Текст книги "Падение Царьграда"

Автор книги: Льюис Уоллес

Соавторы: Леонардо Грен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

XVIII
ПРАЗДНИК ЦВЕТОВ

Академия Эпикура не была фантазией Демедия. Она существовала так же, как многочисленные братства в Константинополе, и даже была примечательнее многих из них.

Сначала одно название академии Эпикура возбуждало смех, а мудрые головы пессимистически улыбались, когда при них говорили об этом обществе, олицетворявшем, по их мнению, философское нечестие. С ещё большим презрением начали относиться к этой академии, когда её члены назвали место своих собраний храмом. Это уже было чистое язычество.

Наконец, общее внимание было возбуждено объявлением о празднике цветов в академии и о первом публичном шествии академиков из храма в ипподром.

Этот праздник происходил на третий день после отплытия князя Индии к острову Плати, так что в то самое время, когда этот почтенный чужестранец спокойно спал на своей галере, утомлённый посещением уединённого острова, византийские философы торжественно проходили перед громадной толпой, в процессии принимали участие до трёх тысяч человек, и все они с головы до ног были усыпаны цветами.

Действительно, зрелище было достойно интереса, хотя вызывало улыбки. Между частями, на которые была разбита колонна, шли отдельно юноши в одеждах со значками, принадлежавшими жрецам мифологических времён. Кроме того, девиз академии «Терпение, мужество, рассудок» слишком часто выставлялся, чтобы не обратить на себя внимания. Эти слова не только были написаны золотыми буквами на знамёнах, но и находили себе выражение в прекрасно исполненных картинах.

Колонна три раза обошла вокруг ипподрома, и это заняло столько времени, что все присутствующие могли вполне изучить выражения лиц юных академиков, и это изучение привело только к тому, что здравомыслящие люди, качая головами, говорили друг другу: «Если так долго продлится, то что станет с империей? Неужели недостаточно теперешнего упадка? Страшно подумать, до чего доведут нашу бедную родину эти безбородые юноши!»

Когда кончился первый обход ипподрома и процессия выстроилась перед трёхголовой бронзовой змеёй, бывшей одним из чудес ипподрома, то те из участников шествия, которые несли треножники, поставили их на землю, из треножников поднялись облака фимиама, полускрывшие змею, как бывало в славные дельфийские дни.

Этот эпизод празднества возбудил негодование всех набожных греков, и сотни почтенных горожан поднялись со своих мест и ушли. Это, однако, не мешало шествию продолжаться, и при третьем круге треножники были подняты, и нёсшие их заняли свои места в процессии.

Сергий видел весёлое зрелище с галереи от первого появления процессии из портика голубых до исчезновения её через портик зелёных. Он смотрел с особым любопытством на всё, происходившее перед ним, так как, с одной стороны, его приглашали вступить в члены академии и для него сохраняли место в ней, а с другой – он знал нечестивые цели этого учреждения и, часто думая о нём после разговора с Демедием, пришёл к тому убеждению, что если государство и церковь не принимали ничего против такого грешного дела, то, конечно, Бог не оставит его без законной кары.

В этот день Сергий пришёл в ипподром, чтобы убедиться не только в том, какую силу имела академия, но и какое положение занимал в ней Демедий. Он так глубоко уважал игумена, который горько оплакивал своего блудного племянника, что решил сам вернуть юношу на путь истины.

Наконец, он не мог не удивляться Демедию, его смелости, удальству и ловкости. Кто мог бы, кроме него, так искусно разыграть роль цыгана на празднике у княжны Ирины? Кто мог бы, кроме него, так быстро превратиться из укротителя медведя в победителя-гребца на гонках?

Сергий при этом боялся его. Если Демедий действительно имел дурные намерения насчёт Лаели, то никто не мог ему помешать. Сколько раз молодой послушник повторял про себя последние слова той записки, которую он нашёл в своей комнате по возвращении с праздника рыбаков: «Может быть, тебе пригодится опахало княжны Индии, а мне оно не нужно, я ношу его в своём сердце». Кроме того, подслушанный им разговор на городской стене как нельзя лучше разъяснял тайное значение этих слов.

Сперва Сергий не мог разглядеть Демедия. Участники процессии были так покрыты цветами, что трудно было отличить одного от другого. При первом обходе он искал Демедия в каждой из отдельных частей процессии, а во втором он не спускал глаз с нёсших знамёна и символы, но при третьем обходе ему повезло.

Во главе процессии шесть или восемь академиков ехали верхом, и почему-то Сергий до сих пор не искал Демедия среди этих выдающихся действующих лиц, хотя молодой грек, очевидно, занимал видное место в академии. Теперь он неожиданно нашёл его в группе всадников и едва не вскрикнул от изумления.

Подобно своим товарищам, Демедий был вооружён с головы до ног: на нём были, так же как и на них, щит, лук и стрелы, латы, шлем, а в руке он держал копьё, но всё это было замаскировано цветами, между которыми по временам мелькала блестящая сталь. Лошадь, на которой он сидел, была украшена, сверх длинной, волочившейся по земле попоны, цветочными гирляндами.

Хотя эти украшения не прибавляли грации ни седоку, ни его коню, но их драгоценность не подлежала сомнению, и толпа приходила от них в восторг, определяя, сколько садов на берегах Босфора и на Принцевых островах были опустошены для этой цели.

С этой минуты Сергий никого и ничего не видел, кроме Демедия.

После третьего обхода арены всадники выстроились в два ряда у ворот зелёных и пропустили мимо себя всю процессию. Время быстро шло к вечеру, и уже тени ложились на западной стороне ипподрома. Но Сергий по-прежнему не покидал своего места и не спускал глаз с Демедия.

На карнизе, окаймлявшем ворота, появился какой-то человек и начал оттуда спускаться вниз. Эта попытка была сопряжена с опасностью, и потому все глаза были сосредоточены на смельчаке. Демедий взглянул вверх и поспешно подъехал к тому месту арки, где должен был спуститься смельчак, который с ловкостью кошки быстро спустился по колонне и соскочил на землю. Толпа приветствовала его громкими рукоплесканиями. Акробат приблизился к Демедию и что-то сказал ему. Спустя минуту он уже исчез в воротах, а Демедий занял своё место в процессии, но от зоркого взгляда Сергия не скрылось то выражение беспокойства, которое показалось на лице предводителя процессии; очевидно, полученное известие глубоко его взволновало.

XIX
ДВОРЕЦ ЛАЕЛИ

Чтобы понять смысл этой встречи, надо перенестись из ипподрома в жилище Уеля.

Ночью, накануне того дня, когда князь Индии отправился на остров Плати, Лаель сидела с ним на крыше его дома. Он был счастлив её присутствием, и они на этот раз не зажигали лампы, а довольствовались светом луны. Смотря прямо в лицо старику и положив руки на его колени, она с любопытством слушала рассказ его о том, что он хотел осуществить прежде своего отъезда из Константинополя.

– Мне пора ехать домой, – говорил он, не определяя, где именно находился его дом, – и я давно уехал бы отсюда, если бы меня не удерживала моя милая Гуль-Бахар. Я не могу ни расстаться с нею, ни взять её с собой, так как в этом случае куда же денется её отец? Когда она была ещё ребёнком, то мне было бы легче с ней расстаться, но теперь, – прибавил он, – ты настоящий идеал еврейской женщины, и душа твоя одарена огнём иудея. Я счастлив и не могу с тобою расстаться. Я не покину моей милой Гуль-Бахар, а окружу её такими признаками любви, что она сама никогда не изменит мне и всегда будет любить меня так же, как до сих пор. Для этой цели я сделаю тебя настоящей княжной. Греки – народ гордый, но они будут преклоняться перед тобой, потому что ты будешь богаче и великолепнее всех. Твой дворец, твой двор и твои драгоценности затмят славу той царицы, которая посещала Соломона. Византийцы думают, что они великие зодчие, и кичатся своей святой Софией, но я им покажу, что из камня индийцы умеют создавать более великолепные, фантастические храмы, напоминающие прихотливые узоры небесных облаков.

Затем он стал подробно объяснять молодой девушке план дворца, который намеревался построить из гранита, поряира и мрамора. Точно так же подробно описал он и внутреннее устройство дворца с его громадными залами, открытыми галереями и фонтанами.

   – Ты увидишь, как всё это будет хорошо, и как Соломону помогал в постройке храма Хирам, царь тирский, так он поможет и мне в создании этого дворца.

   – Как может он помочь тебе? – произнесла Лаель, качая головой. – Ведь он умер более тысячи лет назад.

   – Да, он умер для всех, но не для меня. А что, мой дворец тебе нравится?

   – Он будет удивительный.

   – А как, ты думаешь, я его назову?

   – Не знаю.

   – Дворцом Лаели.

Она вскрикнула от радости, глаза её заблестели таким счастьем, что старик был вознаграждён.

   – Однако, – продолжал он, – как ни великолепен будет этот дворец, но постоянно сидеть в нём надоест, и я придумал построить себе галеру. Дворец будет для тебя, а галера для меня.

И он так же подробно описал спроектированную им трирему во сто двадцать вёсел.

   – Хотя это невиданное ещё судно будет моим, но ты всегда будешь хозяйкой на нём, и мы с тобой посетим на триреме все морские города на свете. А как, ты думаешь, я назвал её?

   – Лаелью?

   – Нет. Гуль-Бахар.

Она снова вскрикнула от радости и, как ребёнок, забила в ладоши.

В этих разговорах прошла половина ночи, и наконец старик, объявив, что пора спать, проводил её до дома.

   – Завтра, – сказал он, прощаясь с молодой девушкой у её жилища, – я уеду на трое суток, а быть может, на три недели; скажи об этом твоему отцу и передай ему, что я приказал тебе выходить из дому во время моего отъезда не иначе как с ним. Слышишь?

   – Три недели не выходить из дому, – произнесла Лаель жалобным голосом, – это будет очень тяжело. Почему я не могу выходить с Сиамой?

   – Сиама не может оказать тебе никакой помощи, даже не может позвать никого на выручку.

   – А Нило?

   – Нило поедет со мною.

   – А, теперь я понимаю! – воскликнула она со смехом. – Ты боишься моего преследователя грека, но ведь он ещё не оправился от страха и перестал меня преследовать.

   – Ты помнишь цыгана, который показывал медведя на празднике у княжны Ирины? – спросил старик серьёзным тоном.

   – Помню.

   – Это был твой грек.

   – Неужели! – воскликнула Лаель с изумлением.

   – Да, мне об этом сказал Сергий, и что ещё хуже, дитя моё, он был там с одной целью – преследовать тебя.

   – Чудовище! А я ещё бросила ему своё опахало.

   – Ничего, – произнёс старик, стараясь её успокоить. – Никто об этом не знает, кроме Сергия. Если я и упомянул теперь об этом, то лишь только для того, чтобы объяснить причину того, что я не желаю, чтобы ты выходила одна из дома во время моего отсутствия. Но если я действительно не вернусь раньше трёх недель и Уелю нельзя будет сопровождать тебя, то я разрешаю тебе выходить из дома, но не иначе как в паланкине и со старыми болгарскими носильщиками. Я им довольно дорого плачу, чтобы быть уверенным в их преданности. Слышишь, дитя моё? И всё-таки, – прибавил старик, простившись с девушкой и переходя улицу, – выходи не часто, гуляй только по многолюдным улицам и возвращайся домой до заката солнца. Ну, теперь прощай!

– Прощай! – сказала Лаель, подбегая к нему и целуя его в обе щеки. – Возвращайся скорей.

На следующий день, в полдень, князь Индии отправился в путь. Лаели этот день показался очень длинным.

Второй день прошёл ещё скучнее. Тщетно она читала книги, данные ей князем Индии; ничто её не занимало, и она только думала о дворце и триреме, о которых ей говорил князь Индии. Она уже видела себя обитательницей великолепного дворца и пассажиркой необыкновенной триремы. Девушка рисовала свою жизнь во дворце и на триреме в обществе не только князя Индии, но и... молодого русского послушника. Он был героем всех её мечтаний и постоянно находился с нею и с князем Индии в её фантастической жизни в чудном дворце и во время её странствий на великолепной триреме.

Третий день заточения довёл Лаель до отчаяния. Погода была прекрасная, и она невольно стала вспоминать о прежних своих прогулках по городской стене, возле Буколеона, тем более что она могла там встретить молодого послушника. Ей хотелось спросить его, действительно ли цыган с медведем на празднике у княжны Ирины был тот самый грек. Она краснела, вспоминая, что у этого ненавистного человека находилось её опахало, и боялась, чтобы Сергий не объяснил это по-своему.

Наконец она не выдержала и приказала, чтобы в четыре часа явились болгары с паланкином. Так как Уель не мог сопровождать её, а Сиама, по словам князя Индии, не был для неё достаточным покровителем, то она решила по крайней мере исполнить желание старика и явиться домой до заката солнца.

Ровно в четыре часа паланкин был у дома Уеля. Этот паланкин, по приказанию князя Индии, был так роскошно украшен извне мозаикой из разноцветных пород дерева, перламутра и золота, а внутри жёлтой шёлковой материей и кружевами, что все в Константинополе знали его как принадлежность известного богача. Носильщики паланкина, болгары по происхождению, носили всегда роскошные ливреи, но на этот раз они явились в обыкновенной одежде, на что молодая девушка не обратила внимания, а ни Уель, ни Сиама не присутствовали при её отъезде. Её проводила только наставница, которая слышала, как она приказала носильщикам выбирать путь к Буколеонской стене самыми людными улицами.

   – Я вернусь к закату солнца, – сказала Лаель, прощаясь со старухой.

Носильщики исполнили в точности приказание девушки, за исключением только того, что, увидав в ипподроме толпу, ожидавшую процессию эпикурейцев, они миновали это громадное здание и вошли в императорские сады через ворота, находившиеся к северу от святой Софии.

На городской стене было по обыкновению много гуляющих, и Лаель долго оставалась там, подняв шторы на окнах и с нетерпением отыскивая в толпе Сергия. Но время шло, и уже пробило шесть часов, когда надо было возвращаться домой, но Сергий всё ещё не появлялся. Делать было нечего, она должна была вернуться домой к закату солнца и приказала носильщикам повернуть назад.

   – Прикажешь идти теми же улицами? – почтительно спросил один из носильщиков.

   – Да, – отвечала она.

Носильщики переглянулись, но Лаель этого не заметила, а её поразил пустынный вид стены, откуда удалялись уже все гуляющие. Поэтому она прибавила:

   – Поторопитесь и найдите самую ближайшую дорогу.

Носильщики снова переглянулись и поспешно пошли по террасам сада.

На третьей террасе, где не было никого и только вдали виднелся двигавшийся навстречу другой паланкин, один из носильщиков споткнулся и упал. Жерди паланкина, находившиеся в руках упавшего, с треском воткнулись в землю, а Лаель вскрикнула.

Носильщики поставили паланкин на землю и, отворив дверцу, объявили, что дальше идти нельзя, так как одна из жердей сломалась и у них нечем было перевязать её.

   – Вот возьмите мой пояс, – сказала Лаель, – он может заменить верёвку.

Они взяли пояс и долго возились, обматывая сломанную жердь, но, наконец, один из них подошёл к дверце и сказал:

   – Перевязанная жердь выдержит паланкин, но не с княжной. Не угодно ли тебе выйти и пойти пешком, а один из нас побежит вперёд за другим паланкином.

   – Вот паланкин, – воскликнула она, радуясь, как ребёнок, и, указывая на приближавшихся носильщиков, прибавила: – Позовите их.

Носильщики переговорили между собой, и один из болгар, открыв дверцу чужого паланкина, сказал:

   – Садись, княжна, они понесут тебя вперёд, а мы пойдём сзади.

Лаель заняла место в новом паланкине и, затворяя дверцу, громко произнесла:

   – Поторопитесь. Уже поздно.

Носильщики быстро двинулись в путь.

   – Тише, тише, – слышался голос одного из болгар, – ну, теперь мы готовы и пойдём за вами.

Молодая девушка была очень довольна, что она возвращается домой, и, забившись в угол паланкина, начала думать о Сергии. Отчего он не пришёл на прогулку? Неужели его задержал игумен? Как было жаль, что она его не видела и не могла расспросить о ненавистном греке.

Погруженная в эти мысли, она не смотрела по сторонам и только очнулась, когда неожиданно паланкин остановился и она с ужасом увидела, что вокруг царил мрак.

   – Что это такое? Где мы? Это не дом моего отца Уеля.

Никто ей не отвечал, и она услышала сначала топот удаляющихся ног, а потом шум затворившейся тяжёлой двери.

Страх напал на неё, и она лишилась чувств.

XX
ПЛАН ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Демедий был действительно верховным жрецом академии Эпикура. Поняв, что молодёжи надоели постоянные распри, партии и секты, он очень ловко заменил религию философией, основанной на следующих принципах: «Природа – верховный законодатель, счастье – главная цель всех стремлений природы, а потому для юношей цель – удовольствие, а для стариков – раскаяние и набожность». Воплощением этой теории была созданная им академия, а её девиз «Терпение, мужество и рассудок» подразумевал ещё четыре слова, не заявляемые публично, но известные всем адептам стремления к удовольствиям.

С той самой минуты, как его избрали верховным жрецом, он только и думал, как бы совершить какой-нибудь подвиг, который доказал бы, чего можно достичь, применяя девиз академии. Что касается средств, то он, кроме своего собственного состояния, имел в своём распоряжении кассу академии, в которой в то время имелись значительные суммы. Таким образом, он мог не останавливаться ни перед какими расходами, и весь вопрос заключался только в том, чтобы найти достойный предмет для подвига.

Однажды Лаель обратила на себя его внимание. Она отличалась красотой и возбуждала толки во всём городе. Поэтому ему показалось, что ею можно было заняться, но прежде всего предстояло разрешить две тайны: кто был князь Индии, и какие узы связывали его с Лаелью?

После долгих изысканий и размышлений Демедий установил, что князь Индии – это очень богатый еврей и только названый отец Лаели, которая была родной дочерью другого еврея, торговавшего бриллиантами.

Это как нельзя более соответствовало осуществлению планов Демедия. В Византии евреи находились вне закона, и в случае жалобы на его бесчестные действия по отношению к еврейке он мог подвергнуться только изгнанию. Он занялся поисками убежища, куда бы можно было безопасно спрятать юную еврейку. Долго он не мог найти ничего подходящего. Наконец, прочитав в библиотеке своего дяди историю императорской цистерны, он составил план.

Прежде всего он осмотрел цистерну, используя лодку с факелом на носу. Он измерил глубину воды, сосчитал устои, определил расстояние между ними, убедился, что воздух цистерны был совершенно чист.

Всё дело сводилось к двум пунктам: надо было украсть красавицу и поместить в тайном убежище. Для того и другого ему необходимы были соучастники, но по возможности в малом числе. Первым из них должен был быть сторож цистерны; он оказался человеком бедным, нуждающимся; получив значительное вознаграждение, он выказал интерес к предприятию Демедия и даже стал давать ему полезные, практические советы.

Вскоре появился и второй сообщник.

Однажды утром на улице против дома Уеля расположился нищий с больной ногой, С утра до вечера он сидел на своей маленькой скамейке и просил милостыню, а каждую ночь Демедий получал подробный отчёт обо всём, что делала Лаель.

Когда же он узнал, что она постоянно отправлялась на прогулку в Буколеонский сад в паланкине с болгарскими носильщиками, то приступил к их подкупу. Они согласились исполнить его желание за приличную сумму, тем более что им легко было освободиться от всяких преследований, перебравшись на турецкий берег Босфора; поэтому число сообщников возросло до четырёх.

Теперь роли были распределены, и оставалось только назначить час начала игры.

Сторож цистерны один занимал маленький дом, который возвышался во дворе близ входа в цистерну. Он знал механику и взялся устроить плот с несколькими удобными покоями.

Демедий вместе с ним выбрал место, где прикрепит плот между четырьмя устоями цистерны.

Сообщение с плотом производилось при помощи лодки, которая была скрыта от взоров за одним из устоев.

Устройство жилища отняло много времени, но наконец всё было завершено. Между тем верховный жрец эпикурейцев стал ощущать нежные чувства к своей жертве. Он так увлекался мыслью о том времени, когда она будет обитать в павильоне императорской цистерны, что не жалел ни денег, ни забот на украшение её будущего жилища.

Но наиболее трудной частью всех приготовлений было устройство самого похищения Лаели и заключения её в цистерну. Об этом он думал более и дольше всего. Наконец, он остановился на той мысли, что наиболее удобным будет заманить её в Буколеонский сад и там заменить её паланкин другим. Но для этого, к сожалению, пришлось увеличить число его сообщников до шести, Впрочем, никто из них, кроме сторожа цистерны, не имел ни малейшего понятия о том, что ожидало молодую девушку.

Читатели уже видели, как был исполнен план преступления, задуманного Демедием. Болгарские носильщики, быстро отделившись от своих собратьев, вернулись назад в Буколеонский сад, где уже никого не было по причине темноты, бросили свой паланкин на самом берегу, чтобы вызвать мысль о роковом исчезновении молодой девушки, а сами переехали на лодке в Скутари.

Узнав во время цветочного шествия от странного гонца о том, что Лаель отправилась на городскую стену в своём паланкине, Демедий решил, что необходимо отвести от себя всякое подозрение.

«Теперь пять часов, – решил он, – до шести она останется на городской стене, в седьмом она прикажет возвращаться домой, и болгарские носильщики поменяются в саду с подставными. Дай Бог только, чтобы русский послушник молился в своей келье. Здесь меня видят тысячи, а когда Лаель отправится в обратный путь, то я буду на глазах громадной толпы от храма до Влахерна. Только бы проклятый Сергий не проболтался».

Эпикурейцы вернулись в свой храм, и когда они убрали все доспехи и значки, то Демедий обратился к товарищам:

   – Ну, братья, мы сегодня хорошо поработали. Мы показали Царьграду философию, увенчанную цветами как противовес религии, посыпанной пеплом. Но наша задача ещё не кончена. На лошадей, братья, поедем к Влахернским воротам навстречу императору.

   – Да здравствует император! – воскликнули они в один голос.

   – Да, – повторил Демедий, – да здравствует император, и да настанет скорее та минута, когда ему надоедят священники и он сделается эпикурейцем!

И восемь всадников, покрытые цветами, поскакали по улицам Константинополя. Солнце садилось, и балконы были полны женщинами, которым всадники, проезжая, бросали цветы.

   – От храбрых красавицам! – кричали они. – За улыбку – роза, за приветливый взгляд – другая!

Таким образом они достигли Влахернских ворот и там салютовали дворцу криком:

   – Да здравствует Константин! Долгие лета императору!

На обратном пути Демедий повёл своих товарищей по той улице, где находились дома Уеля и князя Индии. Он надеялся узнать там что-нибудь о случившемся с Лаелью, и действительно, перед домом её отца стояла группа взволнованных соседей.

   – В чём дело? – спросил Демедий, осаживая лошадь. – Здесь кто-нибудь умирает или болен?

   – Нет, – отвечали ему. – Дочь Уеля не вернулась домой к закату солнца, как следовало, и он послал друзей разыскивать её.

Демедий с трудом удержался от улыбки и поспешно поскакал далее.