Текст книги "Русское слово в лирике XIX века (1840-1900): учебное пособие"

Автор книги: Людмила Граудина

Рефлективная лирика: особенности поэтики

Рефлексия… Мы не будем объяснять ни этимологического, ни философского значения этого слова, а скажем коротко, что в состоянии рефлексии человек распадается на два человека, из которых один живет, а другой наблюдает за ним и судит о нем.

В.Г. Белинский

В сороковые годы, как казалось многим, поэзия находилась в упадке, «в состоянии запустения», отмечал В.Г. Белинский. Напряженное и гнетущее состояние умов в образованном обществе было связано с продолжавшейся еще мучительной и тяжелой реакцией на расправу власти с декабристским движением. Образы сосланных на каторгу, убиенных и преследуемых декабристов не забывались, витали в общественном сознании. Достаточно вспомнить известные строки графини Е.П. Ростопчиной:

К СТРАДАЛЬЦАМ

 
Соотчичи мои, заступники свободы,
О вы, изгнанники за правду и закон,
Нет, вас не оскорбят проклятием народы,
Вы не услышите укор земных племен!
……………..
Но да утешатся священные их тени!
Их памятник – в сердцах отечества сынов…
 

Эпоха «утраты надежд» и «крушения идеалов» отразилась в творчестве поэтов кружка Н.В. Станкевича. Кружок объединял дворянскую просвещенную и творческую молодежь, среди которых были поэты И.П. Клюшников, В.И. Красов, Н.П. Огарев, К.С. Аксаков, затем И.С. Тургенев, оставивший «Воспоминания о Станкевиче», А.Н. Григорьев и др. Нарастающие сомнения, тоска, «совершенная потеря мысленного и душевного центра», по словам

A. Григорьева, была характерна для умонастроения поэтов – участников этого кружка.

«…Наш век есть по преимуществу век рефлексии», – писал B.Г. Белинский в статье «Герой нашего времени» (о Лермонтове). Для этого времени характерны “безверие в действительность чувства и мысли”, “охлаждение к жизни”. По мысли критика, это явления “переходного состояния духа”, в котором для человека все старое разрушено, а “нового еще нет”. “Тут-то и возникает в нем то, что на простом языке называется и “хандрою” и “ипохондриею”, и “мнительностью”, и “сомнением”, и другими словами, далеко не выражающими сущности явления, и что на языке философском называется рефлексиею…»

Членов кружка Н.В. Станкевича волновали вопросы роли человеческой личности, ее назначения в жизни. В мире, полном противоречий, не было возможности реализовать высокие и благородные идеалы. Осмысление такого положения, состояние душевной опустошенности и порождало настроение разочарования и убивало способность к действию. Возникшее чувство обреченности от торжества пошлости над лучшими задатками личности, скорбь, горечь, душевная раздвоенность, нравственная несостоятельность целого поколения молодежи нашла свое выражение в лирике таких поэтов, как Н.П. Огарев, А.Н. Плещеев, А.Н. Григорьев, К.С. Аксаков.

«Поэзия размышления» каждого из этих авторов отличалась своеобразием; она явилась отражением таланта и мироощущения каждого из них: личностным пониманием и оценкой эпохи 40-х годов, поисками собственного места в жизни. «Рефлективное» начало было в известной степени присуще и И.С. Тургеневу. Оно проявилось в его стихотворениях, написанных в 40-е годы. Появление этих стихов не случайно. Учеба в Берлинском университете после окончания Петербургского университета, увлечение философией Шеллинга и Гегеля, дружба со Н.П. Станкевичем и В.Г. Белинским во многом определили его взгляды тех лет на самые различные вопросы. Один из них, интересовавший молодого Тургенева особенно, касался отношений поэта и общества. Эта тема звучит в стихотворениях «Грустно мне, но не проходят слезы…» (1838); «Долгие, белые тучи плывут…» (1841); «Когда я молюсь…», (1843); «Толпа» (1843); «Один, опять один я…» (1844); «Исповедь» (1845).

И.С. Тургенев

Лирический герой этих стихотворений не принимает ни разумом, ни душой жизни, в которой правит всем толпа. «Страстный голос» поэта здесь услышан не будет. То, что живет в «душе задумчивой» лирического героя, толпа считает «болезнию… своенравной». Лирический герой скитается среди людей «без цели, без желанья». В этом отношении одно из наиболее характерных стихотворений И.С. Тургенева – «Толпа» (1844), которое было посвящено В. Г. Белинскому.

ТОЛПА

 
Среди людей, мне близких… и чужих,
Скитаюсь я – без цели, без желанья.
Мне иногда смешны забавы их…
Мне самому смешней мои страданья.
Страданий тех толпа не признает;
Толпа – наш царь – и ест и пьет исправно
И, что в душе задумчивой живет,
Болезнию считает своенравной.
………………
 

Посвящение В.Г. Белинскому закономерно. В его статьях, которыми увлекался молодой Тургенев, понятие ТОЛПЫ нередко использовалось, когда надо было подчеркнуть контрасты гениальности, одаренности и посредственности: с одной стороны, ГЕНИИ, ТАЛАНТ, с другой – ТОЛПА. «Кто может предузнать явление гения, – писал Белинский, – и может ли толпа предвидеть пути гения, хотя этот гений и есть не что иное, как мысль, разум… и воля самой этой толпы, с той только разницей, что все, что таится в ней, как смутное предчувствие, в нем является отчетливым сознанием». Центральная мысль Тургенева состояла в противопоставлении личности и бездушной, невежественной толпы.

Чувствуется влияние лермонтовской стилистики в концовке стихотворения:

 
И я тяну с усмешкой торопливой
Холодной злости – злости молчаливой
Хоть горькое, но пьяное вино.
 

Стихотворение написано в первой половине 40-х годов, когда двадцатилетний Тургенев еще искал свой путь в литературе.

С аналогичным грустным настроением написаны и другие рефлективные его стихотворения в эти годы. Приведем лишь фрагменты из некоторых:

 
Грустно мне, но не приходят слезы,
Молча я поникнул головой;
Смутные в душе проходят грезы,
Силы нет владеть больной душой.
 

Или:

 
Осень… везде пожелтела трава
Ветер и воет и мчится.
Дрожью сокрытой дрожит вся душа,
Странной тоскою томится.
…………..
 

В этих произведениях чувствуется, что И.С. Тургенев еще не обрел полной самостоятельности. В них заметно влияние участников кружка Н.В. Станкевича. Поэзия Тургенева этого времени, как и поэзия других рефлективных поэтов – «это лирическое самораскрытие погруженного в самоанализ героя, человека высокой духовности, напряженной внутренней жизни»[158]158
  История русской литературы. От сентиментализма к романтизму и реализму. Т. II. Л., 1981. С, 476.


[Закрыть].

«Рефлективное» начало было свойственно целому ряду поэтов, относящихся к этому направлению, среди которых наиболее известными стали А.А. Григорьев и А.Н. Плещеев. Познакомимся с ними.

Аполлон Григорьев был и сам лицо, и все сочинения его дышали особенностью, и несколько недосказанное направление его было искание прекрасного в русской жизни и русском творчестве.

К.Н. Леонтьев

Аполлон Александрович Григорьев (1822–1864) во Флоренции в 1858 г. в одном из стихотворений так написал о себе:

 
Страданий, страсти и сомнений
Мне суждено печальный след
Оставить там, где добрый гений
Доселе вписывал привет…
Стихия бурная, слепая,
Повиноваться я привык
Всему, что, грудь мою сжимая,
Невольно лезет на язык…
Язык мой – враг мой, враг издавна…
Но, к сожаленью, я готов
Как христианин православный,
Всегда прощать моих врагов.
И смолкнет он по сей причине,
Всегда как колокол звуча,
Уж разве в «метеорском чине»
Иль под секирой палача…
…………..
 

Поэт ощущал себя в жизни одиноким человеком с бурными страстями, которые не способствовали благополучному устройству его личных дел и всех обстоятельств жизни. Близкий к Григорьеву литературный критик и публицист Н.Н. Страхов вспоминал: «Неумелый человек одно только умел – следить за умственным и эстетическим движением нашим, чувствовать и понимать все явления в нашем мире искусства и мысли. Сюда были устремлены все силы его души; здесь была его радость и печаль, долг и гордость»[159]159
  Григорьев Аполлон. Воспоминания: [С приложением воспоминаний и статей об Аполлоне Григорьеве] М.; Л., 1930. С. 432.


[Закрыть].

А.А. Григорьев

А.А. Григорьев родился в купеческом районе Москвы – в Замоскворечье в семье дворянина, служившего в городском магистрате. Мальчик получил прекрасное домашнее образование, затем учился в Московском университете на юридическом факультете. В студенческие годы его друзьями были А.А. Фет (он жил одно время в доме Григорьева), Я.П. Полонский, С.М. Соловьев. Уже в университете, как пишет биограф поэта Б.Ф. Егоров, Григорьев невольно «становился одной из центральных фигур на курсе, да и шире, в университете вообще: слишком ярок был и талантлив, да еще с каким-то романтическим ореолом: «…Юноша с профилем, напоминавшим профиль Шиллера, с голубыми глазами и с какой-то тонко разлитой по всему лицу его восторженностью или меланхолией», – вспоминал Я.П. Полонский. – «Очень быстро вокруг него образовались философский и поэтический кружки»[160]160
  Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев. М., 2000. С. 26.


[Закрыть].

Первые два стихотворения А. Григорьева были опубликованы в июле 1843 г. в журнале «Москвитянин». Стихи назывались «Доброй ночи» и были навеяны первой, искренней и глубокой любовью к Антонине Корш. Вот фрагмент из этих стихов.

 
Доброй ночи!.. Пора!
Посмотри: зажигается яркой каймой
На востоке рассвета заря…
Как же ты хороша, освещенная утра зарей!
 

Сороковые годы для А.А. Григорьева стали поворотными: он всерьез задумывается об окружающем его обществе и о том, какая же роль предназначена в нем ему. Впоследствии, вспоминая об этом времени, Григорьев отмечал, что в критическом сознании общества «совершился действительный, несомненный переворот в эту эпоху. Новые силы, новые веяния могущественно влекли жизнь вперед… Небольшой кружок немногим тогда, не всем и теперь еще известного, но по влиянию могущественного деятеля – Станкевича, кружок, из которого прямо или косвенно вышли даровитейшие представители мысли и науки конца тридцатых и всех сороковых годов, – разливал на все молодое поколение… свет нового учения. Это учение уже тем одним было замечательно и могуче, что манило и дразнило обещаниями осмыслить мир и жизнь, связать общими началами все то, что стихийно разрознено, что искало себе сосредоточения…»[161]161
  Григорьев АЛ. Романтизм: Отношение критического сознания к романтизму // А.А. Григорьев. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 142.


[Закрыть].

В стихах А. Григорьева этого времени ощущается влияние творчества Жорж Санд, поэзии М.Ю. Лермонтова, идей утопического социализма Фурье. Оказавшись в Петербурге, куда тайно уехал из Москвы, где жил и служил после окончания Московского университета, он окунулся в столичную духовную жизнь.

Особенное внимание уделял поэт проблеме личности, пониманию ее места в жизни и в истории. Любимая его мысль состояла в том, что «человек – не колесо только огромной паровой машины, не средство только для достижения известной цели – ибо сама цель эта в таком случае была чем-то внешним, чем-то тяготеющим». Идеей века он считал «сознание значения каждой самой мелкой личности» и даже пророчил близкое наступление эпохи, «когда личность будет не только права, но и de facto пользоваться удовлетворением всех своих потребностей».

Однако в 40-е годы эти идеи не могли быть практически воплощены в жизнь, что и способствовало развитию «рефлективной» поэзии. Ее содержанием было безвыходное страдание лирического героя, источник которого Григорьев видел как в противоречиях общественной жизни, так и в «извечной дисгармонии мира». Мотивы пессимизма, «сомнения мучительного и злого» предельно заострены, ощущается несколько болезненный характер рассуждений, душевная мука.

В.Г. Белинский видел в этих стихах «не нормальное состояние человека, а романтическую искаженность чувства и смысла». Действительно, лирический герой этих стихотворений – личность мятущаяся, еще «полная раздора», мечтающая о полноте бытия, о гармонии, счастье. Однако такие высокие требования к жизни были неосуществимы в мире, полном лжи и страданий. В одной из своих статей поэт писал о «рефлективной» поэзии: «Мало людей, которых бы не коснулось ее тлетворное дыхание. Требовать от действительности не того, что она дает на самом деле, а того, о чем мы наперед гадали; приступить ко всякому живому явлению с отвлеченною и, следовательно, уже мертвою заднею мыслью; отшатнуться от действительности, как только она противопоставит отпор требованиям нашего я, и замкнуться гордо в самого себя – таковы самые обыкновенные моменты этой болезни, ее неизбежные схемы»[162]162
  Григорьев А. Собр. соч. Вып. 7. М., 1915. С. 87.


[Закрыть].

Рефлективные стихи самого поэта – это искренняя исповедь о жизненных тревогах, драмах и надеждах. Человек высокой духовности, напряженной внутренней жизни, А.А. Григорьев понимал, что возвышенным помыслам не суждено осуществиться в мире, исполненном противоречий. Именно такими и были 40-е годы XIX века: резкие конфликты и споры в среде русской интеллигенции, бурные духовные искания и мятежные порывы – вот самые характерные черты этого времени. А.А. Григорьев не оставался в стороне от насущных и злободневных проблем, считая, что главное в художественном творчестве – «мысль сердечная» в противовес «мысли головной»; интуитивность, целостность, таинственные глубины души, «цвет и запах эпохи».

Одним из лучших, знаменитых произведений Григорьева на эту тему стало стихотворение «Комета», написанное в июне 1843 г. Был создан заветный образ: «полная раздора» комета, еще «недосозданная», летящая «средь сонма звезд».

 
Когда средь сонма звезд, размеренно и стройно,
Как звуков перелив, одна вослед другой,
Определенный путь свершающих спокойно,
Комета полетит неправильной чертой,
Недосозданная, вся полная раздора,
Невзнузданных стихий неистового спора,
Горя еще сама и на пути своем
Грозя иным звездам стремленьем и огнем,
Что нужды ей тогда до общего смущенья,
До разрушения гармонии?.. Она
Из лона о́тчего, из родника творенья
В созданья стройный круг борьбою послана,
Да совершит путем борьбы и испытанья
Цель очищения и цель самосозданья.
 

Образ кометы, использованный А. Григорьевым, может быть соотнесен и с пушкинским («беззаконная комета в кругу расчисленном светил»), и с представлением Ш. Фурье, известном поэту, о том, что «кометы, устройство которых сегодня разрушительно и бессвязно, в один прекрасный день перейдут, подобно планетам, в гармоническое состояние». В стихотворении А. Григорьева картина из жизни мироздания воспринимается как яркое иносказание.

Это стихотворение-метафора. Конечно, перед читателем предстает не только картина из жизни мироздания: в космической комете «просматривается» драма человеческая. Литературовед Б.Ф. Егоров осмыслил это стихотворение таким образом: «Тема кометы, страстной и хаотичной стихии – не просто личная слабость, отражающая его склонности, органические черты его характера. В этой теме заложены глубинные процессы, свойственные России или даже более широко – всему европейскому миру

XIX – начала XX века: в механистичном, все сильнее стандартизирующемся мире живые силы не могли не бунтовать, не выражать хотя бы анархического протеста против всеобщей униформы. Чуткая литература тоже не могла не отобразить этой тенденции: григорьевские «кометы» расположены на магистральном пути от немногочисленных пушкинских персонажей и лермонтовских Демона, Арбенина, Печорина – к героям Достоевского, к цыганской теме в русской литературе 2-й половины XIX века, к эксцентрическим образам Лескова, к лирике Блока»[163]163
  Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев. М., 2000. С. 60–61.


[Закрыть]. Автор приведенных слов, бесспорно, прав в том отношении, что для А. Григорьева образ «кометы» и ее метаморфоз высвечивался как символ, главное звено его концепции, его поиска нравственных и этических опор в понимании эволюции искусства как высшей формы познания мира.

В связи с темой острых «раздоров» и споров вокруг проблемы искусства, типичных для русских писателей и публицистов того времени, важно подчеркнуть, что А. Григорьев стремился занять самостоятельную позицию. Он не принимал сторону адептов чистого искусства, называя их критику «гастрономическим направлением». В статье об искусстве и нравственности А. Григорьев писал: «В “искусстве для искусства” я не видел, да и до сих пор видеть не могу ничего, кроме праздной игры в слова, звуки или краски; в искусстве, рабски отражающем жизнь без осмысления ее разумным (но не рассудочным) светом, – ничего, кроме ненужного и бледного повторения жизни, к которому – и притом только к которому – прямо относится известное положение г. Чернышевского, что красавица нарисованная никогда не может быть так хороша, как настоящая, и что яблоко на картине никогда не может быть вкусно, как яблоко на яблоне…»[164]164
  Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 264.


[Закрыть]. Но это не значило, что он находился в стане революционных демократов. Как раз наоборот. Поэт выступал также против материалистической эстетики поэтов и писателей демократического направления.

Находясь одно время в дружбе со славянофилами, А. Григорьев впоследствии не разделял вполне и целиком их идей. «Центральной категорией для Григорьева-критика становится народность, понимаемая прежде всего как исторически сложившаяся характерность психологического склада личности, ее нравственных и культурных представлений…»[165]165
  Журавлева А.И., Некрасов В.М. Григорьев, Аполлон Александрович // Русские писатели. Биобиблиографический словарь. Т. 1. М., 1990. С. 230.


[Закрыть].

В сороковые годы А. Григорьев создает целый ряд стихотворений рефлективной тональности. В одном из них, адресованном композитору Варламову, в полный голос звучат переживаемые поэтом «тоска надежд», безотрадность и страданье.

А.Е. ВАРЛАМОВУ[166]166
  Варламов Александр Егорович (1801–1851) – известный композитор. Г. дружил с ним в Петербурге. Варламов положил на музыку стихотворение Григорьева «С тайной тоскою…».


[Закрыть] (ПРИ ПОСЫЛКЕ СТИХОТВОРЕНИЙ)

 
Да будут вам посвящены
Из сердца вырванные звуки:
Быть может, оба мы равны
Безумной верой в счастье муки.
Быть может, оба мы страдать
И не просить успокоенья
Равно привыкли – и забвенье,
А не блаженство понимать.
Да, это так: я слышал в них,
В твоих напевах безотрадных,
Тоску надежд безумно жадных
И память радостей былых.
 

1845

С точки зрения особенностей поэтики в рефлективной лирике особенно интересен жанр стихотворной «молитвы», использованный Григорьевым.

МОЛИТВА

 
О Боже, о Боже, хоть луч благодати твоей,
Хоть искрой любви освети мою душу больную;
Как в бездне заглохшей, на дне все волнуется в ней,
Остатки мучительных, страстных, палящих страстей…
Отец, я безумно, я страшно, я смертно тоскую!
Не вся еще жизнь истощилась в бесплодной борьбе;
Последние силы бунтуют, не зная покою,
И рвутся из мрака тюрьмы разрешиться в тебе!
О, внемли же их стону, спаситель! внемли их мольбе,
Зане я истерзан их страшной, их смертной тоскою.
Источник покоя и мира, – страданий пошли им скорей,
Дай жизни и света, дай зла и добра разделенья —
Освети, оживи и сожги их любовью своей,
Дай мира, о Боже, дай жизни и дай истощенья!
 

1845

Основные структурные элементы «Молитвы» – форма обращения к Богу и многократно повторенные просьбы. И то и другое выражается в экспрессивной, интенсивно-выразительной форме, созданию которой способствуют эмоциональные стилистические фигуры повторов. Каждая из строф представляет собой обращение к Создателю с мольбой о помощи его больной, истерзанной душе. В первой строфе обращение повторяется дважды:

 
О Боже, о Боже, хоть луч благодати твоей,
Хоть искрой любви освети мою душу больную…
 

Затем используется другой стилистический вариант обращения в сочетании с фигурой восходящей градации. Привычное сакрально-молитвенное Отче наш в риторическом обращении поэт заменяет бытовым кровно-родственным именем отец:

 
Отец, я безумно, я страшно, я смертно тоскую!
 

Вторая строфа после медитативной части, выражающей сильнейшие переживания лирического героя, вновь заканчивается обращением к Богу, соединенным с мольбой-заклинанием. Причем высокий стиль молитвы поддержан церковно-славянским союзом зане в значении «так как, потому что». И вновь применяется повтор, сопровождаемый эпитетами повышенной экспрессии:

 
О, внемли же их стону, спаситель! Внемли их мольбе,
Зане я истерзан их страшной, их смертною тоскою.
 

Поскольку сюжетная схема стихотворения представляет призыв к высшему Божественному началу, поэт в третьей строфе выражает и усиливает просьбу употреблением многочисленных форм глаголов в повелительном наклонении. Так, в четырех строках повелительная форма употреблена девять раз: пошли им страданий; дай жизни и света; дай зла и добраразделенья; освети, оживи и сожги их любовью своей; дай мира, о боже, дай жизни и дай истощенья! В концовке поэт использует сочетание оксюморонного типа: жизнь – истощенье… В пристрастии к фигуре оксюморона заключена особенность поэтики А. Григорьева, в его лирике нередко используются оксюмороны типа счастье муки; безумное счастье страданья; обаянье несбыточно-восторженного сна; она– была страшна… она– была прекрасна и т. п.

«Молитва» написана в эстетике высокого романтизма и до крайнего предела усиленной экспрессии. В ней выражено обостренное восприятие страданий, тоски, «мучительных, жадных, палящих страстей». Избранный А. Григорьевым жанр поэтического диалога с Богом дал возможность драматизировать сюжет, придать стихотворению гиперболизированную эмоциональность, накал чувств, невероятную силу душевного переживания. А.А. Григорьев написал «Молитву» в состоянии отчаяния, когда он узнал о том, что его любимая женщина – Антонина Корш, которой поэт посвятил множество стихотворений в 40-х годах, дала согласие выйти замуж за его соперника – К.Д. Кавелина.

Характер глубокого увлечения Антониной Федоровной Корш поэтом выражен в цикле стихотворений, в которых свою лирическую героиню Григорьев называл Лавинией – именем героини одноименной повести Жорж Санд – писательницы, которую он высоко ценил и почитал.

В этих произведениях элемент рефлексии является преобладающим. Так, в стихотворении «К Лавинии», написанном в декабре 1843 г., Аполлон Григорьев продолжил развитие рефлективного мотива:

 
Но доколе страданьем и страстью
Мы объяты безумно равно
И доколе не верим мы счастью.
Нам понятно проклятье одно.
И, проклятия право святое
Сохраняя средь гордой борьбы,
Мы у неба не просим покоя
И не ждем ничего от судьбы.
 

Среди многих жанров, которыми пользовался А. Григорьев (жанр посланий и альбомной лирики; жанр медитативных стихотворений, молитвы, сонетов, элегий и т. д.), к наибольшим поэтическим достижениям он пришел в жанре любовной лирики. К вершинам поэтического творчества А. Григорьева могут быть отнесены цикл стихотворений «Борьба» (1853–1857) из 18 стихотворений и цикл «Титании» из семи стихотворений. В этих произведениях отражена трагическая любовь поэта к Леониде Яковлевне Визард. К романтической интенсивности чувств в этих стихах примешиваются не только рефлективные размышления о переживаниях и сомнениях поэта, но и выражаются потрясающие, необузданные и мучительные страсти.

 
Я измучен, истерзан тоскою…
Но тебе, ангел мой, не скажу
Никогда, никогда отчего я,
Как помешанный, днями брожу…
…………..
Есть минуты мучений и злобы,
Ночи стонов безумных таких,
Что бог знает, не сделал чего бы,
Лишь упасть бы у ног у твоих.
 

Именно в этот цикл вошли два самых знаменитых стихотворения А.А. Григорьева, ставшие популярными романсами, исполняемыми до сих пор: «О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная» и гениальная «Цыганская венгерка».

Как подчеркивали отечественные литературоведы, «страдание для Григорьева – чрезвычайно сложное и емкое понятие»[167]167
  Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев. М., 2000. С. 58.


[Закрыть]. Помимо того, что чувство «страдания» – это чувство боли и нравственное муки, это было еще и возвышенное чувство, сопряженное с искренним участием ко всему духовному. Страдание – это, скорее, положительное, нежели отрицательное свойство нравственного состояния души человека, мечтавшего о высоких этических переживаниях в противовес безразличию и холодному эгоистическому бесстрастию. Это вулканическая жизнь духа, противопоставленная пассивно-инертному, апатическому существованию.

Именно об этом писал А. Григорьев в своих автобиографических воспоминаниях «Мои литературные и нравственные скитальчества», посвященных М.М. Достоевскому. «…Сидишь весь углубленный в чтение того или другого из безумных искателей… сидишь, и голова пылает, а сердце бьется от вторгающихся в раскрытое окно с ванильно-наркотическим воздухом призывов весны и жизни… а от тех громадных миров, связанных целостью, которые органическая мысль, или тяжело, мучительно роешься в возникших сомнениях, способных разбить все здание старых душевных и нравственных верований… и физически болеешь, худеешь, желтеешь от этого процесса… О! эти муки и боли души – как они были отравительно сладки! О! эти бессонные ночи, в которые с рыданием падалось на колено с жаждою молиться и мгновенным же анализом подрывалась способность к молитве, – ночи умственных беснований вплоть до рассвета и звона заутрень – о, как они высоко подымали душевный строй!»[168]168
  Григорьев Аполлон. Одиссея последнего романтика. М., 1988. С. 400—
  401.


[Закрыть]

Григорьева одолевала, как он сам говорил, «эта раздражительная способность жить высшими интересами». Человек увлекающийся, необузданный, с неровным и мятежным нравом, он как личность привлекал внимание писателей-современников самобытностью и темпераментом. Л.Н. Толстой своего Федю Протасова в «Живом трупе» наделил чертами характера Аполлона Григорьева. Его психологический облик и «романтический безудерж» Ф.М. Достоевский запечатлел в образе Мити Карамазова в романе «Братья Карамазовы» Свою книгу об Аполлоне Александровиче Григорьеве Б.Ф. Егоров закончил словами: «…живой при любых несчастьях, страстный, говорливый, романтически возвышенный… Духовное светило русской культуры, классик русской словесности». Верным тому доказательством служит то, что и в наши дни, спустя полтора века со времени появления романсов и песен А. Григорьева, народ их помнит и любит.