Текст книги "Братцы-сестрицы"

Автор книги: Магнус Флорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Братец Свен хотел торговать сенокосилками под названием «Браво». Я отказал в регистрации, так как товарам нельзя давать названий типа «Лучший», «Хороший» или «Способный».

Меня не волнуют именины братцев-сестриц.

Братец Нильс хотел торговать конфетами под названием «Англия». Я отказал ему, так как такое название как бы указывает на место изготовления товара, а место изготовления товара не может быть использовано в качестве названия.

Братец Нильс сказал, что конфеты вовсе не из Англии, поэтому Англию нельзя считать указанием на место изготовления.

Я ответил, что Англия всегда считается местом изготовления, а истинное место изготовления не имеет в данном случае никакого значения.

Сестрица Гунхильда хотела торговать швейными машинками под названием «Фаворит». Я отказал в регистрации, так как нельзя регистрировать товары под названиями типа «Великолепный» или «Наилучший».

Сестрица София хотела торговать какао под названием «Спорт». Я отказал в регистрации, так как между предназначением товара и названием не существует никакой связи.

Сестрица Рагнхильда хотела торговать хрустящими хлебцами под названием «Королевские хлебцы». Я отказал в регистрации, так как хлебцы с таким названием можно перепутать с хлебом, выпеченным в королевских пекарнях.

Братец Рольф хотел торговать велосипедами под названием «Веселуха». Я отказал в регистрации, так как данное слово, представляющее собой общераспространенное жаргонное выражение, не имеет никаких особенностей, благодаря которым его можно было бы употреблять как название товара.

Братец Сверкер хотел торговать пуншевым экстрактом под названием «Популярный». Я отказал в регистрации, так как нельзя регистрировать названия типа «Прима» и «Лучший».

Братцы-сестрицы сказали:

– Ты не хочешь, чтобы мы зарабатывали себе на жизнь торговлей.

Я:

– Я вам ни в коей мере не мешал становиться предпринимателями.

Братцы-сестрицы:

– Мы так и не смогли зарегистрировать свои товары.

Я ответил:

– Я отказался регистрировать названия ваших товаров, в силу того, что закон о фирменных знаках не разрешает регистрировать подобные названия. Вы могли бы, к примеру, торговать писчей бумагой под названием «Мандолина». А вы вместо этого хотите торговать радиоаппаратами под названием «Радио» и пуншевым экстрактом под названием «Популярный». Зачем вам это нужно? Вы же знаете, что это недозволено.

Братцы-сестрицы:

– Нам очень хочется торговать радиоаппаратами под названием «Радио» и пуншевым экстрактом под названием «Популярный». А вот писчей бумагой «Мандолина» нам вовсе не хочется торговать.

Прошло много дней.

Братцы-сестрицы готовили к продаже товары, подавали заявки на регистрацию названий, а я им отказывал. Я собрал братцев-сестриц и зачитал им из закона о фирменных знаках параграфы, касающиеся нарушений вышеупомянутого закона.

Братцы-сестрицы:

– Ты не хочешь, чтобы мы жили самостоятельно. Ты нам нарочно все портишь.

Братцы-сестрицы открыли торговлю товарами, которые я отказался регистрировать. Я подал на них иск в городской суд. Их приговорили к тюремному заключению. Они подали жалобу в апелляционный суд. Апелляционный суд утвердил решение городского суда. Они обратились в Верховный суд. Верховный суд утвердил решение городского суда. Братцев-сестриц посадили в тюрьму.

Все братцы-сестрицы сидят в тюрьме. Гунхильда, Нильс, Сверкер, Рольф, София, Ингвар, Рагнхильда, Свен и Гертруда.

Я навестил их в тюрьме. Навестил в женской тюрьме. Навестил в мужской. Я сказал им:

– Ни «Кино» вам, ни «Бриллианта», ни «Браво», ни «Англии», ни «Фаворита», ни «Спорта», ни «Королевских хлебцев», ни «Веселухи», ни «Популярного».

Я навестил братцев-сестриц в тюрьме и сказал им:

– Вот и сидите-посиживаете. Потому что меня не слушали. Вот вы и попались.

Я навестил братцев-сестриц в тюрьме. Они молчат. Играют в карты. У меня с собой были фрукты и сладости, я их подбадривал историями из времен аптеки «Лев».

Январь. Февраль. Март. Я взялся за мозг и ощутил, сколько он весит. Килограмм триста граммов.

Апрель. Май. Июнь. Июль. Я прошелся по черепу. Через лобную долю мозга. К центральной борозде. Спустился в сильвиеву яму. Вошел в мозолистое тело. В четверохолмие.

Август. Сентябрь. Октябрь. Братцы-сестрицы все еще в тюрьме. В зрительных холмиках, ганглиях, внутренней капсуле, в полях мозговой коры.

Ноябрь, декабрь. Гиппокамп. Доля Бракса. Спинной мозг. Все граммы.

Январь. Братцы-сестрицы вышли из тюрьмы. Я собрал их у себя и сказал «добро пожаловать».

Прошло много дней.

Братцы и сестрицы показались мне вялыми. Я сказал им:

– Возьмите себя в руки. Взбодритесь.

Я сказал братцам-сестрицам:

– Не сидите с таким пришибленным видом. Выше голову!

Прошло много дней. Сколько же дней прошло?

Январь. Я вспомнил бутылки с цапонским лаком в лавке моего отца. Бледно-желтый цапонский лак с характерным кисловатым запахом.

Я спросил братцев-сестриц:

– Помните, как вы были моими помощниками и ассистентами? Помните, как вы спали в аптеке «Лев»?

Январь. Я не сплю ночами. Мне хочется купить цапонского лака. Время идет. Я не могу спать.

Братцы-сестрицы:

– Ты должен понять, что у нас теперь есть собственные помощники и ассистенты. У нас есть свои квартиры и должности.

Январь. Я попросил братцев-сестриц прослушать мой рассказ о возможном судебном случае:

– Я поселяюсь в гостинице в другом городе. Я представляюсь торговым агентом по тканям. Помещаю объявление в местной газете, обращенное к женщинам, где сказано, что, если они придут в гостиницу, то смогут осмотреть партию необыкновенных индийских тканей ручной работы для пошива платьев. В гостиницу приходит с десяток женщин, и я выбираю одну из них. Когда она заходит ко мне в номер, я делаю вид, будто тонкие ткани лежат в чемодане, раскрытом на столе. Я говорю, что по индийской традиции покупатель должен сначала поднять с торговцем чашу. Женщина выпивает заранее подготовленную мной смесь камфары и морфина. Она слабеет, падает на пол и засыпает. Через некоторое время я покидаю номер. Я оставляю ключ внутри, а потом снаружи вставляю в замочную скважину отмычку устити. Я подцепляю ключ за бородку и поворачиваю его, так что комната кажется закрытой изнутри. Я покидаю гостиницу, сказав портье, что мне нужно по делу в банк.

Братцы-сестрицы молча ожидают. Я спрашиваю их:

– Почему вы ничего не говорите?

Они отвечают:

– Мы думали, что последует какое-нибудь продолжение или объяснение.

Они вновь замолкают. А через некоторое время:

– Что такое устити?

Я отвечаю:

– Устити бывают разной формы, но принцип у них всегда один. Пару тонких, выдолбленных полукругом стальных челюстей, с рифлениями, чтобы они не скользили, вводят в отверстие для ключа, сжимают ключ и поворачивают его. Некоторые устити напоминают обычные плоскогубцы. Только челюсти у них тонкие и круглые, выдолбленные и рифленные с внутренней стороны.

Братцы-сестрицы молчат. Я спрашиваю их:

– Слышали, что я сказал?

Братцы-сестрицы:

– Мы и не знали, что ты интересуешься подобными вещами.

Я спросил братцев-сестриц:

– Помните, как отец рассказывал про аптекаря Мёллера?

Я сказал братцам-сестрицам:

– Я знаю, что вам пора идти на всякие ваши собрания и занятия.

Я спросил кого-то:

– Вы – врач?

Я хотел, чтобы братцы-сестрицы сели вокруг меня и прослушали рассказ о возможном судебном случае. Они сказали:

– Иногда нам кажется, что в голове у тебя камень.

Я стал вспоминать, в какие дни у братцев-сестриц именины. Я знаю, что у меня хорошая память.

Январь. Я спросил братцев-сестриц:

– Вы теперь все – автомобилисты? Вы ведь теперь все машину водите?

Братцы-сестрицы:

– Да, у каждого из нас своя машина.

Я:

– А Мерседес-Бенц и Форд, и Вольво у вас есть?

Они:

– У нас и все это есть и еще многое.

Я спросил кого-то:

– Вы – медсестра?

Я чувствую запахи сурьмяного блеска, фторного аммониума, асфальта, тысячелистника, костяного пепла, лимонно-кислотного серебра, костяной муки и копытного масла.

Я спросил братцев-сестриц:

– Я очень болен?

Я сказал братцам-сестрицам:

– Я не забываю, когда у вас именины. У Гертруды 17 марта. У Свена 5 декабря. У Гунхильды 30 января. У Софии 15 мая. У Рольфа 27 августа. У Сверкера 4 ноября. У Ингвара 10 апреля. У Рагнхильды 15 июля. У Нильса 8 октября. Я никого не забыл?

Я спросил братцев-сестриц:

– Я когда-нибудь поправлюсь?

Я напомнил братцам-сестрицам о том, что у меня было много коллег в юриспруденции.

Братцы-сестрицы:

– Да. Они, наверное, уже умерли.

Я чувствую запахи оловянного масла, крахмала, рыбьего клея, шлаковой желчи и китайской корицы.

Братцы-сестрицы:

– Ты рассказывал про какую-то отмычку, которой можно ключи поворачивать. Уж не хочешь ли ты сбежать? Куда же ты пойдешь?

Я думаю:

– Камень выдержит время.

Я спросил тех, которые ходят взад-вперед с посудинами, сосудами и термометрами:

– Вы – санитары?

Почти никогда ничего не случается. Мало чего происходит. Немногое случается.

Кто-то говорит:

– Пора спать.

А я не хочу спать.

Я спросил братцев-сестриц:

– Почему вы такие молчаливые? Вы такие же молчаливые, как и раньше?

Я хочу переехать повыше. Я представляю себе, что нижний этаж общедоступен и предназначен для лечения простейших случаев, тогда как на этажах выше производится лечение более трудных и важных случаев.

Я хочу переехать на самый верхний этаж.

Январь. Я сказал братцам-сестрицам:

– Я все еще жив-здоров. Я еще не умер, меня не похоронили.

Они отвечают:

– Снеговик ты этакий.

Я спросил братцев-сестриц:

– Помните, как отец называл площадь Мортена Бычьей площадью?

Я спросил братцев-сестриц:

– Кто теперь владеет аптекой «Лев»?

Я предложил братцам-сестрицам подумать о таком случае:

– Я обращаюсь за консультацией к врачу по поводу болей в спине и получаю рецепт на небольшую одноразовую дозу морфина. Я наношу тонкий слой цапонского лака на рецепт. Иду в аптеку и получаю морфин. Отпустив лекарство, помощник аптекаря ставит на рецепте штамп «Аннулируется» резиновым штемпелем со штемпельной краской. Я забираю рецепт. Дома я осторожно смываю штамп. Поверхность рецепта выглядит совершенно чистой. В тот же день я иду в другую аптеку и получаю еще одну дозу морфина. Понимаете?

Братцы-сестрицы:

– Тебе пора отдохнуть.

Я:

– На следующий день мне удается раздобыть тройную дозу морфина. Я вижу, что могу изменить также и назначенную врачом дозу. Я увеличиваю дозу в десять раз. Еду в аптеку на окраине города, где принимают мой рецепт. Понимаете?

Братцы-сестрицы:

– Нас беспокоит, что ты все о болях в спине говоришь. А что там за аптека на окраине?

Существует время для посетителей.

Братцы-сестрицы спрашивают:

– Ты голоден?

Я чувствую запахи фарфоровой глины, американского масла, парижской зелени, чернильного порошка, мыльной коры, хлорофилла, исландского мха, негашеной извести и конского жира.

Я спросил братцев-сестриц:

– Вы все еще живы?

Братцы-сестрицы:

– Все мы живы и здоровы.

Я спросил братцев-сестриц:

– А коршунов помните?

Я спросил братцев-сестриц:

– Вы все сюда пришли?

Братцы-сестрицы:

– Мы принесли фрукты и конфеты, которые ты так любишь.

Братцы-сестрицы спрашивают:

– Писать хочешь?

Я спросил братцев-сестриц:

– Помните, как мы дополнительно латынь учили?

Они:

– Только ты ее учил.

Я спросил:

– И сколько это будет продолжаться?

Братцы-сестрицы:

– У нас все прекрасно. У нас есть работа и хорошие семьи. У нас и дети есть и внуки. Все тебе кланяются.

Кто-то говорит:

– Сон приносит здоровье.

А я не хочу спать.

Я спрашиваю братцев-сестриц:

– Вы ездили на машине в Чёпинг, Йокмок, Доротею и Экшё?

Братцы-сестрицы:

– Мы там много раз бывали.

Январь. Я упал.

Я сказал братцам-сестрицам:

– У вас морщины.

Братцы-сестрицы собрались вокруг меня и говорят:

– Послушай-ка нас. Ты устал и не очень хорошо выглядишь. Мы считаем, что тебе нужно отдохнуть. Нас какое-то время не будет. Мы скоро вернемся.

Я сказал:

– Молчите. И сидите тут.

Пришли какие-то люди и стали задавать мне вопросы.

Я их спрашиваю:

– Почему мне никто ничего не рассказывает?

Братцы-сестрицы говорят:

– Может быть, ты хочешь, чтобы мы тебя к окну передвинули? Ты увидишь как на улице играют дети.

Кто-то говорит:

– Вот и завтрак.

Я сказал братцам-сестрицам:

– Или я останусь здесь и умру, или же я сбегу.

Братцы-сестрицы:

– Куда же ты сбежишь?

Я:

– Вы-то постоянно сбегаете.

Я спросил:

– Что со мной?

Я сказал братцам-сестрицам:

– Хоть бы спели мне что-нибудь.

Братцы-сестрицы:

– Нам хотелось бы быть злыми. Хотелось бы бить тебя по рукам, изранить тебе лицо. Хотелось бы поковырять чем-нибудь острым у тебя в глазах и в ушах. Да как-то все не раскачаться.

Я пытаюсь отвечать на вопросы, которые мне задают.

Я спросил братцев-сестриц:

– Вы что, окончательно от меня отвалились?

Пришли люди и спрашивают:

– У вас братья-сестры есть?

Я отвечаю:

– У меня четыре сестры и пятеро братьев. Они:

– Как их зовут?

Я:

– София, Гунхильда, Рагнхильда, Гертруда, Ингвар, Сверкер, Рольф, Свен и Нильс.

Они:

– Где ваши братья и сестры проживают?

Я:

– Они же здесь. Скоро придут меня навестить.

Я вспомнил песню, которую пела мать:

– И вот из подземных рек поднялось бледное безумие.

Я сказал медсестре:

– Братцы-сестрицы часто меня навещают. Мне почти не удается побыть одному.

Кто-то говорит:

– Вот и обед.

Я спрашиваю:

– А братцы-сестрицы тут были?

Меня спрашивают:

– Давно вы здесь находитесь?

Я отвечаю:

– Вроде бы с прошлого месяца.

Они:

– А где вы были два месяца назад?

Кто-то говорит:

– Доброе утро. Хорошо ли спалось?

Я отвечаю:

– Я не спал.

Я вспомнил, как мать говорила:

– Коршун уносит цыплят.

Я спросил:

– И долго это будет продолжаться?

Кто-то спрашивает:

– Если два яблока вместе стоят две кроны, сколько стоят три яблока?

Я думаю, что зашел так глубоко, как только можно. Как бы мне зайти еще глубже?

Я думаю:

– Сколько минут мне осталось?

Я говорю:

– Все уходят. Почему все уходят?

Я попросил санитарку внимательно прослушать такую фразу:

– Этого предателя нужно было бы расстрелять. Хотя бы его расстреляли! Ах, если бы его пристрелили.

Кто-то говорит:

– Уже пора ложиться.

Я думал, что братцы-сестрицы где-то поблизости.

Я вспомнил, как мать рассказывала о планете Меркурий. И о планете Марс. Об их длинных траекториях.

Я спросил врача:

– Кто-нибудь говорил с братцами-сестрицами?

Я сказал санитарке:

– Я ухожу. А как мне уйти?

Я сказал медсестре:

– Хоть бы его застрелили.

Я думаю, что ищу братцев-сестриц.

Они спрашивают:

– Почему мы задаем разные вопросы?

Я отвечаю:

– Чтобы выведать то, что я знаю.

Они спрашивают:

– А зачем нам это?

Кто-то сказал:

– А вот и ужин.

Я сказал:

– Пчелиный рой набрасывается на отдыхающего.

Все шепчутся. Я слышу, как они шепчутся.

Я думаю:

– Как вообще что-нибудь может прийти к концу?

Я сказал тем, кто задает вопросы:

– Сон и старость – это отравление.

Я сказал тем, кто шепчется:

– Я знаю, что вы шепчетесь. Вы все время шепчетесь.

Январь. Мне кажется, что я ищу возле приюта для душевнобольных. Ищу возле интерната для слепых. Ищу возле школы для глухонемых. Ищу возле эпидемиологической больницы. Ищу возле Риббингской больницы для неизлечимых больных.

Мне кажется, что стоит зима и я чувствую, как мне на голову сыплется снег с дождем. Что я иду по Монастырской улице и подошвы моих ботинок мокрые и холодные. Что я иду на площадь Мортена и вижу, что земля в том месте, где торговали рождественскими елками, все еще усыпана хвоей и щепками.

Мне кажется, что я иду на вокзал и ищу. Что в зале ожидания их нет. И на перроне нет. Что там стоит поезд и я иду вдоль состава и заглядываю в вагоны. Вагон-ресторан. Мягкий вагон. Второй класс. Почтовый вагон. Что я покупаю билет и занимаю место у окна в пустом купе. Что поезд отходит и я прижимаюсь коленом к горячей батарее.

Мне кажется, что я смотрю через окно на пустоши, поросшие вереском и мхом, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Что идет снег. Что поезд останавливается в городе, а потом еще в одном, меньшем, чем первый, а потом в еще меньшем, который, может, и не город вовсе, а поселок. Что мы едем через леса. Что поезд, не снижая скорости, минует полустанки. Что я смотрю в окно, нет ли там братцев-сестриц.

Мне кажется, что я замечаю, как вдоль полотна бегут трое лыжников, которых я теряю из вида, когда они въезжают в лес. Что идет снег.

Мне кажется, что старший кондуктор сообщает, что мы приехали. Что я выхожу из поезда и некоторое время стою на перроне. Что воздух свежий и холодный. Что я стою неподвижно и смотрю, как падает снег. Что я размышляю, думают ли братцы-сестрицы обо мне, обсуждают ли друг с другом, куда я делся и что затеял. Что вдалеке я вижу высокие горы, а еще дальше вижу горы еще выше, множество белых гор, совсем вдали, может быть, даже в самой Норвегии.

Мне кажется, что я вижу, как несколько железнодорожных рабочих отцепляют один локомотив от состава и прицепляют другой локомотив к его противоположному концу перед тем, как поехать обратно. Что я вижу, как машинист и старший кондуктор сидят на ступеньках кабины машиниста. Что они курят, и я слышу, как из кабины доносится музыка, может быть, это любимая музыка машиниста, которую передают по радио. Что машинист и старший кондуктор переговариваются и время от времени оглядываются по сторонам. Что они выкурили по одной сигарете и закурили новые.

Мне кажется, что они проводят время в ожидании отправления поезда, идущего обратно на вокзал в Лунде. Что я отхожу от них на несколько шагов вдоль перрона. Что потом я останавливаюсь и стою совершенно неподвижно. Что я оборачиваюсь к ним и вижу, как они некоторое время смотрят на меня.

Послесловие

СКАЗКА О МАГНУСЕ ФЛОРИНЕ И ЕГО БРАТЦАХ-СЕСТРИЦАХ

Жил-был Магнус Флорин. Жил он в шведском королевстве и писал странные книги. Прочтешь – и не знаешь, что и думать. Что это? Где происходит? Что на самом деле случилось? Да и были ли они, братцы-сестрицы? Имена-то у них есть, все время их слышишь, просто в ушах звенит: Ингвар, Рагнхильда, Сверкер, Рольф, София, Свен, Гунхильда, Нильс и Гертруда. Только о них и разговор. А вот были ли они?

Для Флорина обычный вопрос «Что происходит?» не важен. Для него важен вопрос «Как происходит?» или даже скорее «Как чувствуется?». Так и построен его роман, то есть слово «роман» здесь, пожалуй, не вполне уместно. Как же это назвать: сказка? Аллегория? Сон наяву? Мистификация?

Книга начинается с движения, герой-рассказчик, безымянный десятый братец, проходит через помещения аптеки, с точностью описывая все мельчайшие детали: весы марки «Bunge, Metz & Sartorius», шкаф с ядами, препараторскую, доску для объявлений. Деталей становится все больше. Течет ручеек вполне реального описания, которое одновременно все же не совсем четкой, словно объективу в фотоаппарате не хватает резкости. Главным героем движет беспокойство, как бы не исчезли братцы-сестрицы. В начале повествования он ребенок, сын аптекаря, потом становится аптекарем, потом выбирает своим занятием юриспруденцию, а позже патентоведение. И всегда рядом с ним его загадочные братцы-сестрицы: исчезают, убегают и снова появляются, возвращаемые им на место. Может быть, и весь роман Флорина о легко переходимой границе между любовью и зависимостью?

Изображение вибрирует, меняется, пространные перечни предметов чередуются с предельно лаконичными фразами. Реальность так же призрачна, как и само существование героя.

Интонация Флорина – аллегорическая. Язык – фрагментарный, наполненный фактами. Описание же чувств практически отсутствует. Зато есть материальное отношение к языку. Флорин словно выясняет, как же создается литература, как слова прикрепляются одно к другому. Он показывает нам, как простое перечисление предметов может разбудить чувства и фантазию: «…я чувствую запахи кристаллов яри-медянки, уксусно-кислотного свинца, уксусной кислоты, танина, азотной кислоты, сахарной кислоты, ланолина, трута, очищенного свиного сала, белка, квасцов перистых, касторового масла и нашатырного спирта…».

Писатель словно долго вертит в руках каждое слово, внимательно осматривает его, решая, подходит ли оно к другим. Пробует на вкус. Нюхает. Словно пытается понять, съедобно ли оно.

Калиброванная сдержанность рассказа притягивает больше, чем километры иных стихов. Интрига и сосредоточенность на активном действии не интересуют писателя. Он работает медленно. Собирает формулировки. Потом вытягивает из собранных фрагментов место, действие и героев. У него не встретишь ни громких слов, ни развернутых формулировок. Он – археолог языка, алхимик. Из различных компонентов, из старых и новых слов варит он свой волшебный эликсир. Язык Флорина состоит из различных временных слоев. Одни – старые, другие – современные.

Магнус Флорин, подобно одному из героев Перека, спасает слова и связанные с ними чувства, использует их и тем самым возвращает к жизни. Его вполне можно назвать микрофеноменологом языка.

* * *

Магнус Флорин вообще человек неординарный. Он не только интересуется театром и художественной литературой, но и читает книги по истории культуры, эссе, научную и юридическую литературу. Плоды его чтения видны на страницах романа, они отражают его литературное кредо – хорошая книга должна быть не просто развлекательно-психологической. Она должна вмещать антропологию, археологию, социологию, экономику.

Сам он говорит так: Чтобы как следует рассмотреть человека, нужно отойти от него хотя бы на несколько шагов.

Елена Самуэльсон