Текст книги "Падение Царьграда"

Автор книги: Льюис Уоллес

Соавторы: Леонардо Грен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

XXI
ПОИСКИ

Трудно описать тревожное состояние души князя Индии. Злоба клокотала в нём, и он никак не мог примириться с мыслью, что ему нанесено было оскорбление, несмотря на его могущество и богатство; главное же, его сводило с ума сознание полной беспомощности и невозможности наказать злодея, похитившего его любимую Лаель.

Что её спрятали где-нибудь в городе, он не сомневался и был вполне убеждён, что рано или поздно его рука с мешком золота отопрёт двери её темницы. Но не будет ли поздно? Он мог добыть обратно цветок, но не окажется ли он увядшим? При этой мысли судорога пробегала по его телу. Если тот злодей, который совершил это преступление, избегнет его кары, то он выместит свою злобу на всей Византии.

Всю ночь он без устали ходил взад и вперёд по своей комнате, часы шли бесконечно, и он никак не мог дождаться восхода солнца.

Наконец при первых лучах утренней зари он вышел из двери и, увидав Сиаму, сказал:

– Принеси мне маленькую шкатулку с моими лекарствами.

Когда Сиама исполнил это приказание и подал ему золотую шкатулочку, украшенную бриллиантами, то он отпер её и вынул из находившейся там серебряной баночки пилюлю, которую тут же проглотил.

   – Отнеси назад, – сказал он, отдавая шкатулку Сиаме, и когда тот удалился, то старик прибавил, обращаясь к нарождавшемуся дню, словно к живому существу: – Здравствуй, день, я давно тебя жду и готов предпринять выпавшее на мою долю трудное дело. Клянусь, что не буду знать ни покоя, ни сна, ни еды, ни питья, доколе не совершу его! Недаром я жил четырнадцать столетий, и в этой погоне за злодеями я докажу, что не утратил своей хитрости. Я дам им сроку два дня; если они в это время не возвратят мне моей Лаели, то горе им.

В эту минуту вернулся Сиама.

   – Ты верный, преданный человек, Сиама, и я тебя люблю, – сказал князь Индии. – Принеси мне чашку напитка из листьев чипанго. Хлеба не надо.

Пока он ждал возвращения слуги, продолжал рассуждать сам с собой:

   – Я выпью этого напитка не для утоления жажды, а чтобы лучше подействовала пилюля из мака.

Когда явился Сиама, то он сказал, обращаясь к нему:

   – Сходи теперь за Уелем и приведи его сюда.

Когда вошёл в комнату отец Лаели, князь Индии пристально взглянул на него и спросил вполголоса:

   – Есть какие-нибудь известия?

   – Никаких, – отвечал купец дрожащим от отчаяния голосом, грустно опустив голову.

   – Мы братья, – продолжал князь Индии, подходя к нему и взяв его за руку. – Она любила нас обоих, а ни один из нас не может похвастаться, чтобы он любил её больше другого. Её поймали в ловушку. Нам необходимо её отыскать. Душа моя слышит, как она взывает к нам из той бездны, в которую её ввергли. Будешь ты, сын Иадая, делать то, что я тебе скажу?

   – Буду, – отвечал Уель со слезами на глазах. – Ты человек сильный, а я существо слабое. Всё будет, по-твоему.

   – Хорошо. Слушай меня. Мы найдём нашего ребёнка, хотя бы её запрятали в преисподнюю, но, быть может, она окажется или мёртвой, или не тем чистым существом, которое мы так любили. Я думаю, что она была одарена такой возвышенной душой, что скорее предпочла бы смерть бесчестию, но как бы мы её ни нашли, обесчещенной или мёртвой, обязуешься ли ты во всём исполнять мою волю?

   – Да.

   – Я один буду решать, что нам делать и какие меры предпринимать. Но помни, сын Иадая, что я говорю не только как отец, но и как иудей.

Уель взглянул на князя Индии и вздрогнул от удивления, так как расширились зрачки старика от действия опиума. Его лицо дышало необыкновенной энергией, уверенностью в себе и таким пламенным одушевлением, словно мановению его руки повиновался весь мир.

   – Ну, теперь, брат Уель, ступай и приведи сюда всех публичных писцов с рынка.

   – Всех? Да ведь это будет очень дорого!

   – О, сын Иадая, будь истым евреем! В торговле надо иметь в виду только барыш, а не расходы, а тут дело идёт не о купле и продаже, а о чести, о нашей чести! Неужели христианин побьёт нас и надругается над нашей дочерью? Нет, клянусь Авраамом и матерью Израиля, клянусь Рахилью и Саррой, клянусь всеми избранниками Бога, спящими на берегах Хеврона, что я не пожалею денег и забросаю ими всю Византию. Они ослепят глаза греков и наполнят их карманы так, что не останется ни одного уголка в городе, ни одной расселины в семи холмах не исследованными. Ты сказал, что будешь мне повиноваться. Иди же за писцами и веди их всех с письменными принадлежностями. Торопись, время идёт, а Лаель томится в своём заточении, тщетно взывая к нам о помощи.

Уель быстро исполнил распоряжение князя Индии, и в короткое время дом богача наполнился писцами, перья которых скоро забегали по бумаге под его диктовку. Через несколько часов на всех церквах, городских воротах и главнейших домах Константинополя появились следующие рукописные объявления, которые громко читались приставленными к ним людьми:

«Византийцы!

Отцы и матери Византии.

Вчера вечером дочь купца Уеля, молодая девушка шестнадцати лет, тёмнокудрая, с красивыми чертами лица, исчезла в Буколеонском саду из своего паланкина. Она злодейски похищена, и нет никаких слухов ни о ней, ни о болгарах, нёсших её паланкин.

Награды:

Из любви к этой девушке, которой имя Лаель, я заплачу всякому, кто мне её доставит живой или мёртвой

6000 золотых.

А тому, кто доставит мне её похитителя или сообщит только имя какого-либо соучастника в этом преступлении с доказательством его вины, я выдам

5000 золотых.

Узнать о моём адресе в лавке Уеля на рынке.

Князь Индии».

Весь город поднялся на ноги. Никогда в нём не видно было такой беготни, такой суеты. Всюду: и на городских стенах, и в башнях, и в гавани, и в старинных зданиях, и в новых домах, от чердаков до подвалов, и в церквах, от колокольни до склепа, и в казармах, и в кладовых, и на судах, стоявших на якоре, произведены были тщательные поиски. Все окрестные леса были обысканы, подвергли обыску монастыри и обители; дно моря исследовали сетями, потревожили могилы и саркофаги на кладбищах – одним словом, только одно место во всём городе осталось нетронутым – дворец императора. К полудню волнение из Константинополя перешло в Галату и на Принцевы острова. Так велика была чарующая сила объявленных наград, которые обе вместе составляли такое богатство, что мог соблазниться ими даже король. И повсюду слышались два вопроса: нашли ли её и кто такой князь Индии? Бедному Уелю не было даже времени погоревать: так забрасывали его вопросами толпы любопытных.

Проверили общественные цистерны. В течение дня много добровольных ищеек являлись в императорскую цистерну, и их приветливо встречал сторож, который любезно допускал всякого к осмотру своего жилища и отвечал на многочисленные вопросы:

   – Я вчера ночью был дома от заката солнца до восхода. В сумерки я закрыл ворота, и никто не мог войти сюда без моего ведома. Я знаю паланкин дочери Уеля: он красивейший во всём городе. Болгары пронесли его мимо моего дома, но назад не возвращались. Если желаете, можете осмотреть цистерну. Вот дверь во внутренний двор, а там находится спуск в цистерну. Но если бы молодая девушка была здесь, то разве я не знал бы об этом и не заявил раньше. Ведь золото имеет магическую силу и для меня. Я бы не прочь разом разбогатеть и бросить эту проклятую службу.

Эти слова не возбуждали сомнения ни в ком, и только одна группа настояла на том, чтобы осмотреть цистерну. Они спустились в неё по нескольким ступеням, бросили взгляд на высокие чёрные устои, исчезавшие во мраке, и, вздрагивая от холода, поспешили удалиться, бормоча:

   – Уф!.. Как тут гадко!

Кроме непривлекательности вида цистерны, она ещё отбивала искателей от подробного исследования своей величиной. Для основательного осмотра необходимо было спустить лодку, взять с собой факелы и сети, одним словом – много забот и расходов. А так как результат был очень сомнителен, то никто и не решался на такой неблагодарный труд.

В продолжение целого дня дом князя Индии был главной квартирой всего движения, неожиданно объявшего Константинополь. Ещё в восемь часов утра принесли пустой паланкин, но в нём не было никаких следов, а вместе с тем и тайна исчезновения Лаели осталась неразгаданной. Наступил полдень, и всё-таки не было никаких известий о похищенной красавице.

Прошло ещё несколько часов, и поиски стали ослабевать. Толпа начала расходиться, и на вопросы встречавшихся любопытных: «Куда идёте?» – слышался один ответ: «Домой».

   – Что же, её нашли?

   – Нет.

   – Что ж, поиски кончены?

   – Да.

   – Отчего?

   – Ясно, что болгары похитили молодую девушку и продали её туркам. Князь Индии, кто бы он ни был, может выкупить из турецкого плена за гораздо меньшую сумму, чем назначенная им награда. И ему нечего торопиться. В турецких гаремах время не в счёт.

... Вечером Константинополь принял свой обычный, мрачный вид, и только всюду слышались громкие сожаления, что все усилия получить обещанную награду остались безуспешными. В доме князя Индии также водворилось спокойствие. На все его просьбы, чтобы продолжались поиски, ему отвечали советом возобновить их на другом берегу Босфора. Ему доказывали очень логично, что одно из двух: или болгары сами отвезли молодую девушку туркам, или её отбили у них. Если бы они были убиты, то их тела были бы найдены, а в случае их невиновности они сами явились бы, так как они имели такое же право, как и все, на получение обещанной награды.

Признавая всю вескость этих аргументов, старик замолчал, а когда его дом очистился от постоянно менявшихся целый день посетителей, он стал по-прежнему ходить взад и вперёд в сильном раздражении.

Поздно вечером явился к нему Уель, по выражению лица которого было видно, что он поддался отчаянию.

   – Ну, что, сын Иадая, мой бедный брат! – спросил князь Индии. – Уже наступила ночь, и какие ты принёс известия?

   – Никаких. Только все говорят, что это дело носильщиков.

   – Дай-то Бог, чтобы это было так. Тогда можно быть уверенным в её безопасности. Всего хуже, что они могут сделать – это потребовать большого выкупа. Но я думаю, что они здесь ни при чём. Может быть, они соучастники, но не зачинщики, у них на такое не хватило бы ни смелости, ни решимости. Помни мои слова, преступником окажется какой-нибудь знатный грек, который рассчитывает на свои связи. Но кто бы он ни был, он не избегнет моей руки. Я найду его, хотя бы он скрылся на глубине ада и... а пока иди, мой друг, спать, а завтра утром снова приведи сюда писцов: им будет новая работа. Погоди, тебе необходим отдых.

С этими словами князь Индии позвал Сиаму и велел ему принести золотую шкатулку с лекарствами, а когда его приказание было исполнено, то он вынул из неё пилюлю и подал её Уелю.

   – Прими это лекарство, и ты будешь спать как мёртвый. Сон подкрепит тебя, и мы завтра примемся за новую работу.

В то самое время, когда начались во всём Константинополе поиски исчезнувшей Лаели, Сергий, встав рано утром, прислуживал игумену и ничего не знал о том, что волновало всех византийцев. Но не успел ещё игумен умыться, как в келью вошёл его племянник и почтительно поцеловал его руку, что вызвало улыбку на лице больного, истощённого старика.

   – Да благословит тебя, Бог, дитя моё, – сказал он. – Я только что думал о поездке в Принкипо, чтобы восстановить тамошним воздухом мои упавшие силы, но если ты останешься со мной, то я отложу поездку. Сядь возле меня и раздели мою трапезу.

   – Нет, я не азимит, а твой хлеб, по-видимому, на дрожжах, – произнёс юноша, презрительно смотря на чёрный хлеб, лежавший на тарелке. – Я уже позавтракал и зашёл только, чтобы осведомиться о твоём здоровье и рассказать тебе, что весь город взволнован событием, совершившимся вчера вечером. Оно так странно, так смело, так нечестиво, что невольно теряешь всякое доверие к обществу и сомневаешься в том, что не дремлет ли по временам Всевидящее Око Бога.

Игумен и молодой послушник с удивлением взглянули на Демедия.

   – Я даже не знаю, как тебе рассказать об этом ужасе. Лучше я прочту тебе объявление, которое по дороге сюда я сорвал со стены. Впрочем, я попросил бы прочитать Сергия.

Демедий подал Сергию одно из объявлений, распространённых князем Индии по городу. Прочитав до половины с большим трудом, он умолк и посмотрел пристально на Демедия, который отвечал ему спокойным взглядом.

Молодые люди молча смотрели друг на друга.

Довольный успехом своего плана, Демедий беспокоился всю ночь только об одном: что сделает русский послушник? Сергий инстинктивно понял, что ему не следовало обнаруживать своих чувств, и отвечал на взгляд Демедия так спокойно и хладнокровно, что последний растерялся.

   – Ну, – сказал Демедий, обращаясь к игумену, – я пойду и помогу в розысках. Награды назначены такие, что я не прочь заслужить одну из них.

С большим усилием сохранил Сергий своё хладнокровие при Демедии. Удалившись в свою келью, он стал с ужасом размышлять о судьбе бедной Лаели. В ушах его как бы раздавался её голос, звавший его на помощь, и он невольно отвечал: «Я слышу, но где ты?»

Услышав церковный колокол, он поспешил в церковь, но и там в ушах его звучал жалобный зов Лаели.

По окончании церковной службы он вышел на площадь, чтобы принять участие в общих поисках.

На улицах он всюду слышал только один вопрос:

– Ну, что, нашли её?

В сущности, он не обращал внимания ни на кого и шёл прямо, сам не зная куда. У него не было никакого определённого плана, и он сознавал только одно, что сердце его надломлено, что всё его существо обуреваемо страшным желанием отыскать молодую девушку и отомстить злодею за похищение.

Он не понимал, что им руководило новое для него чувство любви, что оно незаметно подкралось и овладело им.

Машинально он прошёл через ипподром, миновал святую Софию и отправился через ворота святого Иулиана на городскую стену, где остановился только у скамьи, на которой он подслушал рассказ Демедия о преступлениях в императорской цистерне.

Долго сидел он на этой скамье, припоминая всё, что говорил юный грек, и теперь эти слова получили для него новый страшный смысл. Он теперь был уверен, что Лаель была сокрыта в императорской цистерне и что виновником её похищения был Демедий. Он хотел отправиться к князю Индии, но, поразмыслив, захотел сам убедиться в том, что императорская цистерна могла играть ту роль, которую он ей приписывал. Он невольно стал думать о последствиях своего поступка. Если он станет уличать Демедия в преступлении, то, очевидно, игумен с монахами восстанет против него и примет сторону Демедия. Как было ему, молодому чужестранцу, без всяких связей, вести борьбу с могущественным братством, имевшим громадную силу при дворе? Но эти мысли нисколько не охладили его пыла, и он прямо отправился к императорской цистерне.

Там он увидал сторожа, сидевшего у открытой двери. На первый взгляд он показался ему приятным человеком.

   – Я приезжий в Константинополе, – сказал Сергий, подходя к нему. – Могу я осмотреть цистерну, она, кажется, открыта для публики?

   – Да, ты можешь осмотреть её. Вон дверь в конце коридора, она ведёт во внутренний двор. Но если ты не найдёшь спуска, то позови меня.

Сергий положил несколько маленьких монет в руку сторожа.

Двор был вымощен римским жёлтым кирпичом и не отличался большим пространством. Посредине его был огороженный овал, означавший вход в цистерну. Ничто не мешало свету падать с голубого неба во двор, за исключением одного угла, где возвышался маленький навес, под которым стоял паланкин с жердями, прислонёнными к стене. Сергий взглянул на паланкин и его жерди, а затем обратил внимание на четыре ступени, опускавшиеся к платформе в три или четыре квадратных фута. Он сошёл на эту платформу и убедился, что вся лестница находилась в восточной стене цистерны. Уже темнело, и он ощупью опустился ещё на четырнадцать ступеней до другой площадки, одинаковой ширины с первой, но имевшей десять футов длины и несколько залитой водой. Он не мог идти далее и потому стал внимательно озираться по сторонам. Хотя он не мог многого рассмотреть из-за темноты, но простиравшаяся перед ним водяная поверхность, терявшаяся по краям во мраке, производила сильное впечатление своей безграничностью. На расстоянии двух футов и с таким же промежутком возвышались два гигантских устоя, за ними виднелись другие устои, но как бы в тумане. Внизу ничто не останавливало взгляда. Подняв глаза вверх, он в темноте с трудом мог разобрать кирпичный свод, опиравшийся на коринфские капители ближайших устоев, и он понял, что крыша цистерны состояла из бесконечной системы отдельных маленьких сводов.

Но как ему, стоя на платформе в восточном углу резервуара, было определить его ширину, глубину и длину. Нагнув голову, он устремил свой взгляд в простиравшийся перед ним мрак, надеясь увидеть противоположную стену, но это ему не удалось: он видел только одну стену, бесконечную, непроницаемую. Он глубоко втянул в себя воздух и убедился, что он был хотя и сырой, но очень мягкий. Он стукнул ногой изо всей силы, и удар откликнулся только наверху свода. Он громко крикнул:

   – Лаель! Лаель!

Ответа не было, хотя в этом крике он вылил всю свою душу. Тогда он решил далее не пытаться разгадать тайны этого древнего сооружения и промолвил про себя, качая головой:

«Это возможно, совершенно возможно. Тут может быть дом на плоту, а в доме она. Да поможет ей Господь. Нет, да поможет мне Господь отыскать её, если только она здесь».

Выходя во двор, он снова взглянул на паланкин, стоявший под навесом.

   – Благодарю тебя, – сказал он, подходя к сторожу. – Давно построили эту цистерну?

   – Константин начал её постройку, а Юстиниан окончил.

   – А что, ею пользуются?

   – Да, черпают воду вёдрами, опуская их через отверстие в сводах.

   – А велика она?

Сторож засмеялся и отвечал:

   – Я никогда не обследовал её вполне, да, вероятно, и никто другой не занимался этим делом. Говорят, в ней тысяча устоев и источник её небольшая речка. Рассказывают также, что многие опускались туда с лодками и никогда не возвращались на свет Божий. Ещё существуют легенды о водяных, живущих в глубине этой цистерны, но я ничего об этом не знаю.

Сергий кивнул головой и быстро удалился.

XXII
ОБРАЩЕНИЕ КНЯЗЯ ИНДИИ

Всю ночь Сиама не отходил от двери комнаты своего господина и внимательно прислушивался к его шагам, которые ни на минуту не останавливались.

Наконец настал следующий день. Уель хорошо выспался и, встав рано, пошёл на рынок, откуда послал к князю Индии всех свободных писцов.

Вскоре весь город покрылся новыми объявлениями:

«Византийцы!

Отцы и матери Византии!

Лаель, дочь купца Уеля, не найдена. Я предлагаю 10 000 золотых тому, кто доставит её живую или мёртвую, и 6000 тому, кто представит сведения, на основании которых можно будет отыскать и предать суду похитителя.

Это предложение действительно только в продолжение настоящего дня.

Князь Индии».

Это объявление не вызвало таких поисков, как накануне. По общему мнению, нечего и негде было искать, а потому все разговоры сосредоточивались на том, кто был этот богатый князь Индии. К десяти часам уже столько было наговорено о нём фантастического, что он изумился бы, узнай, что о нём говорят. Многие пришли к выводу, что он был очень богатый индиец, но не князь, и что интерес, проявленный им к похищенной молодой девушке, носит странный характер. Больше всего об этом говорил Демедий.

Никто во всём городе так не заботился о розыске Лаели, как Демедий. Он метался от места к месту, от городской стены к церквам, от садов к кораблям в гавани, так что не осталось ни одного уголка в Константинополе, куда бы не заглянул. Он был очень доволен результатами первого дня поисков. Особенно его радовало то, что никто не упоминал о втором паланкине и, по-видимому, никто его не видел, тогда как разговорам о первом не было конца. К концу дня он первым прекратил поиски и стал убеждать всех, что, очевидно, еврейку похитили болгары и отвезли в турецкий гарем.

На другой день Демедий собрал своих товарищей по академии Эпикура и, сформировав из них несколько групп, разослал всюду: в Галату, в города по Босфору, на западный берег Мраморного моря, на острова, даже к Белградскому лесу. Он сделался героем дня.

Когда князю Индии доложили после полудня о том, что византийцы не хотели возобновлять поиски, он сказал недоверчиво:

   – Как? Десять тысяч золотых не могут подстрекнуть их? Да они уже десять лет не видали такой суммы в своей казне.

Прошёл ещё час, и весть о совершенной неудаче второго объявления привела в ярость старика.

И только рассказы о поисках, которые вёл Демедий, утешали князя Индии.

В конце дня слуги доложили, что пришёл какой-то молодой монах и просит впустить его в дом.

Князь Индии уже давно слышал от Лаели о Сергии и потому с любопытством рассматривал русского послушника.

Волнуясь, тот говорил князю Индии о своих предчувствиях, что Лаель где-то в Константинополе, и просил дать ему в помощники великана Нило.

   – Признаюсь, мне плохо верится в эти поиски, – отвечал старик, с любопытством глядя на русского послушника, но всё же приказал Сиаме позвать Нило.

   – А ты знаешь, как я объясняюсь с ним? – спросил старик.

   – Да.

   – Но не забывай, что он понимает приказания только по движению губ говорящего, а потому в темноте невозможно с ним объясняться.

Когда явился Нило и почтительно поцеловал руку своего господина, то князь Индии сказал:

   – Это послушник Сергий. Он полагает, что может найти молодую княжну, и желает, чтобы ты ему помог. Ты согласен?

Негр кивнул головой.

   – Лучше бы ему надеть греческую одежду. Он тогда менее обращал бы на себя внимание, – посоветовал Сергий.

Через несколько минут Нило преобразился в византийца. От прежнего наряда сохранился лишь голубой платок на голове.

Когда Сергий и Нило ушли, князь Индии остался один в своём опустевшем доме и предался самым мрачным мыслям. Он уже почти отчаялся отыскать Лаель, и теперь его занимала мысль о мести.

Мысленно перебрав всех, кто мог остановить поиски, он вдруг понял, кто же обладал в Константинополе такой властью, и заторопился во Влахернский дворец.

Император согласился его принять, и вскоре князя Индии ввели в тронный зал.

   – Я не буду злоупотреблять твоим доверием, государь, – сказал князь Индии после приветствий. – Я знаю, какая тяжёлая ответственность лежит на тебе. Что значит с твоей заботой о благе империи моё горе? Ты, государь, сделал для поисков моего ребёнка всё, что мог, но у меня в Византии есть сильный и могущественный враг. Вчера все сочувствовали мне, весь город вёл поиски, а сегодня, хотя я предложил нашедшему гору золота, всё оборвалось. Кто мог остановить всех людей? Только тот, кто меня ненавидит, кого я оскорбил. Кого же я оскорбил? Государь, позволь мне назвать того, кого я считаю своим врагом.

   – Говори, князь, не бойся ничего, – кивнул император, тронутый горем старика.

   – Здесь, в твоём присутствии, я проповедовал о братстве всех верующих, о новой вере в единого Бога. Но, как ты помнишь, многие угрожали мне, так ты даже стал защищать меня. Это они возбудили всех против моей дочери. Этот мой враг – церковь! – почти крикнул он.

   – Глава нашей церкви, – отвечал спокойно Константин, – сидел тогда рядом со мною, и он не прерывал тебя, не угрожал тебе;

   – Ты, государь, глава церкви, – поклонился старик.

   – Нет, князь, ты ошибаешься. Я – сын церкви, но я не её глава.

Князь Индии побледнел, но через минуту он пересилил своё волнение и произнёс с видимым спокойствием:

   – Прости, государь, что побеспокоил, и позволь мне уйти. У меня очень много дел.

Константин наклонил голову в знак согласия.

Князь Индии снова поклонился, а затем выпрямился во весь рост и, сверкнув глазами, произнёс:

   – Государь, ты мог восстановить справедливость, но ты этого не захотел. Ты мог выбрать одно из двух: повелевать церковью или предоставить ей повелевать тобою. Ты выбрал последнее – и ты погибнешь, а вместе с тобою погибнет и твоя империя!

С этими словами он поспешно направился к дверям среди общего изумления, но, не дойдя до них, он вернулся, преклонил колени перед императором и прибавил прежним тоном беспомощного отчаяния.

   – Государь, ты мог спасти меня и не захотел, но я тебя прощаю. Вот, – прибавил он, вынимая из кармана громадный изумруд, – я оставлю тебе этот талисман. Он принадлежал царю Соломону, сыну Давида, я нашёл его в гробнице Хирама, царя Тирского. Он твой, возьми его, но достойно покарай похитителя моей Гуль-Бахар. Прощай, государь!

Прежде чем присутствующие пришли в себя от удивления, он положил драгоценный камень к ногам императора и быстро удалился из залы.

   – Этот человек сошёл с ума! – воскликнул Константин.

Вернувшись домой, князь Индии ещё не успел войти к себе в комнату, как ему доложили, что кто-то уже давно желает его видеть.

Вскоре в комнату вошёл человек с загорелым лицом и в одежде простого рыбака.

   – Ты князь Индии? – спросил он на прекрасном арабском языке и с таким достоинством, как будто он всегда жил при дворе.

Старик молча поклонился.

   – Ты князь Индии, друг султана Магомета? – повторил вошедший.

   – Султана Магомета? Ты ошибаешься, сына султана Магомета.

   – Нет, султана Магомета.

В глазах князя Индии мелькнула радость, которую он не знал уже два дня.

   – Прости, князь, – продолжал незнакомец, – что я в такой одежде, но мой повелитель приказал прибегнуть к этому переодеванию. Я принёс тебе письмо.

Он вынул из-за пазухи бумагу и подал её с поклоном. Князь Индии развернул пакет.

«Магомет, сын Мурада, султана султанов, князю Индии.

Я вскоре возвращаюсь в Магнезию, мой отец, – да сохранит его молитва пророка, всемогущего пред Богом, – быстро ослабевает физически и умственно. Али, сын Абед-Дина Верного, обязан в тот самый момент, как великая душа моего отца перенесётся в рай, прискакать к тебе с быстротой ветра и передать тебе нечто, что ты, конечно, поймёшь».

Прочитав эту записку, князь Индии прошёлся по комнате взад и вперёд, чтобы собраться с мыслями, и потом сказал:

   – Что ты привёз мне, Али, сын Абед-Дина Верного?

Турок отстегнул медную пряжку, которой была закреплена одна из его сандалий, и, вынув оттуда крепко свёрнутую атласную жёлтого цвета ленту, подал её князю.

   – Вот, что я привёз. Слава Аллаху, я исполнил своё поручение.

Развернув атласную ленту, князь Индии увидал на ней странную диаграмму.

   – Сын Абед-Дина, – произнёс он, – это гороскоп, но не о рождении, а о смерти.

   – Мой повелитель был уверен, что ты это подумаешь, – отвечал турок. – Но он справедливо говорит, что смерть его отца должна считаться моментом его восшествия на престол, а потому и гороскоп его жизни должен начаться с гороскопа смерти его отца.

   – Где он теперь?

   – Вероятно, по дороге в Адрианополь. В эту самую минуту, как умер его отец, к нему была послана депеша великим визирем.

   – А каким путём он поедет?

   – Через Галиполи.

   – Вот, возьми это в награду за добрую весть, Али, – сказал князь Индии, подавая ему перстень. – Отправляйся сейчас в обратный путь. Прежде всего заезжай в Белый замок и скажи коменданту, что я сегодня ночью приеду туда. Затем отправляйся навстречу к султану Магомету и скажи ему, что я понял присланное мне, исполню своё обещание и присоединюсь к нему в Адрианополе.

Когда посланец удалился, князь Индии, глядя на диаграмму, подумал: «Родился не человек, и даже не султан, а громадная империя, которую я сделаю могущественной, чтобы наказать Византию. В этой вести о восшествии на престол Магомета в такую минуту, когда моя душа подвергнута отчаянию, я вижу руку Провидения. Я слышу голос Бога: «Брось Лаель, она для тебя погибла, соверши дело, для которого я Тебя призвал. И я исполню эту волю».

И он заходил по комнате в сильном волнении.

Прошло несколько минут, и он немного успокоился. Тогда он позвал Сиаму, расспросил, надёжно ли упакованы священные книги, положены ли драгоценные камни в новые мешки, приготовлены ли лекарства.

Всё оказалось готовым к долгому путешествию, и князь Индии продолжил:

   – Шкипер судна, что у меня на службе, должен ждать меня в гавани, перед воротами святого Петра. Я сегодня ночью переберусь на судно, но не знаю, в котором часу. Ты заранее позови носильщиков и вместе с ними перенеси ящики и драгоценности к воротам святого Петра, подашь сигнал и перевезёшь на судно все мои вещи. Возьми с собою и всех остальных слуг. Ты понял?

Сиама кивнул головой.

   – Всё остальное моё имущество пусть остаётся здесь.

Сиама поцеловал руку князя Индии и вышел из комнаты.

Оставшись один, князь Индии пошёл на крышу своего жилища. С минуту он задумчиво смотрел на стол, у которого столько раз сидела Гуль-Бахар, помогая ему наблюдать за звёздами. Потом он стал ходить взад и вперёд по кровле, бросая взгляды на открывшуюся перед ним панораму. Он мрачно перебегал глазами от старинной церкви во Влахерне на Галатские высоты и башню Скутари, а когда его взгляд остановился на Мраморном море, лицо просияло. С той стороны горизонта поднимались чёрные тучи, и оттуда дул свежий ветер.

   – Господи! – произнёс он, сверкая глазами. – Гордыня человеческая восстала против меня, и злые люди хотели меня погубить, но Ты заступился за меня, и поднимающийся ветер довершит мою месть.

Громко произнеся эти слова, он опустился на стул и сидел до тех пор, пока солнце не зашло и наступивший холод не прогнал его в дом.

Там царила полная тишина. Князь Индии прошёл по всем комнатам, останавливаясь по временам и прислушиваясь к завыванию ветра за окнами.

Когда наступила ночь, он перешёл через улицу к Уелю. Их разговор был очень краток, они больше молчали. Оба были убеждены, что Лаель была для них навсегда потеряна, но не хотели в этом сознаваться.

Наконец князь Индии объявил, что ему пора ехать, и, вынув из кармана запечатанный кошелёк, подал его Уелю.

   – Всё-таки, может быть, наша Гуль-Бахар ещё найдётся, но меня тогда не будет в Константинополе. Отдай ей этот кошелёк. Он полон драгоценных камней, из которых каждый представляет состояние. Если она не вернётся в продолжение года, можешь сделать с этими драгоценностями что хочешь.

   – Ты надолго уезжаешь? – спросил Уель.

   – Не знаю. Я странник. У меня нет ни родины, ни дома. Прощай, Господь с тобой!

С этими словами он удалился и пошёл в свой дом. На пороге он остановился, крепко запер за собою дверь, потом прошёл в кухню, собрал в жаровню оставшиеся угли, снёс её в сени под лестницу и навалил на неё груду мебели, которую изломал на куски. Устроив большой костёр, он поставил лампу среди углей, а сам поднялся на крышу.