Текст книги "Чумовой сюрприз для Лондона"

Автор книги: Максим Шахов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Диктофон выключен. Для экономии питания.

– Так к какому выводу ты пришел?

– В Германии и во Франции нет резидента.

– Как нет?

– Вот так. Одного «ушли» на пенсию по несчастному случаю. По подозрению в предательстве. Он не вышел на связь, когда хотели его эвакуировать на Родину. Потом нашли, он прятался в больнице, попал в аварию. Допросили по-быстрому и отключили систему жизнеобеспечения. Потом включили.

– Даже боюсь спросить, откуда ты знаешь такие подробности.

– А ты не спрашивай. Сорока мне на хвосте принесла.

– Он был причастен к провалам?

– Не знаю. Психологи пусть анализируют видео и аудио его допроса.

– А «француз»?

– Возраст. Отсиживается в карантине на своей даче, клубнику выращивает. Через год пристроят в какой-нибудь банк или внешнеэкономическую контору. Прошел процедуру «очистки». Но их места вакантны. Если кто-то знал, где находятся арсеналы… То мог и расконсервировать. Но…

– Это уровень…

– Очень высокий. Не больше пяти-семи человек знают на Предприятии, где это расположено.

– Вот и делай вывод. Предателя нашли?

– Нет. Всех лихорадит. Никто из четверых не объявился. Ни в стране, ни за рубежом. Провалы идут. Тут еще ты… В розыске всегерманском. Никто ничего понять не может. Взрывы, героин, наркомафия.

– Ты сам-то знаешь, где арсенал резидента?

– Нет. У меня нет доступа к такой информации.

– Вот и думай. Сейчас мы с тобой едем домой, бросаем все на полпути, или есть шанс поймать комсомольцев «на живца». Как ты меня поймал. Только сейчас можем сделать все красиво. У меня отбиты ребра, возможны трещины в них. Ливер весь внутри как взбитые сливки. С противной стороны один тоже на костылях. Это – мой. На тебе – резвая девчушка, которая любит большие длинные игрушки.

– Попробовать можно.

– Тогда пошли в квартиру. Я-то был один, не с руки было лезть одному, может, засада. Ждал, когда она выйдет на улицу.

– Идем. Только без геройства и фанатизма. Понял?

– Потапыч, ты своим параноидальным бредом меня уже достал. Ты же видишь, что мне ходить сложно. Куда я денусь! Прикрывай мне спину. А я буду щитом у тебя. Поймаю пулю, у тебя будет шанс меня добить и отступать, стреляя у меня из-под мышки. Так пойдет?

– Я только на это и рассчитываю – тебя добить и убежать от пионервожатых. Надеюсь, что у них хватило ума не набрать боеприпасов, которые прошивают бронежилет насквозь. А то насверлят в тебе отверстий и меня еще могут достать.

– Ты – эгоист до мозга костей.

– Поэтому до сих пор и жив еще. Пошли!

Несложно попасть в немецкий закрытый подъезд. Консьержа, охранника внутри нет. Не тот дом, чтобы они там находились. Третий этаж. Проверили пару пролетов наверху. Тихо. А вот за дверью что-то происходит, слышен невнятный шум. Интересно, неужели опоздали?

Отмычкой открываю дверь. Цепочка не накинута, и это хорошо. Командир кивает мне – вперед. В зале горит свет. Квартира трехкомнатная. Слышен приглушенный мужской голос. Он что-то тихо выговаривает. Удар. Снова что-то говорит.

Посередине на стуле, связанная, лицо в крови, – Инна. Спиной к нам мужчина, замахивается для удара по лицу. Я поднимаю пистолет с глушителем, собираясь выстрелить в коленный сгиб. Но командир кладет мне на плечо руку. Оборачиваюсь. Он качает головой, отодвигает меня. Коротко, без замаха, бьет в основание черепа, это чтобы противник потерял сознание.

Мозг – хитрая штука. Чем мужской отличается от женского? У мужского много нейронов, которые выполняют роль амортизатора. Защита мужиков от удара дубиной, от падения с мамонта вниз головой. И если мужика ударить по макушке, то просто оглушишь. А если череп от природы крепкий, то ничего не случится. Бить надо в висок, но можно сломать кость. Лучше – в основание черепа. Там, где стыкуется с шеей. Поэтому у мужчин мозг больше, тяжелее, рыхлее. У женщин же – плотнее, легче, меньший объем занимает.

У генерала удар в голову – коронный удар. Никто так не умеет бить, как он. И учил, показывал нервный узел. Бить надо только туда. И в морг ездили тренироваться, и вживую приходилось неоднократно, но как у него – не получается.

Однажды Потапыч был в командировке в Америке. Задание было такое. Зайти в один из провинциальных банков, открыть банковскую ячейку, забрать оттуда информацию. Объект из ячейки спрятать в накладной гипс на руке. В ящик положить деньги, зашифрованное задание и выйти из банка. В нужном месте следовало поставить знак, продублировать сообщением, замаскированным под спам на электронную почту. Ключ от ячейки оставить в определенном месте. Снова метка, дубль – SMS-сообщение.

С виду ничего сложного. Только когда выходил, в банк ворвались трое негров в масках и с оружием. У командира было два пистолета. Он мог положить их там же, только потом объясняйся с полицией. Будут устанавливать личность, выяснять, откуда оружие. Ничего страшного, можно года на три и в тюрьму сесть, но при нем было разведсообщение – шанс компрометации агента, шанс провала как самого, так и источника. Короче, светиться нельзя, погибнуть тоже нельзя, на трупе найдут сообщение. Что делать?

Негры согнали заложников к стене. Командир начал вести среди американских обывателей агитационные беседы о необходимости совершения подвига во славу звездно-полосатого флага. Сам он изображал раненую овцу, постоянно постанывал и потрясал гипсом. Объяснил, как надо бить. Показал мужчинам, чем подручным нужно вооружиться. Один парень оказался странным.

– В голову человека бить нельзя. Это грех. Так человека можно убить!

Генерал ему стал растолковывать, что он будет бить грабителя, что уже сам по себе не человек.

– Сможешь в глиняный горшок ударить?

– В горшок… Хм. В горшок могу!

А сигналом к атаке послужило то, что командир запросился в туалет. Грабителей мало, никто его в туалет не поведет сопровождать.

– Мочись под себя!

– Да вы что! У меня вот и рука сломана! Мне и так плохо, меня избили, ограбили на улице, жена ушла. Вот банк собирается дом отобрать, и вы еще под себя заставляете мочиться! Дайте я хоть вон в тот цветок схожу!

– Иди! Невезучий!

Нарочито привлекая к себе внимание горестным рассказом, что его ограбили вот такие же громилы, Шеф побрел к горшку с цветком.

Бандиты, обложенные полицией, психовали, а тут повод на пару секунд расслабиться. Они откровенно издевались над бедолагой. Когда генерал подошел к цветку, то стал поднимать цветок на стул. Чтобы не промазать струей. «Здоровой» рукой поднял цветок и крикнул:

– Pot up!

В переводе на русский: «Горшок вверх». «Пот ап!» Отсюда и прозвище пошло у него Потапыч.

Горшок он швырнул в окно, разбил витрину, а мужчины напали на грабителей. Выжили все. А в кутерьме и неразберихе Потапыч исчез. Некогда ему было принимать поздравления и поощрения.

Так что и своему прозвищу генерал был обязан своему коронному удару в голову. Поэтому в квартире Инны Ланге он отодвинул меня в сторону и применил его. Точно, коротко, почти незаметно.

Неизвестный кулем упал на бок. Шеф сноровисто проверил карманы. Покачал головой. Пусто. Ключи, очки, бумажник, какие-то бумажки – не в счет. Оружия нет. Да и по оплывшей фигуре не скажешь, что он боец. Хотя в умелых руках и связка ключей – грозное оружие. Для всех открытых участков тела ключ – оружие. Порой и смертельное. Да, и идентифицировать его сложнее. И выбрасывать его – не проблема. Никто не обратит внимания. А если кто и подберет, то только для того, чтобы сдать в металлолом. Для чего еще ключ на улице нужен? Не пойдешь же с ним по всем квартирам. Так что ключ – нужная штуковина. А у этого в связке есть один – длинный. Итальянские замки. Вон и номер выбит по длине ключа. Сталь хорошая – в глаз, в ухо, в горло хорошо войдет, мягкие ткани порвет на шее, руке. В кошельке, судя по звуку падения, полно мелочи. Тоже оружие. Кидай в лицо мелочь. И еще каждую монетку можно заточить. Вот тебе и снова оружие. Покопаться нужно в карманах. Творчески подойти к процессу, и ты вооружен, но нужно еще попасть в такую ситуацию, чтобы без оружия оказаться. Ключ и мелочь – оружие отчаяния. Последний бросок, последний прорыв. Последний, а не крайний. Тогда все ставишь на карту, тогда и карандаш как пика. Но нужно постараться самому, чтобы вот так вляпаться. А мы люди мирные. Стараемся, чтобы все было тихо и без пыли, без отпечатков и следов ДНК.

Командир закидывает руки неизвестного мужчины назад, начинает вязать скотчем, что валяется на полу, тем же самым, что связана Инна. Руки у мужчины – чистые. Непохоже, что он часто держит оружие. Ноги тоже спеленали. Помогаю генералу, набрасываю на голову мужчине тряпку. Так больше страха. Да и наши лица ему светить необязательно. А вот то, что Инна увидела командира… Плохо, надо ее зачистить. Не хочется, жалко мне дуреху. Это, видимо, боль с болеутоляющим на меня так действует, вот и я раскисаю. Еще немного, и начну реветь, сопли размазывать по щекам.

– Это что за млекопитающее? – кивая на лежащее тело, спрашиваю я у Инны.

– Дядя.

– Кто?

Ничего не понимаю. Дядя связывает. Дядя бьет. Дядя переворачивает квартиру вверх дном. Не знаю, может, у них, у немцев, это такие сексуальные игры?

– Это мой дядя. Брат отца. Младший. Развяжите меня.

– Обожди. Сейчас развяжем.

– Объясни, что происходит?

– Дяде – он младший брат отца – позвонили. Сказали, что папа погиб. Дядя ко мне примчался.

– Как его зовут?

– Фридрих.

– Ну и имя!

– Папу назвали в честь Рихарда Зорге, а его – в честь Фридриха Энгельса.

– Ясно. Тяжелое наследие прошлого. Жертвы кровавого режима. Продолжай.

– Вот он приехал и начал меня бить, требуя денег.

– Подожди. Он-то откуда знает про деньги?

– Три миллиона планировалось поделить на троих. Между папой, мной и им.

– Вы, случайно, в газетах не разместили объявление о своих намерениях, а то, может, еще пара-тройка родственников и соседей придет?

– Нет. Больше никто не знает.

Шеф смотрит на меня как на идиота. Развожу руками, пожимаю плечами.

– Ну да. Такое ощущение, что в соседней комнате сидит двоюродная сестра сводной бабушки соседа из первого подъезда. И тоже денег хочет.

На полу тело стало подавать признаки жизни.

– Отпустите меня!

– Ты торопишься, реинкарнация Энгельса в новой ипостаси. Тот тоже любил деньги, но говорил, что он за всеобщее равенство и братство. Ты, полагаю, бил свою племянницу из чувства солидарности с трудовым народом Нигерии?

– Нет. За деньги.

– Ну давай, рассказывай.

– Поднимите меня. Кровь приливает к голове, приходится говорить, тем самым усиливается кровоток. Это может привести к микроинсульту.

– Ты-то откуда это знаешь?

– Я – физиолог.

– Дальше.

– Принимал участие в исследовании и испытании нового штамма.

– Ясно. Как ты-то туда попал?

– Я работал в фармацевтической компании. Отслеживал воздействие вируса на организм.

– Ну и как? Отследил?

– Да! Это нечто потрясающее! Такого мир еще не видел! – Даже из-под тряпки слышался довольный, восхищенный голос.

Я обратился к Инне:

– Быстро отвечай! Откуда Фридрих узнал про информацию?

– Он был в деле.

– Каким образом? Быстро говори! Только честно!

– Когда отец узнал про то, что японцы привезли готовые образцы, то обратился к брату.

– И кто у нас брат? Кем работает?

– Я – физиолог, – раздался голос с пола.

– И что? Что дальше?

– На фармацевтическую компанию, где я работал, привезли образцы. Я занимался исследованием, проверял, как они будут воздействовать на людей.

– Ясно. Подробности потом. Кратко. Суть!

– Я похищал понемногу вирус.

– Не понял. Как?

– Вы же сказали, что без подробностей. Рассказывать долго и нудно. Обманывал.

– Дальше.

Связанный на полу резко дернулся, пытаясь освободиться.

– Mon ami! Quelle entrechat vulgaire?[2]2
  Мой друг! Что за пошлые антраша? (фр.)


[Закрыть] – спросил генерал.

Командир вязал сам и поэтому был спокоен. Генерал в командировках приохотился к посещению театров. Да и в Москве часто ходил. Некоторые горячие головы даже думали, что старик умом тронулся. Но он следил за мимикой, жестами артистов. Перенимал опыт. Старый разведчик любому маститому актеру мог преподать мастер-класс. Что может произойти с актером в случае фальшивой игры? Самое позорное – освистают, пусть даже выгонят из театра за профнепригодность. А у разведчика все иначе. Он под срыв может поставить операцию и погубить не только свою жизнь, она не стоит полушки, а агентуру и многоходовую комбинацию. Вот это и страшно. И поэтому контролируешь себя всегда. Везде. Даже когда спишь. Гостиничный номер, квартира могут быть оборудованы средствами фиксации. И вот ты во сне что-то бредишь, говоря на чисто русском языке. А по легенде ты – местный житель, причем коренной. И зовут тебя Джон Смит, а не Иван Кузнецов. Не положено Джону Смиту говорить во сне по-русски. Или, может, по легенде, тебе необходимо пригласить проститутку в номер или у нее заночевать. Выпили, занялись тем, чем положено, а ты болтаешь лишнего во сне.

Зачем у проститутки ночевать? Да затем, что рядом с ее квартирой, под подоконником в подъезде оборудован тайник. И ты должен снять его или заложить в строго определенное время. И крутись, как хочешь, но твое поведение не должно вызвать ни у кого ни тени сомнения!

А бывают ситуации похуже. Это когда тебе устраивают проверку. Нужно приехать, поселиться там-то, заложить-снять-сделать метку и пр. А только твой номер, как кекс изюмом, нашпигован аудио– и оптическими «насекомыми». И через номер сидит группа контроля, хронометрирует тебя, слушает, наблюдает, а потом всю информацию сдаст в Центр. Там уже группа «товарищей» оценивает все твои жесты, поведение, как спал, как вытирал за собой в номере «пальцы». Все в мельчайших деталях. И справку-меморандум на стол командирам. В лучшем случае «спишут в обоз», и станешь бумажным клерком, будешь сидеть с девяти до восемнадцати в Офисе, выполняя работу, которую не будешь понимать. Из мозаики чьих-то операций станешь отрабатывать маленький кусочек, не понимая, как он связан с другими кусочками головоломки. Это самое страшное наказание для «полевого разведчика». (Есть еще аналитические разведчики.)

А могут на пенсию «отправить» или дадут самому уйти. Поэтому, оправляясь на задание, никто не знает, какое это задание: боевое, учебно-боевое или учебно-проверочное.

Бывает, что боевое перетекает в проверочное. Чтобы посмотреть, как ведет себя «специалист» после стресса. Не раскисает ли, не пьет ли горькую, не бежит ли в органы контрразведки страны пребывания, каясь во всех грехах. Сам сколько раз был в «группе контроля», готовый либо эвакуировать коллегу, либо «списать». Работа такая. Иногда сидел сутками в номере, дурея от ничегонеделанья, не понимая, то ли меня проверяют, то ли объект не вышел на связь, и мои услуги не нужны.

Китайцы вообще работают, когда агенты или сотрудники выполняют только маленький кусочек задания, не догадываясь, зачем оно вообще нужно. Пройти по такой-то улице и запомнить, какие цветы стоят в окнах второго этажа третьего квартала такой-то улицы. А там знак выставлен, снят ли тайник или нет. Но даже возьмешь в плен этого китайца, и хоть запытай его до смерти, а ничего путного не узнаешь. Такие вот особенности китайской разведки. Сложно с китайцами работать.

Тем временем допрос продолжался. Пока без пристрастия, без акций устрашения, без болевого синдрома. Благо что попался еще мужик среднего возраста, он четко излагал мысли. Со стариками тяжелее и с больными тоже сложно.

Если старик попадется, то пытать не получится – умрет быстро. Если больное сердце – тоже. Несколько раз попадались онкологические больные… Тоже те еще фрукты, должен вам доложить. Ему терять уже нечего, вот и решается он на последний шаг. Ему деньги нужны на операцию. Ну с такими быстро находим общий язык – деньги – товар. А вот когда он хочет оставить после себя деньги на жизнь своей семье… Сложно. Иногда они знают больше, чем говорят. И, взяв деньги, не говорят дальше. А зачем отрывочная информация? Нужна полная. Болевой порог у него повышен. Зачастую – из-за обезболивающих. Трансдермальную систему (пластырь) с наркотиком себе прицепит (фентанил), и все. Не восприимчив к боли. «Сыворотку» ему вводишь, а у него реакция неправильная. Помереть может. Вот тебе труп, отрывочная информация, его гонорар. И что делать? В Штабе по голове за это не погладят – нужна информация, а не набор из трех предметов. Сложно. Надо в душу лезть, увещевать, обещать, угрожать жизни и здоровью его близких и родных. Что они «уйдут» раньше, чем он, и следа на Земле после него не останется.

Один, правда, забавный попался. Секретоноситель, болен был раком. Его на службе отправили на пенсион доживать остаток жизни. А ему хотелось остаток жизни прожить в роскоши, неге, в окружении куртизанок… Организации это влетело в копеечку, но оно того стоило. Мужчина сдал очень много секретной информации, в том числе и про нас. Даже «двойника» у нас сдал. Когда позже эти сведения просочились в его ведомство, где он служил всю жизнь, то Шефа оттуда быстро уволили, и последовала команда: безнадежно больных не отправлять на пенсию, а содержать на службе до гробовой доски. Было время… И люди интересные были… Сейчас же… Непонятно все…

Тезка Энгельса, лежа полу, постоянно жалуясь, что сейчас у него будет микроинсульт, рассказывал.

Шеф сверху всей подошвой ударил его в пах. Тот завыл, подтягивая колени к животу. Руки связаны сзади.

– Это чтобы у тебя кровь от головы отлила. Еще будешь стонать, последует очередной удар, и ты не сможешь размножаться, мочиться и то будешь с болью. А то и через трубочку в левом боку в мочеприемник. Могу и в третий раз ударить… Коль врач, то должен понимать, что от боли в кровь будет постоянно выделяться адреналин, и тогда ты умрешь от болевого шока. Понятно? Не мычи и не молчи.

– Да. Понятно.

– Ну, если понял, так продолжай. Рассказывай.

Получалась очень неприглядная картина маслом. Японцам удалось вывести вирус. И не просто вирус, а страшный вирус. Как чума, только распространяли его не вши и блохи с больных крыс и прочих грызунов, а воздушно-капельным путем. Поначалу симптомы, как при гриппе или ОРЗ. Кашель, озноб, высокая температура, воспаление лимфатических узлов. Потом появляются признаки бубонной чумы. И все… Летальный исход – 70 %. У мужчин репродуктивного возраста смертность – 92 %. У женщин – меньше. Тестостерон и адреналин, которые всегда помогали бороться с вирусами, повышали иммунитет, здесь же играли обратную роль. Первые симптомы у мужчин были менее выражены, тем временем вирус проникал глубоко в организм, запуская механизм смерти.

Фридрих, по-видимому, очень любил свою работу, потому что с упоением рассказывал о вирусе.

– У тебя предки, случайно, в концентрационных лагерях не служили? Типа опыты на людях ставили?

Дядя на полу испуганно засучил ногами.

– Нет! Наши предки служили в вермахте! И сражались отчаянно. Как в Первую мировую войну, так и во Вторую. И дед был в плену в России. По возвращении он очень тепло отзывался о русских. И о стране. Они же ничего не знали, когда шли на фронт. Когда дед узнал, что Рихард отправляется в Ленинград в Академию, то очень гордился этим. Говорил, что это метаморфозы жизни. Он был в плену, а Рихард сам едет учиться. История повторяется по спирали.

Вернулись к разговору о новой чуме. Feuer. Огонь. Так окрестили в лаборатории новый вирус. Он сжигает почти всех. Шансов выжить мало. В Англии велись работы по подготовке контейнера. Пробный контейнер уже дважды прошелся по маршруту, распыляя безвредное вещество, но оно фиксировалось потом приемниками. Какое-то устойчивое к распаду соединение. Специалисты фиксировали, как оно распространялось в месте распыления, выдавали свои рекомендации. Инженеры вносили коррективы. Вирус очень неустойчив на открытом морозном воздухе. А вот в тепле он живуч. Даже несколько месяцев способен жить, и плевать ему хотелось на влажность. Боится он только кислорода вкупе с низкими температурами.

– Так. Понятно. Где образцы вируса?

– В холодильнике.

– Где?

– В кухне. – Это Инна подала голос.

– Где в холодильнике?

– В морозилке. Контейнер внутри курицы. Там шесть образцов, – сказал дядя.

– Где гарантия, что там не замороженные образцы твоих соплей?

– Мне нужны деньги.

– Ты еще не понял, дядя, что сейчас идет речь о том, что будешь жить или нет?

– А как же деньги?

– Деньги получишь в Москве. Понятно?

– Но… Я не могу никуда ехать.

– А тебя никто не спрашивает. Спеленаем и вытащим. Ясно?

– Я не поеду! – У Фридриха начинается истерика.

– Еще один писк, и последует очередной удар в пах.

Он затих. Потом начал всхлипывать. Ломается. Еще немного поднажать, и все… Только вот расстояние…

Видно, что и Шеф думал о том же. Мы посмотрели друг на друга. Я открыл ладонь – четыре пальца сомкнуты, большой палец смотрит вверх, и медленно двинул ладонь вперед. Шеф не понимает.

– Steamer, – чуть слышно губами прошелестел я непонятливому командиру.

На африкаанс означает «пароход».

Генерал чуть улыбнулся. Как вариант можно рассматривать. Только вот как сейчас узнать, где и какие наши суда стоят. В каких портах Германии! Время! Время! Время! Вот чего нет. Можно свалить лошадиной дозой успокоительного этого фрица. Только вот таможня, пограничный контроль… Ладно бы сам хотел ехать. А похоже, этот прыщ лабораторный не горит желанием повидать великую страну, которую отстраивал его дедушка после войны.

До крупнейшего порта Германии Гамбурга – 288 км. Самый лучший пассажирский порт – Киль. 350 км. Далековато. Оптимальный вариант – нефтяной порт Вильгельмсхафен. Там, как пить дать, стоит под разгрузкой какой-нибудь наш танкер с ГСМ. Но туда еще дальше добираться. 500 км. Бремен – 400 км. Не то. Не пойдет. Думай! Бременхафен – 450 км. Не то! Эмден – 530 км. Росток – 230 км.

– Постой, поговори с Фридрихом. Я посмотрю, что у них там в холодильнике.

В дверях зала обернулся.

– Эй, граждане, там без фокусов? Спокойно можно доставать? Спрятанной гранаты там нет?

– Нет, все чисто.

– Угу.

Генерал посмотрел на меня. Понятное дело, мы бы там напихали кучу сюрпризов. Так, на всякий случай от любопытствующих субъектов. Гражданские, что с них взять.

Я тем временем думал, как нам добраться до Гамбурга.

Шеф недолго возился на кухне. Вот он появился на пороге. В руках замороженный пакет, в котором матово поблескивали алюминиевые пеналы.

– Это образцы? – спросил у Инны.

– Да.

– Пора в дорогу.

Генерал подтянул штаны.

– Ну, а вы с нами.

– Мы не поедем!

– Да куда же вы денетесь?!

– Не поеду в Россию!

– Отчего тебе не нравится Россия? Хочешь об этом поговорить?

– Там холодно и там ГУЛАГ!

– Да ладно! ГУЛАГа давно нет. Поменьше читай антисоветскую литературу. Особенно перед завтраком.

– Не поеду.

– Дружочек! Ты даже представить себе не можешь, до чего дошла современная фармакопея. Те кошмары, которые ты прочитал в потрепанной книжке, – легкий шорох летней листвы. Поверь мне на слово. Ибо можно тебе вколоть укол…

– И я умру?

– Нет. Смерть – венец жизни. Ты будешь жить. Но в плену собственных кошмаров. Тебя будут пожирать твои же комплексы, страхи, детские воспоминания, помноженные на все ужасы, что ты видел в кино или читал в книгах. Каждый день ты будешь мучительно умирать, а поутру снова воскресать, и так много лет. Несколько десятков лет. Ты не сможешь общаться с окружающими, ты будешь слишком занят своими мыслями. И выхода из этой ситуации не будет. Мозг станет подбрасывать тебе все более сложные лабиринты. Каждый день – новый уровень. Только ты не будешь там победителем. Иногда ты будешь приходить в сознание и понимать, что смерть есть высшая награда для тебя. И с этой мыслью ты будешь погружаться в новый виток ужаса. Гормоны выйдут из-под контроля, и, может быть, из-за этого тебе удастся умереть. Но ты даже не поймешь, что это было. Как правило, это бывает смерть от инсульта, реже – инфаркта, а еще реже – от удушья. И подумай, червь, ты лежишь на полу, с полуразбитыми гениталиями, и пытаешься мне что-то доказать. Ты – кал для анализов. Восторгаешься чумой, которая уничтожит половину человечества. «Железного занавеса» нет, Берлинская стена превратилась в прах, мир стал открытым. Не знаю, на что рассчитывают те, кто собирается распылить бактерии чумы в России на границе с Китаем. Она все равно попадет в Европу. И тогда не будет мира. Не будет людей. И твои деньги ты не сможешь потратить. Туалетная бумага будет стоить дороже, чем та, что испачкана краской. Ты ничтожество. Убийца многих миллионов. И ты собираешься что-то возражать? Не слышу. Что ты там мычишь? А?!

Генерал топнул по полу возле головы. Тело вздрогнуло, подпрыгнуло, обмякло, в паху образовалось темное пятно, которое расширялось.

Шеф поморщил нос. Ну все, «клиент» созрел. Надо «качать». И мы начали в два голоса общаться с телом.

Оказывается, это чучело многое знало. Не полностью, отрывочно. Но знало. С английской стороны контакты поддерживал некто Уилсон. По компетенции – вирусолог, по повадкам – матерый сотрудник спецслужб. Молча, вежливо, холодно. Его интересовали только факты. Никаких эмоций. Большое значение уделял вирулентности штамма. Требовал увеличить, чтобы смертность была максимальная. Зачастую использовал военные термины.

В силу того что тезка Энгельса был жаден и желал получить много денег, то запомнил телефон и адрес Уилсона. Он, кстати, не совпадал с адресом компании, куда следовало поставить вирус.

Фридрих наш пошел дальше. Используя повод, напросился в сопровожденцы в очередную командировку в Лондон. Для этого пришлось за вечерней кружкой пива накормить коллегу слабительным. Коллега наутро позвонил, сообщил, что подхватил кишечную инфекцию и сидит на унитазе. Смывая свои фекалии, увеличивает счет за воду. Со слов нашего визави коллега больше расстраивался по этому поводу. Очень прижимистый дядька. И Фридрих, переживая за общее дело фирмы, вызвался добровольцем в командировку. Охотников до этого мероприятия особо не было. У всех имелись свои планы. Да и что там в этом Лондоне делать? Абсолютно нечего. Климат – ерунда, все вокруг чопорные. По-немецки особо никто не говорит. Заносчивы. Любят вспоминать, как немцы бомбили Лондон, и о том, что англичане победили в войне.

Но Фридриху было все равно. Состав группы был большой, поэтому ему удалось собрать немало информации среди коллег. Чужой город, иная страна, вечером посидели все вместе. Сплотились перед чужой, не очень радушной обстановкой.

И это все было хорошо. Только вот много было вопросов, которые мы толком сформулировать не могли, а если бы и были какие ответы, так они для нас были бы как темный лес. Ничего не понятно. Надо тащить эти два туловища в Россию. Пусть специалисты их «потрошат». Время. Пора уходить.

– Ты его будешь сопровождать, – кивнул он мне. – За мной – дама.

Развязали Инну, в течение получаса собрали две сумки. В одну сложили мужскую одежду покойного отца, в другую – женские вещи.

Под нашим наблюдением Фридрих помылся, переоделся в чистую одежду. Она была ему тесновата. Покойный офицер был посуше и повыше. Штанины джинсов подвернул, рукава тоже подобрал. Не хватало еще, если остановит полиция, чтобы заметили его обмоченные, дурно пахнущие штаны. Да и ехать в одной машине с обмоченным не хотелось.

– Как хранить вирус при транспортировке?

– Обложите льдом. Меняйте почаще лед. Контейнеры герметичные. Утечки не будет. Главное – не перегреть выше пятидесяти градусов.

– Пошли. – Командир кивнул на выход. – Ты – первый. Бери последователя доктора Менгеле. Я – девчонку. Работаем.

– Как скажешь, командир.

Перед выходом вместе с командиром по очереди салфетками для протирки мониторов прошлись по квартире. Как старательная хозяйка, протерли пыль. Стерли все отпечатки пальцев. Как свои, так и чужие. Проще было бы поджечь квартиру, но в наши планы это не входило. Ручку входной двери тоже протерли.

Медленно спускаемся по лестнице. Слышны голоса в подъезде. Немцы рано встают, рано начинают работать, рано заканчивают. Плохо, что нас увидят. С другой стороны, добираться в потоке машин проще. Хотя у немцев если правила не нарушаешь, то и не будут к тебе цепляться. Фридрих сбоку, я придерживаю его за локоть. Со стороны это выглядит, как придерживаю. Есть в дзюдо хват за одежду – не вырвешься. Вот так я и удерживаю его. Тело болит. В аптечке в квартире нашел аспирин, принял. Слабое утешение, скорее психологическое.

На расстоянии три ступени спускается генерал с Инной. Она молчалива. Жаль девчонку, она-то полагала, что это будет приключение в стиле кино. Раз-два, и обеспечен на всю жизнь. Увы, девочка, киношные штампы в жизни не работают.

Контейнеры у Потапыча. Пистолеты у нас наготове. Зачем? Привычка. Так положено.

Голоса внизу. Люди выходят на работу. Среднего возраста. Говорят, что вечером нужно заехать в магазин купить молока и овощей. Переспрашивают друг друга, выключен ли свет, перекрыта ли вода. Обычные разговоры людей, которые прожили в браке уже несколько десятков лет. Тембр голосов меняется от каждой фразы. Оба кашляют – простыли. Ничего удивительного – весна, ветер. Вот что-то забыли в квартире, открывают дверь.

Я дернул спутника за рукав, приказывая остановиться, руку с пистолетом вверх.

Командиру не надо объяснять дважды. Стоим, почти не дышим, ждем. Так свою, родную дверь долго не открывают. Открыли, вошли. Зачем вошли вдвоем? Если проверить, выключить что-то дома, одного достаточно. Второй-то зачем?

Вышли. Что-то тихо ворча, спускаются по лестнице. Я оттер пот со лба тыльной стороной ладони. Фридрих чуть-чуть подался вперед. Так собираются перед тем, как сделать рывок – группируются. Только специалист сделает это незаметно, он проработает в голове, как будут работать все мышцы и что будет делать конвоир. Гражданский будет долго собираться и долго все делать. Понимаю, одобряю. Если бы не сделал это сейчас, я бы не поверил, а теперь верю. Ну что, Ланге, извини, работа у меня такая. Больно тыкаю стволом под ребра. Шепчу в ухо:

– Не надо. Будет больно. Потом перевяжу, пулю вытащу, как умею. А тот, что сзади, снова ударит в пах. Хочешь?

Было заметно, как он свел бедра, защищаясь от удара, сумку переместил вперед. Это хорошо. Когда сумка впереди, особо не побегаешь, а мне бегать с больным телом нет никакого резона.

Пошли тихо, аккуратно. Дверь в подъезд. Постоим, послушаем. Вроде обычный шум. Это хорошо, что там слышен шум. Если бы стояла гробовая тишина, значит, полиция с контрразведкой оцепили три квартала и ждут нас. Тогда вот тихо.

Открываем подъезд. Спокойно. Некоторые машины уехали, некоторые появились. Неподалеку от моей машины стоит большой внедорожник. Двигатель заглушен. Тихо? Тихо. Хочется верить, что тихо.

Двигаемся к моей машине. Мы не дошли до нее метров пятнадцать, как из внедорожника вывалились две фигуры. Одеты в черные костюмы. Знаю такие, они поглощают свет. В темноте почти не видны в приборах ночного видения и инфракрасных датчиках. Жарковато в них. На голове тяжелые шлемы с пуленепробиваемыми стеклами. Черные бронежилеты. В руках немецкие винтовки «НК-417» с глушителями. Большие магазины на двадцать патронов. Слышал, но не доводилось в руках держать, говорят, хорошая «машинка».