Текст книги "Исповедь социопата. Жить, не глядя в глаза"

Автор книги: М. Томас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Для меня это, кроме того, был урок, показавший ограниченность нашей юстиции, в чем я очень скоро убедилась, поступив на юридический факультет. Это был не единственный случай, когда я ввязалась в борьбу с учителем. Однако, что бы я ни делала, ни один из них не был уволен или понижен в должности по приказу вышестоящей инстанции. Я, конечно, получила удовлетворение от того, что смогла принести им неприятности, но при этом безнадежно испортила свою репутацию, прослыв возмутителем спокойствия. Да, я лгала, хитрила и дерзила, чтобы испортить педагогам карьеру, но они и правда были плохими учителями, которым нельзя доверять работу с детьми. Один был просто идиот, выбиравший себе любимчиков и занимавшийся только ими, не обращая внимания на остальных детей: так он пытался компенсировать отсутствие социальной значимости, от которой страдал, когда сам учился в школе. Другой учитель – одержимый сексуальный маньяк, похотливо смотревший на девочек с большими грудями (включая меня) и низкой самооценкой (исключая меня). Я не собиралась оправдывать свои действия общественным благом. Я просто не могла допустить, чтобы такие никуда не годные люди обладали властью надо мной. Кроме того, меня донимала двойная несправедливость: мало того что я не такая, как все, так я еще и девочка.

Глава 5
Я – дитя Бога

Я воспитывалась в традиции Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Вместе с родителями я с раннего детства посещала церковь и до сих пор остаюсь практикующим мормоном. Некоторым моя религиозность может показаться лицемерием; кроме того, можно было бы решить, что община должна меня отторгнуть, узнав, что я социопат. Действительно, как можно совместить религиозность с социопатией? Но люди, думающие так, просто не понимают сути мормонского вероучения: согласно ему, все мы сыновья и дочери любящего и милостивого Бога, а Он желает лишь одного – процветания и счастья Своих детей. Мормоны верят, что каждый может стать творцом мира, подобным Богу (догмат, делающий мормонскую церковь идеальным прибежищем для социопатов). Если каждый, значит, и я тоже. Поскольку любой человек может надеяться на спасение, постольку я могу заключить, что значение имеют мои поступки, а не эмоциональная холодность, жестокие мысли и бесчестные намерения. Приверженность истинам церкви, невзирая на частые расхождения с моей натурой, доказательство того, что евангельское учение универсально и годится всем, людям всех рас и национальностей, любого социального статуса – короче, всем без исключения. Мне нравится идея, что существует Творец всего, всех людей, включая и социопатов. Мне нравится, что есть Сущность, следящая за моим поведением; это помогает мне быть добрым социопатом. Мне нравится и награда за хорошее поведение – ощущение восторга, возвышенной причастности к иному миру, возникающее в молитвах, песнопениях и на службах.

Церковь мне подходит, потому что ее правила и установления очень просты и понятны. Еще в детстве я могла компенсировать непонимание социальных норм следованием ясным и понятным установлениям и требованиям Церкви – от необходимости соблюдать целомудрие до маленьких брошюрок с конкретными правилами: что носить, с кем и как встречаться, чего нельзя смотреть и слушать и сколько денег надо отдавать на нужды Церкви. Мне нравилось, что все эти вещи записаны. Я не хочу сказать, что мормонская церковь одобряла все, что я делала, если я не пила кока-колу, вела умеренный образ жизни и платила десятину. Это всего лишь общие указания, а не спасительная гавань, но отчетливая формулировка помогла мне влиться в церковь, чувствовать себя заодно с ней и ее членами.

Недавно я смотрела по телевизору одну из классических таинственных драм, когда зрители в течение фильма стараются угадать, кто убил главного героя. Один персонаж, став свидетелем множества интриг и неблаговидных поступков, в отчаянии восклицает: «Мне очень тяжело понять, кого можно назвать злодеем, а кого просто испорченным». Но есть ли разница между испорченностью и злодейством? Кто заслуживает милости, а кто безнадежен?

Я никогда не считала себя злодейкой. В Церкви меня научили, что я – дитя Бога. Читала я и Ветхий Завет. В Первой книге Царств есть эпизод, в котором 42 ребенка были растерзаны медведями за оскорбление пророка Елисея. Для меня не было большой натяжкой поверить, что такой Бог вполне мог быть моим отцом.

Да и кто без греха? Если быть честными, то надо признать, что каждый из нас считает себя в принципе хорошим человеком. В книге Дэна Ариэли «Вся правда о неправде» («The Honest Truth About Dishonesty») описана история о хищении в магазине подарков Центра творчества имени Кеннеди. Хищения совершались пожилыми волонтерами, заведовавшими открытой незапертой кассой. Это не было ограбление, когда преступник похитил все деньги. Нет, каждый брал понемногу на личные нужды. Короче, мошенничают и обманывают все, и если подумаешь, что делают все, то начинаешь считать себя не самым плохим на Земле человеком.

Когда на летней практике мы с подругой, поставившей мне диагноз «социопатии», обсуждали религиозные вопросы, она утверждала, что христианское понятие греха касается состояния бытия, а не конкретных поступков. Мы все грешники – и одновременно мы все спасенные. Она думает, что зло, если это слово вообще имеет какой-то смысл, означает не признание в том, что сегодня вот это я сделал правильно, а вот это нет. По ее мнению, зло не в том, пьешь ли ты кофеин или перебираешь четки. Зло по сути отличается от прегрешения.

Видимо, это верно, и поэтому именно в эпоху нашей реформированной религии, когда упор делается не на грех, а на спасение, пожилые волонтеры, запускавшие руки в общественную кассу, не считали, что совершают дурной поступок, и уж точно не считали себя воплощением зла. Никто не знает, где границы между «быть хорошим», «быть достаточно хорошим» и «быть плохим». Если современная Фемида и слепа, то она обладает весьма избирательной слепотой, так как закрывает глаза на нормальные прегрешения нормальных людей и немедленно обнаруживает аномальные, к которым предрасположены такие люди, как я.

Я помню свое первое столкновение с правосудием, оказавшее на меня большое воспитательное воздействие. Я всегда любила читать и могла целыми днями сидеть за книгами. Родители стремились занять нас работой по дому, чтобы мы не смотрели телевизор, но, видя, что я читаю, оставляли меня в покое. Когда мне было семь или восемь лет, я часто ездила с отцом на его работу, а потом шла в расположенную в паре кварталов оттуда местную библиотеку и целый день проводила там среди стеллажей с книгами.

Мне казалось удивительным, что в библиотеке можно бесплатно брать и читать книги. Это походило на кражу, а меня уже в том нежном возрасте неудержимо влекло к воровству. Я познакомилась с библиотекарями и попыталась убедить их, что я такой ненасытный читатель, что они могли бы в виде исключения отказаться от ограничения в десять книг за один раз на один читательский билет. Когда мне сказали, что это невозможно, я просто украла у родителей, братьев и сестер читательские билеты и стала брать книги якобы для них. Я была так рада, что махинация удалась, что забыла о чтении и сосредоточилась на добыче книг. Возвращать их не хотелось, это было бы непродуктивно. Вместо этого я стала копить их в своей комнате. Книги были удачными трофеями, добытыми у ничего не подозревавших библиотекарей. Теперь ничто не могло меня остановить.

Приблизительно через месяц из библиотеки стали приходить официальные письма, адресованные мне, братьям, сестрам и родителям. Все они задолжали книги и должны были заплатить штраф. Родителям не понадобилось много времени, чтобы установить, кто виновник неприятностей. Я же не понимала, что у библиотеки есть средства заставить недисциплинированных читателей подчиняться правилам.

Родители не стали на меня сердиться. Они, видимо, просто решили, что я так увлечена чтением, что откусила кусок и не смогла его проглотить. Родители сказали, что я должна отработать штраф, а это означало, что мне предстояло сто раз вымыть посуду по 50 центов за каждый раз. Такая перспектива меня совсем не привлекала, потому что я не считала справедливым наказание за добросовестную ошибку (добросовестность, по моему мнению, в данном случае заключалась в том, что я играла по одним правилам, а выяснилось, что они совершенно иные). Я не считала неприятность концом своих комбинаций и попыталась найти выход из положения.

– Ты же можешь просто выписать чек, – сказала я отцу.

Я уже видела, как он в других случаях выписывал чеки, чтобы оплатить разные вещи. Я уже знала, что такое деньги, и чеки казались мне очень удобной штукой, избавляющей от необходимости платить. Папе пришлось объяснить, что чек – тоже деньги, но лежащие в банке. Я была сильно озадачена. Мой семилетний мозг не смог придумать ничего лучше, чем попросить доллар за каждое мытье посуды. Я поняла, как работает правосудие: есть правила и есть последствия; если ты нарушаешь правила, то отвечаешь за последствия своего нарушения.

Мне стоит объяснить, почему это было первое столкновение с правосудием. Конечно, меня наказывали за проступки и раньше, но эти наказания были формой морального осуждения и поэтому не имели в моих глазах особого значения, и я игнорировала их как непредсказуемую цену за возможность нормально жить. Ситуация с библиотечными книгами оказалась совершенно иной. Родители не рассердились. Никакого морального осуждения я не чувствовала. Уплатить штраф – разумное и объяснимое следствие отказа возвратить книги в положенный срок. Необходимость для всех, включая меня, платить штраф побуждала вовремя сдавать книги, а это способствовало их быстрому обращению и означало, что я смогу скорее получить нужную мне книгу. Такая справедливость имела смысл, в отличие от моральных суждений, которые для меня ничего не значили.

Мне понравилось такое правосудие, ибо всякая медаль имеет и обратную сторону: значит, за особо добрые дела я могу получить и особое вознаграждение. Писание церкви мормонов гласит: «Существует закон, незыблемо утвержденный на небесах до Сотворения этого мира, и закон этот утверждает всякое благословение. Коль скоро мы получаем благословение от Бога, то, следовательно, благословение получают те, кто исполняет закон». Скептик может, конечно, оспорить объективную истинность этого закона, но если родители и окружающие веруют в его истинность, то очень легко разыграть карту правосудия, чтобы получить справедливое воздаяние за добрые дела.

Влияние этой веры на мою жизнь дома трудно переоценить. По большей части позитивное правосудие работало в нашей семье так же надежно, как автомат по продаже жевательной резинки. Если я бросаю в автомат монету, то получаю резинку. Надо просто найти оптимальное соотношение между доходом и затраченным трудом (чтобы по возможности приблизить его к эффективности и доходности воровства) и, невзирая на скуку, держаться этой стратегии. В отличие от сестер и братьев, которые по своим естественным склонностям предпочитали одни занятия и вещи другим, я в своих действиях всегда руководствовалась холодным расчетом цены и результата. Например, мой брат Джим ненавидел уроки музыки, хотя среди нас был самым одаренным. Чтобы как-то его стимулировать, мама сказала, что мы будем получать по пять центов за каждое повторение песни, которую в тот момент разучивали. У меня нет природной склонности, а тем более любви к музыке, но я могла часами напролет механически проигрывать одну и ту же мелодию, подсчитывая в уме, куда потрачу полученные деньги.

Мормоны склонны к великому милосердию. Каждую весну и осень мы собирались у телевизора и смотрели по спутнику полугодовую общую конференцию Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, на которой выступали вновь избранные старшие священники. Одним из моих любимых выступающих был нынешний президент Церкви Томас Монсон. Он всегда рассказывал увлекательные истории о вдовах и сиротах и о безграничной милости Божьей. Смысл выступлений был ясен: Бог любит вдов и сирот и также пламенно любит и меня.

Но как быть с грешниками? В сообществе мормонов с грехом нет проблем. Все люди грешники. На самом деле все и все время говорят только об этом, маскируя грех рассуждениями об испытаниях и искушениях, выпадающих в течение жизни. Каждый раз, слыша в церкви подобные рассуждения, я принималась осматриваться по сторонам, разглядывая прихожан и воображая себе их двойную жизнь с грязными делишками и страстью к насилию. Я никогда не чувствовала себя вне греха. Я и сейчас этого не чувствую.

Все оступаются, потому что нет совершенных людей; именно поэтому необходимо милосердие, для того оно и предназначено. Проблема возникает, когда ошибки начинают регулярно повторяться, но это меня не касается. Можно, конечно, сказать, что постоянным стремлением к манипуляциям, уничижая и сокрушая людей, я все время нарушаю идею, что надо делать другим то, что ты хочешь, чтобы делали тебе. Дело в том, что у меня нет проблем с людьми, старающимися в ответ сокрушить меня. По моему мнению, в этом нет ничего личного – только бизнес. Мы все боремся друг с другом за влияние и власть. Если я, допустим, владелица закусочной, то расстроюсь ли я, если кто-то откроет такую же закусочную через дорогу от моей? Возможно, почувствую раздражение, но в нем не будет ничего личного. Я не стану ненавидеть владельца новой закусочной. Я пожелаю ему всяческих неприятностей, но не потому, что испытываю к нему личную неприязнь. Просто он вмешается в мою игру, и мне это не понравится, потому что я привыкла играть на своем поле только по своим правилам, не допуская чужаков. Я буду стремиться лишить соперника власти, достоинства и независимости. При этом я не вижу в таком подходе ничего безнравственного или аморального. Человек волен выбирать сам: либо подчиниться моему контролю, либо нести ответственность за все последствия отказа. Наверное, Бог мыслит такими же категориями. Наверное, поэтому Он подчас убивает детей – для вразумления непокорных. Для меня самым большим камнем преткновения в мормонской вере была «божественная скорбь». Библия различает божественную и мирскую скорбь. В детстве меня учили, что мирская скорбь – печаль в связи с тем, что тебя поймали, а божественная – печаль оттого, что ты заблудился и сбился с пути. Божественная скорбь меняет будущее поведение: «Чтобы ты печалился на божественный манер, чтобы печаль твоя сделала тебя осмотрительным». Божественная скорбь – предтеча раскаяния, а раскаяние – ключ к божественному милосердию. Моя проблема в том, что я, как мне думается, никогда не испытывала божественной печали. Совершая дурной поступок, я волнуюсь за его духовные последствия и за возможность кармического возмездия, как беспокоюсь о последствиях, например, неправильной парковки, которая повлечет за собой либо штраф, либо эвакуацию. Достаточно ли такого переживания, я не знаю.

Религия в некоторых отношениях – удобный инструмент оправдания моей эксцентричности, прикрытие, за которым можно спрятать мои социопатические черты. Я привыкла прятаться от прямых взглядов. Я могу говорить безнравственные вещи, потому что это не вредит имиджу доброго человека. Я могу нарушать одобряемые обществом правила поведения, потому что религиозное воспитание сделало меня непривычной к условиям остального мира, не исповедующего мою религию. Я могу воспользоваться невинностью и терпимостью мормонов, обусловленными убеждением, что «все мы Божьи дети»:

Мы считаем представителей рода человеческого – бывших, настоящих и грядущих – бессмертными существами, чье спасение – наше призвание, ради которого явились мы в этот мир. Мы посвятим себя этому подвигу, широкому, как вечность, и глубокому, как божественная любовь, не жалея сил, отныне и до века.

Недаром Солт-Лейк-Сити привлекает всех жуликов мира: мормоны хотят видеть в человеке самое лучшее, невзирая на очевидные доказательства противоположного.

После окончания школы я посещала Университет Бригама Янга. Тамошние студенты еще более доверчивы, чем средние мормоны, и поэтому мне открылось море возможностей для всяческого мошенничества. Я начала мошенничать с мнимыми потерями. Например, говорила, что потеряла учебник биологии для первого курса, а потом шла в букинистический магазин и продавала его. Или обнаруживала на стоянке не пристегнутый цепью велосипед. Если он стоял без движения несколько дней, то я приходила к выводу, что он никому не нужен, и забирала себе. Кто нашел, того и вещь, правда?

Я совершала эти поступки не потому, что они асоциальны, – я вообще не считала их асоциальными. Они делали жизнь осмысленной. Меня сильно раздражала заботливость, с какой люди относятся друг к другу в Юте. Такое поведение казалось совершенно неэффективным. Люди тормозили на перекрестках и останавливались в нерешительности. С одной стороны, дорожные правила гласят: тот, кто первым остановился на перекрестке, должен и первым начать движение. Но люди не всегда следуют правилам. Они считают маневр на дороге моральной проблемой и каждый раз решают ее заново. Сидя за рулем и в отчаянии наблюдая, как люди машут друг другу руками, уступая дорогу, я старалась понять, что происходит у них в головах. Наверное, они думают: я, конечно, имею право проехать первым, но, может быть, тот человек торопится больше, чем я? Но ведь если я имею право проехать первой, то это не значит, что я совершаю что-то постыдное. В результате на перекрестках часто возникала путаница, так как предсказуемостью жертвовали в пользу праведности. Люди стараются превзойти друг друга в доброте, и это приводит к абсурдным ситуациям. Думаю, это совсем не по-божески. Бог не станет отказываться от преимуществ без всякой на то причины. Бог будет культивировать свою власть, как это делаю я.

Вот почему я чувствовала себя в Юте не в своей тарелке. С одной стороны, меня окружали самые милые, самые заботливые люди, каких я только встречала в жизни. Целый семестр я посещала занятия по курсу Нового Завета (каждый студент Университета Бригама Янга должен сдать 14 зачетов по религии, чтобы получить диплом). Один из профессоров спросил студента: «Как вы поступите, если я сделаю вот это?» С этими словами он подошел к студенту и сделал вид, что дает ему пощечину. Студент немедленно повернул голову, подставляя другую щеку. Я была потрясена. Я понимала, что это было буквальное следование Писанию, но стоило ли доводить религиозность до абсурда? До меня вдруг дошло, что моими мишенями становятся такие же люди, как этот студент, что, когда я ворую их книги, они без рассуждений подставляют мне другую щеку и позволяют воровать у них и велосипеды. Кто они – жертвы с промытыми мозгами? Кто я – воплощение зла? Или мы просто находимся на противоположных полюсах, необходимых для сохранения равновесия в мире?

Доктрина мормонов гласит, что в каждой вещи заложена противоречивость; без нее невозможны ни праведность и греховность, ни святость и нищета духа, ни добро и зло. Без антагонизма «нет Бога». Самая большая противоположность в мормонской вере – Люцифер, ставший впоследствии Сатаной. У Сатаны очень интересная и поучительная история. Он был рожден как духовное дитя Бога до появления смертных. Он наш духовный брат и считался самой яркой звездой на небосклоне божественного царства, но он восстал и был низвергнут, став необходимой противоположностью. Это очень хорошо для Бога, потому что для исполнения замысла Ему нужен был злодей: «Человек не может действовать самостоятельно, если его не соблазняет кто-то другой». Так как насчет Люцифера? Когда я впервые услышала о нем в воскресной школе, то подумала, что он очень удобный для Бога козел отпущения. Уж не сам ли Бог подстрекнул Люцифера к бунту? Или, быть может, заключил с ним тайную сделку? Или Бог сотворил Люцифера специально для этой цели? Библия мормонов гласит: «…существует Бог, и он сотворил все вещи, вещи, которые действуют сами, и вещи, на которые действуют другие». Был ли Люцифер создан, чтобы действовать, а не чтобы подвергаться воздействиям? Как и я, например?

Я начала совершать хитроумные кражи в ночных магазинах университета. Подруга рассказала мне о программе льготной продажи пакетов с обедами для студентов. Это было золотое дно. За пару семестров я заработала больше тысячи долларов. Сначала я складывала эти пакеты дома, как некогда библиотечные книги. В конце концов я стала раздавать еду, разыгрывая бескорыстие и щедрость. Я делала это не из-за денег (я была на полном обеспечении) и даже не для того, чтобы взбодриться от совершения чего-то греховного, ибо искренне не считала это грехом. Я не боялась, что меня поймают, потому что вообще не учитывала такую возможность. Теперь, когда я думаю, зачем мне это было надо, мне кажется, что окружающая праведность создала вакуум, в него меня и засосало. Мы все – звенья пищевой цепочки, а так как студенты уже выбрали себе место в самом ее начале – роль жертв, то единственное место, какое осталось, – в конце цепочки или, если угодно, на верхних ступенях лестницы. Я никогда не задумывалась о праведности или греховности своих действий, как не задумывается акула, пожирая своих жертв. Не я создала пищевую цепочку; ее создал Бог. Я не просила оставлять мне место наверху; оно досталось мне само.

В реальности я начисто лишена способности к тому, что люди называют совестью или раскаянием. Концепция морали, если определить ее как эмоциональное понимание доброго и злого, абсолютно чужда мне, я не воспринимаю ее как шутку, юмор которой мне недоступен. В результате я проявляю лишь поверхностный интерес к морали и не могу до конца понять и осознать природу зла, во всяком случае, знаю о нем не больше, чем позволяет мне уровень моего интеллекта. Тем не менее я иногда задумываюсь, какой была бы моя жизнь, если бы я могла чувствовать нутром, где добро, а где зло, если бы у меня внутри был нравственный компас и стрелка показывала бы полюс морали. Интересно, каково это – всегда чувствовать моральные свойства вещей, иметь убеждения, характерные для большинства?

Джин Дисити, нейробиолог из Чикагского университета, специализирующийся на обществознании и эмпатии, установил: моральное осознание первично-эмоционально. Маленькие дети очень бурно реагируют отрицательными эмоциями на нечестность и несправедливость, но эмоционально окрашенные моральные суждения появляются только у взрослых по мере созревания дорсолатеральной и вентромедиальной лобной коры – областей мозга, позволяющих людям размышлять о ценностях, связанных с результатами поступков. Итак, если дети расценивают любое плохое действие как злонамеренное, то взрослые способны приложить к оценкам моральное суждение, вычленить случайности и определять оттенки и степень злонамеренности.

Дисити изучает неврологические механизмы, чтобы определить, почему мозг социопатов и других людей с асоциальным складом не порождает отрицательных чувств, дискомфорта и отвращения при столкновении с безнравственными поступками. Я понимаю, что у социопатов должно быть притуплено нравственное чувство, ибо они либо не ощущают моральных стимулов, либо ощущают их в меньшей степени, чем эмпаты. Как я, потому что я все же испытываю некоторую тревогу, если поступаю плохо, но при этом никогда не дохожу до такой крайности, как моральное возмущение. Эволюция сформировала наши эмоциональные реакции, чтобы поощрять действия, направленные к нашей выгоде: любовь к детям и заботу о них, бегство от приближающегося хищника, вызванное страхом, инстинктивное понимание, что такое хорошо, а что такое плохо, действительно хорошо и удобно с эволюционной точки зрения. С другой стороны, эмоциональные моральные суждения подчас заставляют людей делать совершенно ужасные вещи, например линчевать невинных или чествовать убийц и оправдывать их, называя убийства нравственно обоснованными.

Поскольку социопаты не воспринимают мораль эмоционально, постольку я могу утверждать: мы более свободны, более рациональны и более терпимы. Надо сказать здесь и о беспристрастности чистого разума. Религиозно окрашенная массовая истерия, охватывающая якобы здоровых людей, приводит к куда большим разрушениям и бойням, нежели все преступления социопатов (я, конечно, не могу отрицать, что подчас подстрекателями выступают социопаты, преследующие эгоистические цели). Эту мысль исследует Ханна Арендт в книге «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» («Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil»). Автор считает, что нагромождение ужасов в Европе в первой половине XX в. было результатом деятельности не социопатов, а эмпатов, позволивших манипулировать их эмоциями.

Точно так же предположение, что мы должны обладать чувством вины, чтобы вести себя нравственно, – откровенно ложное. Это то же самое, что утверждать, будто атеисты неспособны поступать нравственно. Тем не менее эмоциональный компас, встроенный в человеческое сознание, все же позволяет людям делать добро и избегать зла. Но должны быть и другие причины, побуждающие к добру, выходящие за пределы нравственного чувства. С моей стороны разумно подчиняться законам, потому что в противном случае меня посадят в тюрьму; я разумно не причиняю вреда другим, потому что, если в обществе все начнут вредить друг другу, это неизбежно коснется и меня лично. Если существуют легитимные, рациональные доводы в пользу нравственных поступков, то мы должны обладать способностью к правильному выбору, не полагаясь исключительно на нравственный инстинкт. Если нет разумных оснований нравственного выбора, то зачем мы продолжаем настаивать на нравственности?

Хотя я и не думаю, что социопаты испытывают какие-то моральные побуждения для добрых дел, мне все же кажется, что они могут поступать нравственно, преследуя при этом прагматичные цели. Хороший пример в этом отношении – корпорации. Существует много корпораций, которые делают приятные вещи, возможно, даже добрые, например вакцины или электромобили, хотя их главная мотивация – прибыль. Но то, что вы пытаетесь делать нечто ради прибыли, не означает, что вы при этом не можете делать то, что вам нравится, удается, согласуется с вашим мировоззрением или нужно людям. Действительно, нравственное и порядочное поведение может вымостить путь к достижению личной выгоды. Общество достигает больших успехов, если мы хорошо относимся друг к другу, и ваши дела пойдут лучше, если общество в хорошей форме.

В уголовном праве есть две концепции противозаконности каких-либо деяний: malum in se и malum prohibitum (деяние, преступное по характеру, и деяние, преступное в силу запрещения законом). Деяния первого рода преступны сами по себе; примеры – убийство, воровство и изнасилование. Деяния второго рода сами по себе не преступления, но запрещены обществом из-за вреда, который могут причинить обществу; примеры такого рода – выезд на полосу встречного движения, нарушение комендантского часа или торговля спиртным без лицензии. Законы, касающиеся malum in se, как правило, консервативны и мало изменяются со временем; законы malum prohibitum изменяются чаще вместе с изменениями условий в обществе.

Конечно, часто провести различие между обеими категориями трудно. Много споров вызывает законодательство, касающееся незаконного копирования цифровой информации. Например, студии звукозаписи считают его деянием, преступным по характеру, а молодежь и преподаватели вузов – деянием, преступным в силу запрещения законом, призванным регулировать экономические отношения. В моем личном мире практически не существует деяний malum in se. Я не чувствую, что есть вещи, преступные сами по себе. Я никогда не сдерживаю себя из-за того, что считаю какой-то поступок морально недопустимым, я удерживаю себя только потому, что он вызовет нежелательные последствия. Понятие зла для меня лично лишено конкретного смысла. Для меня в зле нет ничего таинственного. Этим словом описывают чувство неправедности, каковое мне абсолютно чуждо.

Я не питаю надежд на утверждение всеобщего равенства или справедливости, не испытываю разочарования и не впадаю в отчаяние из-за существования в мире зла. Меня не трогает чужая нужда, я не сочувствую нищим, или бедным сиротам, или бездомным (хотя помогаю им реально, а не сочувственными словами). Меня не возмущает неравенство; на самом деле я приветствую его так же, как приветствую неизбежность смерти. Я не стремлюсь, в отличие от большинства людей, прослыть милосердной. Я не жду, что в мире когда-нибудь наступит торжество справедливости. Мало того, я в нее не верю. Я считаю, что все должно быть так, как есть: то, что есть, может и быть прекрасным.

Думаю, что должно существовать различие между способностями остро ощущать несправедливость и неравенство. Вся наша жизнь состоит из случайностей, зависящих от контекста. Нельзя ожидать одного и того же результата даже от одинаковых действий. Напротив, я считаю несправедливой ситуацию, когда кто-то нажимает пальцем на рычаг весов, намеренно изменяя результат естественного хода вещей. Думаю, это обусловлено тем, что я охотно приемлю риск, волнующий мне кровь, и терпеть не могу имитационные игры. Если бы моя жизнь вдруг стала имитацией, то я, вероятно, покончила бы с собой или стала серийным убийцей. Так происходит потому, что я могу играть в жизни лучше, чем другие, и это подогревает мой интерес.

Социопатия была описана как независимое ментальное расстройство более двухсот лет назад французским гуманистом и отцом современной психиатрии Филиппом Пинелем в вышедшей в 1806 г. книге «Трактат о безумии» («A Treatise on Insanity»), в коем содержатся начала новой и более практичной нозологии маниакальных расстройств, нежели предлагавшаяся обществу ранее. Пинель начал проявлять интерес к психологии после того, как один из его друзей, заболев душевным расстройством, покончил с собой. Именно Пинель стал популяризатором «морального» подхода к лечению душевнобольных, основанному на длительном наблюдении и беседах.

В своем трактате Пинель выделяет три категории умопомешательства: (1) меланхолия или бред; (2) мания с бредом; (3) мания без бреда. К последней Пинель относил больных импульсивных, аморальных, склонных к насилию и разрушению, но сохранивших разум и способность к адекватному мышлению. Пинель полагал, что у больных, страдающих манией без бреда, душевные способности поражены лишь частично, в то время как оставшаяся часть психики, главным образом интеллект, остается нетронутой. Об этой категории пациентов он писал: «Это состояние может быть постоянным или перемежающимся. Нет никаких признаков помрачения рассудка; но имеет место извращение способностей, примечательное припадками бесцельной ярости и слепой наклонности к насильственным действиям».