заваливаясь, вышка охранника. Присесть так и не успели, рванулись к лазу. Мешая друг другу, забыв предварительно договориться, кто за кем пойдет, спускались вниз, пробирались на четвереньках и выскакивали на поверхность уже возле штабеля шпал, дальше лаз завалило землей. Теперь плац предстояло преодолеть поверху бегом.

Прожекторы на вышках метались по небу, выискивая несуществующий бомбардировщик. Это было на руку. Выхваченные из сна пленные в других бараках еще не выбежали на улицу.

– Бежим, – прошептал Прохоров и что было сил рванул через плац.

За ним бросились Илья с Кузьминым. Сердце Михаила бешено колотилось, ведь он и его товарищи пересекали открытое пространство, отлично простреливаемое со всех сторон. Стоило хоть одному автоматчику на вышке заметить бежавших, он скосил бы их в течение нескольких секунд. От бараков послышались крики, пленные выбегали на улицу. Лучи мощных прожекторов тут же с неба ушли к земле. В ночи раздавался лай собак, выпущенных из вольера.

Часть пленных бросилась в сторону взрыва, туда, где еще клубилась густая пыль, часть рванула назад в бараки. С вышек зазвучали автоматные очереди. Люди, бегущие к колючке, падали, но уцелевшие отчаянно стремились вперед, несмотря на то, что пробираться приходилось по трупам под градом пуль.

Илья, Михаил и Кузьмин оказались у самой колючки, первый ее ряд, тот, по которому был пропущен ток высокого напряжения, оказался смят упавшей вышкой, проволока искрила.

– Осторожно, – крикнул Аверьянович. – Перебираться по бревнам вышки, они сухие, иначе убьет.

Свет одного из прожекторов метнулся, ударил по беглецам. Прохоров обернулся, вскинул рогатку. Просвистела выпущенная из кожаного вкладыша увесистая гайка. Зазвенело разбитое стекло, свет погас.

– Не зря в детстве у хулиганов научился фонари в парке бить, – в запале выкрикнул Прохоров, забираясь на бревна поваленной вышки.

Внизу искрило электричество, наплывала пыль, поднятая взрывом гремучей смеси, воняло… Сзади строчили автоматы, кричали умирающие и раненые. Но впереди ждала свобода. Сколько она продлится? Этого никто не мог сказать. Возможно, всего несколько секунд или минут. Возможно, день-два. Но человек всегда надеется на лучшее, ему кажется, что смерть – это то, что случается с другими, но не может случиться с ним самим.

Теперь пули свистели уже совсем рядом. Пока еще спасала пыль, не давала охране прицелиться. Прохоров спрыгнул на землю, перерезал самодельными кусачками колючую проволоку второго ряда, нырнул в образовавшийся проем, оцарапав лицо.

Оказавшись за третей линией, он, наконец, обернулся. Кузьмин спрыгнул с бревна, Фролов уже перебирался через второй ряд ограждений. На поваленную вышку карабкались пленные, кому посчастливилось добраться сюда от бараков. Они падали, их косили автоматные очереди. Искрила проволока, в воздухе разносились стоны, крики и проклятия.

«Все пока целы», – подумал Прохоров.

Почему-то в мыслях он уже отделял себя и своих товарищей от остальных узников лагеря.

Все-таки троица беглецов имела фору, они были готовы к побегу как в физическом, так и в моральном плане. Потому и уцелели. Стрельба, крики оставались за спиной, беглецы мчались в спасительную темноту. И тут наперерез Михаилу бросилась огромная овчарка, он даже не успел вытащить нож, спрятанный в тайнике голенища. Пес прыгнул на него, свалил с ног.

Не раз и не два Прохорову приходилось видеть, как людей травят специально тренированными собаками, знал, что в первую очередь те нацелены на гениталии, а потому успел повернуться к овчарке боком. Он защищался отчаянно, сцепившись с псом, покатился по земле. Оскаленные клыки мелькали перед самым лицом. Прохоров держал овчарку за передние лапы, отстранял ее, но сил становилось меньше и меньше. Не оставалось времени смотреть по сторонам. Ему казалось, что товарищи бросили его, убежали, предоставив в одиночестве драться за свою жизнь.

– Врешь, не возьмешь, – хрипел Михаил, пытаясь выломать лапы зверю.

Но получилось не так, как он рассчитывал, овчарка вырвалась, вцепилась клыками ему в плечо. Оторвать ее было невозможно, держалась мертвой хваткой. Внезапно пес дернулся, ослаб, отвалился в сторону. Прохоров увидел над собой Кузьмина, тот деловито обтирал о шкуру пса окровавленный нож.

– Нечего разлеживаться, иначе схватят. Не для того бежали.

В лагере затихала стрельба, слышались гортанные немецкие команды.

– Фролов где? – спросил, поднимаясь с земли, Прохоров и тут же схватился за раненое плечо.

– Здесь он, рядом, – Кузьмин прощупал рану Михаила. – Кость, кажется, цела. Остальное заживет…

И они побежали в темноту, навстречу неизвестности. Никто из них не умел говорить по-польски, не знал местных нравов и обычаев. Рассчитывать на гостеприимство здесь не приходилось.

Глава 8

К часу дня порядок в офлаге был восстановлен полностью. Порванную колючку натянули, вновь пустили по ней электрический ток. Подсчитали, сличили номера у убитых пленных. Успевших выбраться за колючку поймали. Далеко в полосатой робе не убежишь. В такой одежке за километр видно. Не хватало только троих: Кузьмина, Прохорова и Фролова. На их поимку и были отправлены эсэсовцы с собаками. Для поисков отводилось трое суток. Очень важно было поймать их, вернуть в лагерь или мертвыми, а если повезет, то и живыми для показательной расправы. Это было делом принципа. Следовало показать, что из плена никому и никогда не удастся уйти.

Пятеро рослых плечистых немцев с двумя овчарками на поводках окончили прочесывать небольшую березовую рощу, вышли на опушку. Ярко светило солнце, впереди расстилалась гладь речки, петлявшей между пригорков. Они спустили псов с поводков, уставшие за день поисков овчарки бросились в воду, играя, затевали драку между собой, купались. Выбравшись на берег, долго отряхивались от воды. За рекой высились знаменитые здания ченстоховского монастыря.

Командир группы лениво жевал соленую галету, настало время сделать перерыв в поисках беглецов и перекусить.

– Можно было бы и у реки устроиться, – оценил он пейзаж. – Но жарко здесь. Пойдем в рощу, в тень. Все равно здесь мы без толку крутимся. Эти твари могли далеко уйти.

– Да, были бы следы, наши собаки их давно бы взяли, – согласился эсэсовец с побитым оспой лицом. – Эрих, – махнул он рукой подофицеру, сидевшему на мостках для мытья белья. – Пойдем перекусим.

– Я ноги помою, находились мы сегодня. Черт бы побрал этих беглецов, – отозвался Эрих, поправляя на шее автомат и снимая сапоги. – Догоню.

Четверо эсэсовцев с собаками двинулись в рощу, скрылись среди деревьев. Эрих опустил ступни в реку и блаженно прищурился. Холодная речная вода холодила натруженные ноги, снимала усталость и боль. Не шутка же, с самого рассвета ни разу не присели. Ведь поймать беглецов куда проще по горячим следам. С каждым часом территория поисков расширяется.

Эсэсовцы и не подозревали, что те, кого они упорно ищут, находятся совсем рядом. Под мостками, погрузившись в воду с головой, сидели Фролов, Кузьмин и Прохоров. Дышали через выставленные на поверхность полые стебли тростника, срезанного острым ножом. Свою легкую поклажу с запасом сухарей и курева они прикопали в роще, свои следы и место, где спрятали вещи, посыпали жженой резиной и немного табаком, чтобы собаки не могли взять след. Беглецы надеялись пересидеть под мостками все трое суток поиска, а когда погоня будет свернута, двинуться на восток.

Конечно же, трое суток безвылазно в холодной воде не просидишь, но можно же выбраться оттуда на ночь, зарыться в стог с прошлогодней соломой, подсушить вещи, а потом вновь на день погрузиться в речку. Да и с головой погружаться нужно лишь в минуты опасности. Проточная вода хороша тем, что сносит запах, а убежавшим из офлага следовало опасаться больше собак, чем солдат. Человека обмануть куда легче, можно представить ход его мыслей, а вот вникнуть в собачью логику не у каждого получится.

Прохоров слышал, как к реке подходили немцы, как топтались по мосткам. В воде звук расходится лучше, чем по воздуху. Он услышал, как собачий лай и шаги отдаляются от берега. Рискнул осторожно, чтобы не плескануть, высунуть голову. Солнечный свет резанул по глазам, блестела вода. А впереди с края мостков свисали босые ноги в подвернутых форменных брюках. Прохорова подвело то, что немец сидел тихо. Михаил не успел спрятаться под воду. Эсэсовец нагнулся, чтобы сполоснуть ногу, зачерпнув воду ладонью, и замер, встретившись взглядом с бывшим летчиком. Как всегда бывает в таких случаях, ситуацию решали доли секунды. Прохоров не собирался до этого убивать немца. Зачем лишний шум? Да и исчезновение эсэсовца вызовет новую волну поисков в этом районе. Но выбора у него не оставалось. Михаила заметили. У немца автомат болтался на шее.

Прохоров оказался проворнее, он схватил Эриха за ноги и сдернул его с мостков в воду, тот даже вскрикнуть не успел. Завязалась борьба. Немец оказался сильным, никак не давался затолкнуть себя под воду. Ощутив рядом с собой возню, вынырнули и Фролов с Кузьминым. Илья изловчился, сорвал с шеи эсэсовца автомат. Но это оказалось ошибкой, уж лучше бы он просто навалился на немца, затолкнул его под воду. Эрих вырвался, поплыл прочь от мостков, при этом истошно завопил, призывая товарищей на помощь.

– Не стреляй, – бросил Прохоров и поплыл вслед за немцем, высоко выбрасывая руки.

Фролов с автоматом так и остался под мостками.

Михаил быстро догнал немца, пловцом тот был никудышным, плавал только по-собачьи. Они вновь сцепились, на этот раз уже на глубине, забурлила вода. Мужчины то выныривали, то вновь скрывались в фонтанах брызг.

По роще к реке уже мчались товарищи Эриха, псы рвали поводки, грозно лаяли. Эсэсовцы выскочили на мостки, командир вскинул автомат, но не решался нажать на спуск. Он с таким же успехом мог угодить в Эриха, как и в Прохорова.

Спустили овчарок. Псы тут же бросились в воду, погребли лапами. Они-то могли отличить своего от чужого и порвали бы Михаила на части.

Положение спас Илья, он поднял ствол автомата и дал очередь вверх, по стоявшим над ним и Кузьминым немцам. Пули раскалывали снизу доски мостков, щерились щепки. Летели отработанные гильзы. В узком зазоре между водой и настилом автоматные очереди грохотом буквально впивались в уши. Трое эсэсовцев упали в воду, один бросился к роще, даже забыв, что у него есть оружие. Фролов выстрелил ему в спину. Немец дернулся и замертво упал лицом в траву. Кузьмин тоже не остался без дела, он, вытащив нож, добивал раненого эсэсовца, пытавшегося выползти на берег.

Когда в очередной раз Эрих с Прохоровым погрузились, Илья рискнул выстрелить. Одна собака уронила голову в воду, ее понесло течение, вторая еще повизгивала, пыталась повернуть к берегу, но глаза ее уже закрывались, из пасти валила кровавая пена, вскоре и она опустила голову, мертвое тело потащило течение.

– Миша! – звал Илья.

На поверхности реки расходились круги. Положив автомат на настил, Фролов поплыл. Прохоров вынырнул у него перед самым носом, хватанул воздух ртом, все никак не мог отдышаться, сказать хоть слово. Илья затравленно озирался, опасаясь нападения.

Наконец Эрих всплыл спиной вверх, его тело медленно разворачивало течение.

– Я ему шею свернул, – наконец смог произнести бывший летчик. – Откуда сила взялась…

– Сила всегда найдется, если жить по-настоящему захочешь, – назидательно произнес Фролов и посмотрел на берег.

Там Кузьмин с остервенением всаживал нож в спину немцу.

– Ты чего? Остановись. Он мертв, – забирая нож, говорил Прохоров.

– Я его убил?

– Мертвее не бывает. Отдышись.

Кузьмин тяжело дышал, сидя на траве, смотрел на убитого, разглядывал свои руки, словно не верил в реальность происходящего.

– А ведь это мой первый немец. Я ведь в снабжении служил, пороха не нюхал. Так я его убил?

Фролов собрал автоматы.

– Уходить надо. Срочно. Сейчас они сюда понаедут. Стрельбу в городе слышно было.

Кузьмин наконец вернулся в реальность, побежал к лесу взять вещи. Вскоре трое беглецов уже плыли в найденной в камышах лодке, отталкиваясь шестом. Ченстохова скрылась за поворотом, о монастыре напомнил лишь мелодичный перезвон колоколов. Берега стали пологими, густые тростники с камышами подходили к самой воде.

– Есть-таки Бог на свете, – проговорил, крестясь, Фролов. – Сегодня он на нас с неба смотрел, это я понял, когда вышка заваливаться начала. Не порвало б провода, зажарились бы мы на электричестве.

– Бога нет. Все это враки для прежних людей. Опиум для народа, как писали классики, – убежденно произнес Прохоров. – Мы все своими руками сделали. Никакая сверхъестественная сила нам не помогала.

– Ты в этом, старлей, уверен? – спросил Фролов.

Кузьмин ответил раньше, ведь Прохоров ненадолго задумался.

– Насчет Бога не знаю, но какая-то сила в мире есть. Она и управляет. Я иногда ее, вот, как сегодня, чувствую. Словно кто-то мне подсказывает, что делать надо.

– Бог, ангелы… Ничего этого нет. Я же летал выше облаков. Пусто там, никто не живет. И стратостаты в верхние слои атмосферы запускали. Оттуда тоже никакого Бога не наблюдали, – произнес Михаил.

– Облака, стратостаты… Сказал тоже. Бог не на небе обитает, а здесь и здесь. – Фролов приложил ладонь сперва к груди, потом ко лбу.

– Тоже мне, религиозный диспут тут развели, – опомнился Кузьмин. – Выберемся из этой передряги, тогда и пофилософствовать можно будет. Давайте думать, что теперь делать станем. Куда хоть плывем, на восток или на запад?

– На юг движемся, – быстро определился по солнцу Прохоров. – А значит, к цели не продвигаемся. Плывем параллельно линии фронта. А ты, Аверьянович, не командуй. Ты больше не старший по бараку. Барак в прошлом остался. Теперь я командир. – Михаил сказал так и приложил руку к плечу, разорванному овчаркой.

Рана сама по себе была нестрашной, но после нескольких часов сидения в воде она воспалилась, болела. Боль проходила по телу короткими острыми импульсами, знобило. Но Прохоров старался не подавать вида, что его мучает недомогание.

Аверьянович спорить не стал. Ему это «командирство» было уже поперек горла.

– Раз главный, то и командуй, – быстро согласился он. – Ты, Илья, не против?

Фролов согласно кивнул и вопросительно глянул на Прохорова.

– Налегай на шест почаще. Нам сейчас главное подальше уплыть, уйти, выбраться из квадрата поисков. Пока местность нам благоприятствует, берега болотистые. Немцы хрен по ним к реке подберутся, даже собаки тут не пройдут.

И тут никто не стал спорить, к тому же, пока и беглецы не имели возможности выбраться на сухую землю, приходилось в буквальном смысле плыть по течению судьбы-реки вслепую, лишь слегка помогая себе шестом.

– Ого, – перегнулся через борт Кузьмин. – Попридержи. Тут кто-то сеть поставил.

Над водой возвышались несколько вешек. Фролов выставил шест вперед, воткнул его в дно, лодку стало разворачивать течение. Кузьмин с Прохоровым стали выбирать сеть, в ячейках засеребрилась застрявшая в них рыба.

– Ты смотри. Мелкой и нет совсем, – приговаривал Аверьянович, вытаскивая лещей, окуней и даже одну щуку, бросая их на дно лодки. – Будут нам теперь не только сухари на ужин. Давно рыбки не пробовал. Нам бы ушицу сварить, да не в чем.

– Размечтался. Ушицу ему подавай, – губы Прохорова искривились от боли, он упустил край сети в воду, пальцы разжались сами собой.

– Худо? – участливо спросил Кузьмин.

– Бывало и похуже, – Михаил дышал часто, сидел бледный.

– Покажи рану. Плывем, – произнес Аверьянович.

– Рано нам плыть. Сперва сеть на место поставь. Нельзя много следов оставлять.

Кузьмин, как умел, вновь растянул сеть у самых тростников, сел на корточки перед Михаилом, тот оголил плечо.

– Хреново, – резюмировал Аверьянович. – Воспалилась, гнить начнет. Ты ее лучше не прячь, ветру подставь, подсыхать станет. Нужно ее присыпать.

– Чем присыпать? – несколько зло отозвался Михаил. – Аптечка, что ли, с собой есть?

– Аптечка не аптечка, а что-нибудь придумаем. – Кузьмин взял самодельные кусачки, которыми Прохоров перерезал лагерную проволоку, вытащил из рожка автомата патрон.

Тот лежал на ладони, поблескивая, как спелый желудь. Аккуратно орудуя кусачками, Кузьмин вытащил пулю. Порох из гильзы высыпал на рану. Прохоров тут же почувствовал, как начинает жечь.

– Терпи, командир. Для твоей же пользы. – Кузьмин промакивал рану более-менее чистым куском материи, оторванной от нижней части рубашки.

Фролов, стоя на корме, вновь мерно заработал шестом. Шли вдоль самой границы высокого, плотно росшего тростника. Солнце золотило воду, но на горизонте, изредка показывавшемся над нешироким руслом на прямых участках реки, уже собирались низкие облака.