355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Людвиг Павельчик » Рыдания усопших (сборник) » Текст книги (страница 8)
Рыдания усопших (сборник)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:53

Текст книги "Рыдания усопших (сборник)"


Автор книги: Людвиг Павельчик


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Помолчали. Минут через пять я позволил себе заметить:

Странный ты, дед. Никогда таких не видел…

Боюсь, ты много чего еще не слышал и не видел, не очень дружелюбно отрезал старик, после чего внезапно поднялся со своей скамейки и, отойдя к двери, подвел итог:

На сегодня достаточно. Время… Тебе пора ложиться.

Наткнувшись на его взгляд, я беспрекословно вытянулся на отведенном мне ложе и провалился в забытье.

Когда я вновь проснулся, то почувствовал себя значительно лучше. Правда, странное ощущение нереальности окружающего не пропало, но тело стало гораздо послушней, а тяжести в руках и ногах поубавилось. Воспоминания мои также выстроились в хронологическом порядке, и я был уверен, что в скором времени смогу припомнить даже самые мелкие детали моей прошлой жизни. Прошлой потому, что вернуться к своему прежнему, относительно спокойному и планомерному существованию я теперь вряд ли смогу – бандит с маяка разбил его на осколки, и смыслом моего дальнейшего существования должна была стать месть. Месть за себя и за Клариту, над которой этот подонок надругался и которую, безусловно, убил, как хотел убить и меня.

Эта добрая, взбалмошная, наивная девчонка! Зачем, зачем я настаивал на экскурсии в это проклятое место?! Зачем потащил ее внутрь этого мрачного маяка, где нас обоих ждал ужас?

Я заметил, что эмоции частично вернулись ко мне, и жажда немедленных действий заставила меня соскочить с узких нар, на которых я провел неведомо сколько времени, и потребовать у старика, вновь находящегося подле меня, открыть мне двери. Он, казалось, не удивился моему требованию, но с места не сошел, преграждая мне путь к выходу. Я попытался было обойти его, но, должно быть, был еще слишком слаб для столь активных действий – в голове моей помутилось, перед глазами вновь завертели хвостами разноцветные рыбы, и я перестал что-либо чувствовать.

Впервые за все время моего пребывания в этой мрачной комнате мне приснился сон. Сон был черно-белым и не очень явственным, словно затертое кино двадцатых годов, однако свидетельствовал о том, что и способность грезить ко мне вернулась. Видимо, желание покинуть это помещение, казавшееся мне теперь тюремной камерой, было столь велико, что и сновидение мое было связано с ним.

Вот я встаю с опротивевших мне нар и двигаюсь к выходу из комнаты. На сей раз старика здесь нет, а вместе с ним и помехи на моем пути на волю. Я стараюсь идти как можно быстрее, опасаясь возвращения моего странного тюремщика, но мне удается лишь неспешно, как при замедленной съемке, преодолевать метр за метром, словно сила земного притяжения вдруг несказанно увеличилась и не хотела пускать меня в мое первое после болезни странствие.

Потянув за массивную кованую ручку, я приоткрыл тяжелую, обитую железными полосами дверь и вышел наружу. Там было темно, но я странным образом видел все, что меня окружало – каменные, поросшие мхом стены, сочащуюся по ним воду и устремляющуюся наверх лестницу. Вправо и влево от меня расходились коридоры, ведущие в какие-то мрачные глубины, но я откуда-то знал, что идти мне следует именно в направлении лестницы и подняться по ней.

Преодолев последние ступени моей новой, тяжелой поступью, я оказался в большом круглом зале, который тут же узнал. Без сомнения, я находился на первом этаже того самого старого маяка, в котором нас с женой постигло несчастье. Вот и винтовая лестница, по которой я тогда стал взбираться наверх, в погоне за похитившим Клариту маньяком… Сейчас же я, напротив, поднялся из подземелья. Что за странный человек мой спаситель! Не каждому придет в голову иметь резиденцию в столь ужасном и совершенно непригодном для жилья месте. Быть может, он последний смотритель маяка, которому больше некуда податься?

Я направился к двери, в которую когда-то вошел следом за преступником и, перешагнув порог, оказался на улице. Была ночь. Вдалеке горели огни поселка, а слева от меня слышался шум моря, не имевшего в своей деятельности перерыва на отдых.

Что-то вдруг изменилось. То ли земное притяжение на сей раз совсем отпустило меня, то ли сновидение решило развлечь меня какой-то иной шалостью, но я вдруг перестал чувствовать под собой землю, а огни селения стали вдруг приближаться и уже через пару мгновений кружились вокруг меня в диком танце, сливаясь порой в одну сплошную светящуюся линию.

Но вот, наконец, я ощутил себя стоящим на твердой земле, а тяжесть во всем теле и удивительная неповоротливость вернулись. Обведя взглядом местность, в которой очутился, я понял, что нахожусь в том самом городке, в котором снимал бунгало, где мы с Кларитой провели две такие прекрасные, как мне теперь казалось, недели, предаваясь безмятежному ничегонеделанию и наслаждаясь морем, солнцем и обществом друг друга. Каким же я был идиотом, что не замечал этого! Отняв у меня жену и здоровье, маньяк научил меня ценить жизнь. Жаль лишь, что поздно.

Сейчас, однако, все эти мысли отошли у меня на второй план. И Кларита, и наша трагедия странным образом не возглавляли более вереницу моих мыслей. Да и мыслей-то у меня, по сути, никаких не было. Было лишь непреодолимое стремление продолжать идти вперед, словно я поставил перед собой какую-то цель и во что бы то ни стало стремился ее достичь.

Шоркая ногами о траву, я побрел вдоль забора, окружавшего большую усадьбу. Где-то в глубине участка угадывался силуэт особняка, в котором уже погасили огни, отправившись отдыхать. По какой-то причине мне непременно хотелось проникнуть внутрь этого дома, и я, найдя ворота запертыми, просто-напросто вырвал из забора доску, обеспечив себе тем самым доступ на территорию. Отбросив ее в сторону, я протиснулся в узкое отверстие и продолжил следование.

Стоявшая вокруг тишина была необычна для этого края, в природе которого ночные животные были представлены так же широко, как и светолюбивые, и посему ночи были напоены звуками не меньше, чем светлое время суток. Помню, как Кларита сетовала и злилась на нескончаемое жужжание, чириканье и завывание, доносившееся до ее нежного слуха из открытого на ночь окна и мешавшее ей спать. Жена, впрочем, вообще часто и охотно злилась.

Но сейчас вокруг не раздавалось ни звука, и у меня возникло чувство, что это именно мое появление вызвало столь неожиданное изменение привычек местной фауны.

Откуда-то я знал, где находится вход в дом. Однако на крыльцо подниматься не стал, а зашел с тыла и, неуклюже пройдясь по цветнику и перешагнув через невысокий бордюр, попал на террасу. Здесь кругом в беспорядке стояли стулья и кресла-качалки, по всей поверхности большого, овальной формы стола были разбросаны какие-то предметы вперемежку с посудой, и вообще создавалось впечатление, что гульба здесь только-только окончилась, прерванная внезапно наступившим повальным опьянением. Было достаточно странно, что все сумели уйти и никто не нашел пристанище на ночь прямо здесь, на грязном полу террасы.

Однако детали обстановки меня не интересовали. Целью моей было нечто иное, скрывающееся в доме, а потому я, скользнув меж неплотно задернутых портьер, являющихся в этих краях признаком состоятельности, проник в следующее помещение, оказавшееся залой с колоннами. Ее я пересек насколько возможно быстро, так как сидящий внутри меня погонщик не велел мне останавливаться.

Узкая лестница для прислуги, длинный коридор с рядом одинаковых дверей по обе стороны, несколько ступенек вниз, поворот направо, и вот я стою перед дверью, которую искал. Почему я искал именно ее? Что было в ней такого, что я выделил ее из всех других? Сон этого не объяснял. Он вообще ничего не объяснял, но я должен был досмотреть его до конца и разобраться во всем. Я не мог ни прервать это сновидение, ни управлять им. Наверное, это должно было бы казаться мне ужасным, но не казалось. Мне было все равно.

Дверь оказалась незапертой. Впрочем, даже если бы это было не так, я просто вырвал бы ее, как давеча доску из забора. Ничего странного, однако, в поведении хозяев не было: войдя, я увидел мертвецки пьяного толстого мужчину, распластавшегося на краю огромной двуспальной кровати, причем одно плечо его почти касалось пола, и было непонятно, почему он до сих пор не упал. Простыню он подгреб под себя, а проглядывающий из-под нее матрас был щедро усеян окурками из лежащей тут же перевернутой пепельницы. Запаха перегара я почему-то не чувствовал, хотя он наверняка витал в воздухе. По всему было видно, что мужчина находится в привычном для себя состоянии и чистоплотность не является одной из его добродетелей. Но я пришел сюда не для того, чтобы читать лекцию по гигиене у меня была другая цель.

Приблизившись к распластанной передо мной туше, я нагнулся, обхватил стальными пальцами заплывшее жиром горло мужчины и без всяких эмоций удавил его. Он попытался было дернуться, но то ли алкоголь начисто лишил его всякой способности сопротивляться, то ли хватка моя и в самом деле была столь сильной, что о сопротивлении не могло быть и речи: он вздрогнул два раза и издох. Поняв, что дело сделано, я разжал пальцы и выпрямился, намереваясь покинуть помещение и вернуться в маяк, как велел мне теперь мой «внутренний погонщик».

И тут я увидел то, чего не заметил раньше: на другой стороне широченной кровати сидела, закутавшись в простыню и глядя на меня немигающим взглядом, женщина. На вид ей было около сорока, она была худенькой и определенно трезвой. Я понял, что она вот-вот закричит, на ее крик сбегутся люди и…

Но она не закричала, должно быть, парализованная страхом. Она просто смотрела на меня, и все.

Тебе не страшно? – спросил я ее вдруг, и голос мой прозвучал настолько скрипуче и жутко, что мне стало стыдно.

Страшно. Очень. Но я знаю, что для меня ты безвреден.

Почему?

Потому что мой отец послал тебя, чтобы ты убил эту сволочь. Он – кудесник.

Ошибаешься. Я не знаю твоего отца.

Ты, может, и не знаешь… Вообще странно, чего это ты разговорился?

Какая-то сила подтолкнула меня к выходу. Кто-то вновь взялся за кнут. Я неуклюже повернулся и покинул усадьбу.

С течением времени мне стало ясно, что я – пленник старого маяка и его безумного обитателя. В словах старика и его манере излагать мысли я все чаще замечал знаки сумасшествия; его неразборчивый шепот, к которому он то и дело прибегал во время разговора со мной и странный пытливый взгляд, сопровождаемый неясными жестами и телодвижениями наподобие шаманских, убедили меня, что я имею дело с психически нездоровым человеком. Каким-то странным образом он проникал в мои мысли и держал в подчинении мою волю. Стоило мне только подумать о возможности побега из башни, как он тут же вскидывал ладонь или выкрикивал очередную бессвязную нелепость, и я словно проваливался в прорубь грязно-желтой вязкой мути, мгновенно отнимающей у меня сознание. Несмотря на все потуги, мне не удавалось ни воспрепятствовать этому, ни постичь смысла происходящего. Все это как-то не увязывалось в моей голове: с одной стороны, старик спас меня и вернул к жизни, с другой же, по непонятной мне причине, не желал довести благое дело до конца, отпустить меня и помочь мне возвратиться к нормальному существованию, а после и насладиться искренней моей благодарностью. Он не мучил и не истязал меня, не принуждал к рабскому труду и не готовил к выступлениям в цирке уродов. Он просто держал меня взаперти, словно проводил какой-то странный эксперимент, суть которого была мне неясна. Ясно же было лишь одно – жизнь моя уже никогда не станет прежней.

Сны, молочно-мутные и нечеткие, наподобие описанного мною выше, я видел теперь регулярно. В них я оказывался в различных селениях, находящихся, как правило, в прилегающем к маяку районе, рыскал там, одержимый какой-то странной силой, которой не мог сопротивляться, и совершал такие гнусности и непотребности, что и вспомнить стыдно. Во сне я не гнушался порой такими выходками, по сравнению с которыми удушение пьяного богатея в его спальне казалось детской забавой. Если бы уголовный кодекс применяли к людям за преступления, совершенные во сне, то я, несомненно, уже множество раз был бы расстрелян, повешен, усыплен ядом и поджарен на электрическом стуле. В моих ночных приключениях я был насильником, грабителем, поджигателем и всегда – палачом. Я не уставал резать, душить, топить и глумиться, я не делал различия между взрослыми и детьми, мужчинами и женщинами, белыми и черными. Я безропотно и безэмоционально исполнял чью-то зловещую волю, чья-то жесткая рука перекрыла дыхание моему «Я», а может быть, и совсем умертвила его.

Просыпаясь, я всегда видел одно и то же: опротивевшие мне сырые каменные стены с развешанной по ним странной утварью, закрытую тяжелую дверь, за которой находилась недоступная мне теперь свобода, и моего старого тюремщика, неизменно присутствовавшего при моем пробуждении, словно расторопная сиделка. Он смотрел на меня исподлобья и задавал свои нудные глупые вопросы всегда одни и те же, не отвечая при этом ни на один из моих. Поначалу я досадовал на это, насколько слово «досада» уместно по отношению к лишенной эмоций чурке, но затем привык и стал воспринимать его недружелюбие как должное. А может быть, он был просто скрытным и немногословным человеком, кто его знает?

Окна в помещении не было, как не было и часов, так что я не имел никакого представления о времени суток и даже года во внешнем мире. Для меня все всегда оставалось одинаковым – серым и безрадостным, и я воздал хвалу высшим силам за то, что они отняли у меня способность глубоко чувствовать и переживать. Так мне было все-таки намного легче существовать. Планы мщения маньяку, поначалу мелькавшие у меня, отступили и утратили актуальность. К ним я возвращался все реже и реже, а постепенно, более чем насытившись кровожадностью моих диких снов, и вовсе перестал о них думать. Мне даже стало казаться, что пережитое мною тогда – не более чем одно из этих сновидений, жутких, неприятных, но не более того.

Так бы я, наверное, и влачил свое незавидное существование, если бы не одно событие, принесшее мне прозрение.

В голове под гипсовым шлемом засвербило и запульсировало, как бывало всегда, когда я пробуждался. Я медленно открыл глаза и приподнял вверх руки, чтобы убедиться, что тело мое не утратило способность двигаться и служить мне. Затем я, как обычно, принял сидячее положение, пытаясь догадаться, явь это или очередной сон, в котором мне вновь предстоят кровавые деяния. Впрочем, через несколько мгновений я это узнаю: в моих снах входная дверь всегда оказывалась открытой, чтобы выпустить меня в мир, в котором я, полагаю, являлся проклятием.

Однако, взглянув в ту сторону, я увидел нечто для себя необычное, а именно женщину, укутанную в мокрый от дождя плащ. Женщина молча стояла посередине комнаты, там, где я обычно видел несносного деда, и смотрела на меня таким же, как у него, внимательным и чуть настороженным взглядом. Сходство между ними я отметил сразу, и тут же подтвердил про себя свою догадку, связав это с другим событием, а именно совершенным мною во сне убийством пьяного толстяка и краткой беседой с его женой, утверждавшей, что я – наемник ее отца. Теперь мне было ясно, что новоиспеченная вдова не погрешила тогда против истины, потому что именно она стояла сейчас перед моим ложем и смотрела на меня. А кто же, как не ее отец мой тюремщик, имел надо мною власть?

Впрочем, в таком случае я должен был признать, что мои сновидения каким-то непостижимым образом перекликались с реальностью, иначе как могла бы существовать эта женщина?

Между тем она подошла чуть ближе, чего никогда не делал старик, и заговорила:

Так вот где, значит, он тебя держит! А я и в подвале искала, и на Мысе тоже… Могла бы сразу догадаться, голос ее был тихим и, как мне показалось, чуть робким, словно она отвечала сложный билет суровому экзаменатору. – А как все, оказывается, просто! Выходит, он не ошибся в своих расчетах – ты все такой же и совсем не меняешься…

Теперь это уже напоминало встречу одноклассников.

«Ты совсем не изменился, Питер!»

«И ты, милочка, все такая же душка!»

Женщина, подобно своему папаше, тоже говорила загадками. Сейчас, наверное, и руки начнет вскидывать в колдовских жестах.

Как он тебя «загримировал»! Видимо, иначе нельзя было, она рассуждала сама с собой, словно меня тут не было и не обо мне шла речь. В моей прошлой, нормальной, жизни я задавил бы любого за такое обращение, но времена изменились. Мне стало обидно. Женщина же продолжала, обращаясь теперь уже непосредственно ко мне:

Послушай, у тебя есть… то есть, я хочу сказать, была рассеченная бровь, которая придавала твоему лицу выражение удивления?

Что еще за литературность? Чего хочет от меня эта дамочка? Бровь я рассек еще в школьные годы, вступив в неравный бой с каким-то пьяным гераклом, но какое это имеет отношение к моему теперешнему положению и… Постой-ка, впрочем!

Откуда Вы знаете про это? Что Вам нужно?

Ну как же! Вот здесь ясно написано… она достала из кармана плаща свернутую вчетверо газету, встряхнула ее, расправляя, и зачитала:

«Приметы: сто семьдесят восемь сантиметров ростом, худощавый, но не спортивный, осанка ученическая, левая бровь рассечена и придает лицу выражение удивления, глаза глубоко посаженные, нос прямой, аристократический…». Женщина критически посмотрела на то, что когда-то было моим носом, а сейчас не понять чем.

Да… Последняя примета, пожалуй, утратила свою значимость… Ну, да ладно. Так это ты или нет? Отвечай!

Пожалуй, я. А что это за газета?

Местный «Вестник». Публикует всякую чушь и полицейские объявления о розыске, вот как это. Но важно то, что ищут именно тебя! Ай да папа!

Тьфу ты, черт! То ли я неожиданно оглупел, то ли женщина откровенно издевается надо мной. Как бы то ни было, одно я понял абсолютно четко: в ней – мой единственный шанс выбраться отсюда и, быть может, даже зажить нормальной жизнью.

Послушайте, дорогая… Вы должны мне помочь. Видите ли… Ваш папаша держит меня здесь взаперти, и я, как ни странно, не в состоянии с этим бороться. Наверно, он что-то колет мне, пока я сплю…

Спишь? женщина тихо рассмеялась. – Так ты что ж, не знаешь, кто ты?

В каком смысле – не знаю? Вы же сами только что зачитали мои приметы, и вообще…

Гостья посерьезнела и в задумчивости опустилась на скамеечку старика, что стояла тут же, у стены. Она долго и пристально смотрела на меня, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнула жалость. Я присел на свою лежанку и терпеливо ждал. Прошла, казалось, целая вечность, пока я снова услышал ее голос:

Ты знаешь, кто такие зомби?

В смысле психологического программирования? обрадовался я и хотел уж было распространиться на эту тему в силу своих познаний. Однако женщина энергично замахала головой, не позволив мне начать.

Нет! Я имею в виду зомби в их истинном, первоначальном значении!

Ну, знаете ли… Это те, что выходят из могил по ночам и исполняют приказы некроманта?

Вот-вот. Примерно так.

Признаться, я не совсем понимаю… Ведь всем давно известно, что все это – выдумки. Россказни для неразумных детей. Страшилки, знаете ли…

Страшилки, говоришь? Ну, хорошо! Тогда расскажи мне, как ты попал сюда!

Я повторил историю, рассказанную мне стариком – ее отцом, из которой следовало, что я по неосторожности выпал из окна маяка и покалечился.

Покалечился? тихо переспросила женщина. – Ты в самом деле считаешь, что можно упасть на острые камни с такой высоты и… лишь покалечиться? О, мой Бог! Если бы ты мог выходить из подвала днем, мы пошли бы с тобой на ту сторону башни, чтобы ты сам мог все увидеть! С того дня прошло немало дождей, но твои расплескавшиеся мозги все еще прекрасно видны на камнях, а глаза… Да вот, взгляни-ка!

Порывшись у себя под плащом, она протянула мне небольшое зеркальце, вероятно, служащее ей в иное время для поправки макияжа. Когда я взглянул на свое в нем отражение, мир перевернулся: пустыми черными глазницами на меня взирало замотанное в несколько туров гипсового бинта лицо мумии.

Постойте! вскричал я. – Но ведь я мог открывать и закрывать глаза!

Это иллюзия. Чтобы видеть, глаза тебе не нужны.

Лишь тут я заметил, что и крепко замотанный рот мой не раскрывался, когда я говорил.

Тебе не нужны больше никакие органы, продолжала моя гостья. – Ты – плод действия темных сил, результат работы Кудесника.

Кажущийся комок застрял в моем мертвом горле. Я не в силах был вымолвить ни слова.

Вот так-то, дорогой друг Питер! Отец – колдун в изгнании – собрал то месиво, что осталось от тебя, не позволив прожорливым чайкам забрать ничего, кроме внутренностей, и принес сюда. Он сам называл себя Кудесником и был прав – его колдовское мастерство действительно впечатляло! Собрав тебя, что называется, по винтикам, он применил одно из самых сильных своих заклятий – благо, кости черепа удалось склеить! – и сделал из тебя то, что сделал. Зомби! Именно потому ты не мог воспрепятствовать его воле и должен был исполнять его приказы, вставая по ночам. Он испробовал тебя на моем отвратительном муже, которого я ненавидела, тут лицо женщины исказила гримаса отвращения, а после применял тебя для мести своим врагам, которых у него было множество, и их потомкам.

Собравшись с силами, я выдавил-таки из себя несколько лишенных смысла слов:

Но этого… не может быть! Это, знаете ли…

Но это так, мой бедный мертвец! К сожалению, отец не был бессмертным и позавчера скончался, не доведя эксперимент до конца, а управлять зомби может лишь тот, кто его создал. Так что ты теперь бесхозный…

И чем же должен был бы завершиться этот, с позволения сказать, эксперимент?

Похоронами, конечно! Ты отработал бы определенное время и нашел бы покой в могиле, что отец для тебя приготовил! Но никто, кроме него, не может тебя «до конца» умертвить, а он скончался. Твой удел теперь – как ни печально это звучит – обретаться здесь, в этом сыром затхлом подземелье, да выходить ночами на охоту. Мне жаль…

Ну, знаете ли…

Женщина вскинула брови:

Почему ты бесконечно повторяешь это идиотское «знаете ли», точно как мой проклятый братец?

Братец? опешил я, вспомнив кое о чем.

Да-да, мой брат! Буйнопомешанный деградант, бывший у отца «на посылках»! Его даже из университета из-за этого вышвырнули. Историк чертов…

В течении нескольких минут стояла полная тишина. Я собирался с мыслями.

Позвольте… А где сейчас Ваш брат? спросил я самым елейным голосом, на какой был способен.

Моя собеседница замахала руками.

И не надейся! Он тебе ничем не поможет. Этот амбал лишь поставлял отцу трупы да выполнял кое-какие мелкие поручения. Он не сможет снять заклятье, даже если захочет.

Мне повезло – женщина неверно истолковала смысл моего вопроса.

И все же?

Да тут нет никакой тайны! Робин живет сейчас со своей новой подружкой в бунгало неподалеку. Ее муж не то бросил ее, не то просто куда-то уехал, вот наш бабник и воспользовался ситуацией! Но я ведь уже сказала – не имеет никакого смысла с ним разговаривать. Да и как ты себе это представляешь?

Но я представлял.

Приблизившись тяжелой поступью зомби к окутанному темнотой бунгало, я сунул свою загипсованную голову в открытое окошко. «Вид, достойный фильма ужасов!» невесело подумал я.

Убедившись, что голубки в гнездышке, я обошел домишко и, приложившись как следует мертвым плечом, высадил входную дверь.

Раздался дикий визг Клариты, вскочившей с кровати и пытающейся простыней прикрыть свои худосочные мощи.

Крик оборвался, перейдя в предсмертный хрип, и вываленный пунцовый язык женушки вкупе с остекленевшими глазами, в которых застыл ужас, сказали мне, что смерть пришла. Отпустив ее, я обернулся.

Подпрыгнувший до потолка образина, давеча проведший мне лучшую экскурсию по маяку в моей жизни, попытался было спасти свою шкуру, размахивая пудовыми кулаками и выкрикивая глупости. Но времена изменились, и его поползновения вызвали бы лишь мою усмешку, если бы замотанные в гипс покойники умели усмехаться. Его хлипкая гортань с противным хрустом лопнула в моей руке, и туша новоиспеченного мертвеца обмякла, оседая на пол. Для порядка я вырвал ему сердце и гениталии, которые «скормил» валявшейся рядом дохлой его любовнице.

Все закончилось. Но было ли это моей победой?

С чувством исполненного долга я покинул бунгало и направился домой – в подземелье старого заброшенного маяка, где меня создал Кудесник и где мне предстояло прозябать в веках, подкарауливая случайных любителей старины и давая хлеб братии пишущих о мистике журналистов.

12.12.2010


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю