Текст книги "Русское слово в лирике XIX века (1840-1900): учебное пособие"

Автор книги: Людмила Граудина

ДЕНЬ И НОЧЬ

 
На мир таинственный духов.
Над этой бездной безымянной,
Покров наброшен златотканный
Высокой волею богов.
День – сей блистательный покров —
День, земнородных оживленье,
Души болящей исцеленье,
Друг человеков и богов!
Но меркнет день – настала ночь;
Пришла – и с мира рокового
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь…
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами —
Вот отчего нам ночь страшна!
 

Поэты и критики Серебряного века отмечали склонность Тютчева к поэтике символов и считали его одним из родоначальников русского символизма. Критик Аким Волынский писал: «Тютчев – поэт ночных откровений, поэт небесных и душевных бездн. Он как бы шепчется с тенями ночи, ловит их смутную жизнь и передает их… в тихих трепетных словах. Иногда эти слова производят неожиданное впечатление в русской речи. Откуда они? Их не было в языке Пушкина. <…> Пушкин превращает хаос в конкретность, мистику мира в эмпиризм мира, а Тютчев, наоборот, все эти конкретности, все эти эмпиризмы превращает в хаос, в мистику… Вот почему язык Тютчева, в отличие от пушкинского языка, так богат составными словами, новыми эпитетами, которые дают уже не яркие краски, а зыбкие линии и мутные оттенки»[144]144
  Цит. по: Восемьдесят звезд из галактики Тютчева. М., 2003. С. 290.


[Закрыть]. Замечание верное. В многообразном составе тютчевских эпитетов особенно обращают на себя внимание сложные прилагательные, передающие авторское настроение и субъективное восприятие поэта: златокрылые мечты, светоносные серафимы, отверсто-пламенное око, гордо-милые уста, животрепетное сиянье, дни кроваво-роковые, дар неугасимо-пламенного слова, сладкогласные песни, демоны глухонемые и мн. др.

Иногда эпитеты этого круга поражают воображение оксюморонным сочетанием, когда поэт соединяет внешне контрастные понятия, такие, например, как черно-пламенное солнце, или вершины ледяные… огненно-живые. Однако контекст строился поэтом особым образом так, что эти странные, казалось бы, эпитеты вписывались в стихи органично и с чувством меры.

Трудно не согласиться с наблюдением Л. Озерова, который рассуждая о явлении эпитета в произведениях Тютчева, писал: «Годами всматривался я в эпитеты Тютчева. Восхищаясь их точностью и глубиной, я заметил, что в пределах одного стихотворения они складываются в некую систему, как камешки в мозаику. Поэт следит за общей согласованностью эпитетов. В стихотворении «Осенней позднею порою» эпитеты сами по себе складываются в картину, которая может быть воспринята даже в отдалении от общего текста: «осенней позднею (порой)… царскосельский (сад)… тихой (полумглою)… белокрылые (виденья)… на тусклом (озера стекле)… и на порфирные (ступени)… сумрачные (тени)… октябрьских ранних (вечеров)… из (тьмы) ночной… как (отблеск) славного (былого)… (купол) золотой…». Образ здесь как бы мерцает, брезжит, скользит, помогая приблизиться к смыслу. Эпитеты здесь – блики вечернего света, озаряющие весь пейзаж»[145]145
  Озеров Л. Ода эпитету // Вопросы литературы. № 4. 1972. С. 146. Напомним текст стихотворения, о котором писал Л. Озеров:
Осенней позднею пороюЛюблю я царскосельский сад,Когда он тихой полумглоюКак бы дремотою объят,И белокрылые виденья,На тусклом озера стекле,В какой-то неге онеменьяКоснеют в этой полумгле…И на порфирные ступениЕкатерининских дворцовЛожатся сумрачные тениОктябрьских ранних вечеров —И сад темнеет, как дубрава,И при звездах из тьмы ночной,Как отблеск славного былого,Выходит купол золотой…  Стихотворение написано 22 октября 1858 г. Л.Н. Толстой отметил это стихотворение буквой «К!» (Красота).


[Закрыть].

В.Я. Брюсов заметил одну особенность в употреблении эпитетов Пушкиным и Тютчевым: «Пушкин умел употреблять эпитеты по их существу. Тютчев стремился их определять по впечатлению, какое они производят в данный миг. Именно этот прием, который теперь назвали бы «импрессионистическим», и придает стихам Тютчева их своеобразное очарование, их магичность»[146]146
  Брюсов В.Я. Ф.И. Тютчев. Смысл его творчества // Ф.И. Тютчев. Стихотворения. М., 2003. С. 477.


[Закрыть].

Своеобразие «мерцания и скольжения» смысловой стороны художественного слова в произведениях Тютчева отмечал писатель и критик Ю.И. Тынянов[147]147
  См.: Тынянов Ю.Н. Проблемы стихотворного языка. М., 1924.


[Закрыть]. Способность возбуждать у слова дополнительные, как писал критик, «колеблющиеся» признаки, присоединяющиеся к основному значению слова – одна из наиболее характерных черт поэтики Ф.И. Тютчева. Он пользовался всем арсеналом специальных изобразительных средств, чтобы раскрыть поэтические возможности слова и таким образом создать особое настроение.

В лирике зрелого Тютчева, произведениях 50—60-х годов, обращает на себя внимание простота и лаконичность стиля; точность, красота слова, глубина чувства, умение высказать в запоминающейся стихотворной форме мудрые, тонкие и поразительно четкие мысли. В этом отношении наиболее глубокой и достоверной представляется оценка другого нашего великолепного лирика – А.А. Фета: «Все живое состоит из противоположностей. Момент их гармонического соединения неуловим, и лиризм, этот цвет и вершина жизни, по своей сущности навсегда останется тайной. Лирическая деятельность тоже требует крайне противоположных качеств, как например безумной слепой отваги и величайшей осторожности (тончайшего чувства меры)… Как ни громадна лирическая смелость, – скажу более, – дерзновенная отвага г. Тютчева – не менее сильно в нем и чувство меры. До какой бы степени не поразили нас сразу смелый неожиданный эпитет или бойкая метафора нашего поэта, не верьте первому впечатлению и знайте наперед, что это яркие краски живых цветов; они блестящи, но никогда между собой не враждуют. Присмотритесь поближе к поразившей вас метафоре, она в глазах ваших начнет таять и сливаться с окружающей картиной, придавая ей новую прелесть… Дайте нам прежде всего в поэте его зоркость в отношении к красоте… Чем эта зоркость отрешеннее, объективнее (сильнее), даже при самой своей субъективности, тем сильнее поэт и тем вековечнее его создания»[148]148
  Фет А.А. О стихотворениях Ф. Тютчева // Ф.И. Тютчев. Стихотворения. М., 2003. С, 403–404, 394.


[Закрыть].

Создавая свой «самобытный, светящий мир» (по словам Фета), Тютчев пользовался самым широким и разнообразным репертуаром стилистических приемов, которые настолько естественно сливаются с высказанными мыслями поэта, что читатели, не задумывающиеся об аппарате поэтических средств, могут этих средств и не замечать. Остановимся на самых выразительных приемах, характерных для лирики Тютчева. Они относятся к семантическому и композиционно-синтаксическому плану его произведений.

Семантическому плану соответствует образная система произведения. В этой области Тютчев использовал весь спектр тропеических средств: метафору, олицетворение, аллегорию, метонимические и контрастивные переносы.

Самым универсальным способом семантического создания образной основы стихотворения для Тютчева служили приемы сравнения и метафоры.

В составе метафор Тютчева важно различать общепоэтические традиционные метафоры, характерные для словаря стихотворных произведений XIX в., с одной стороны, и собственные, индивидуальные метафоры, с другой. Так, к общепоэтической метафоре может быть отнесен образ заката, вечерней зари как символ старости, последних чувств конечного периода человеческой жизни. Так, например, этот образ раскрыт и наполнен художественным содержанием в уже цитированном выше стихотворении «Последняя любовь»:

 
О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней…
Сияй, сияй прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!
……….
 

К такому же традиционному метафорическому образу, распространившемуся и закрепившемуся в литературном языке в качестве переносного значения, относится словосочетание путеводная звезда в применении к известному, знаменитому человеку. Тютчев использовал этот образ в стихотворении «На юбилей Н.К. Карамзина»:

 
Великий день Карамзина
Мы, поминая братской тризной,
Что скажем здесь перед отчизной,
На что б откликнулась она?
………….
Мы скажем: будь нам путеводной,
Будь вдохновительной звездой —
Свети в наш сумрак роковой,
Дух целомудренно-свободный…
 

Индивидуальные метафоры Тютчев создает, используя прием переноса словесных рядов из одного семантического комплекса[149]149
  См.: Григорьева АД. Слово в поэзии Тютчева. М., 1980. С. 19. Здесь дано следующее определение семантического комплекса: «Под семантическим комплексом понимается сочетание слов, при посредстве которых в данном языковом коллективе сообщается все, что зафиксировано сознанием данного коллектива о реалии, обозначенной именем существительным».


[Закрыть] в другой. Так, образ природы навевает душе Тютчева слова и образы, присущие миру человека, реалиям человеческой жизни и человеческим представлениям о ней. Неодушевленное становится одушевленным. Особенно рельефно этот прием проявляется в стихотворении «Осенний вечер»:

 
Есть в светлости осенних вечеров
Умильная, таинственная прелесть'.
Зловещий блеск и пестрота дерев.
Багряных листьев томный, легкий шелест
………..
Ущерб, изнеможенье — и на всем
Та кроткая улыбка увяданья,
Что в существе разумном мы зовем
Божественной стыдливостью страданья.
 

В центре метафорического образа – кроткая улыбка– осеннего увяданья. Поэт подготовил появление этой метафоры субъективным восприятием всего, что характеризует осенний вечер (зловещий блеск, томный шелест, изнеможенье) и заключил стихотворение двумя аккордными строками. О них А.А. Фет написал: «Два заключительных стиха являются как будто в виде сравнения, но это вовсе не сравнение». Характеризуя особенности таланта Тютчева, Фет подчеркнул: «Поэтическая сила, т. е. зоркость г. Тютчева – изумительна. Он не только видит предмет с самобытной точки зрения, – он видит его тончайшие фибры и оттенки».

У Тютчева встречаются также индивидуальные метафоры, основанные на другом переносе: когда состояние человека – существа одушевленного характеризуется с помощью художественного образа, присущего неодушевленному миру.

 
Есть и в моем страдальческом застое
Часы и дни ужаснее других…
Их тяжкий гнет, их бремя роковое
Не выскажет, не выдержит мой стих.
…………
И я один, с моей тупой тоскою,
Хочу сознать себя и не могу —
Разбитый челн, заброшенный волною,
На безымянном диком берегу.
 

Ф.И. Тютчев успешно использовал и другие многочисленные тропы в своем творчестве. Так, о радуге поэт писал, применив прием олицетворения, приписывая ей свойства одушевленного существа:

 
Как неожиданно и ярко
На влажной неба синеве
Воздушная воздвиглась арка
В своем минутном торжестве!
Один конец в леса вонзила,
Другим за облака ушла —
Она полнеба обхватила
И в высоте изнемогла.
О, в этом радужном виденье
 Какая нега для очей!
………..
 

Нередки и метонимические переносы, из которых наиболее употребительна синекдоха:

 
Флага веют на Босфоре,
Пушки празднично гремят,
Небо ясно, блещет море,
И ликует Цареград.
 

Стихотворная речь складывается не только на основе семантических начал языка. Законченные очертания художественного стиля в стихотворении приобретаются, в числе других средств, и с помощью веками разработанных приемов изобразительного, экспрессивного синтаксиса. В. Брюсов писал о стиле Тютчева: «У Тютчева совершенно свои приемы творчества и приемы стиха, которые в его время… стояли вполне особняком». Из богатейшего репертуара композиционно-синтаксических изобразительных средств Ф.И. Тютчев отбирал лишь те, которые давали возможность воплотить его мысли в нужных ритмах и размерах и соответствовали его эстетическим взглядам. Художественная мысль поэта осуществлялась в конкретных языковых формах, помогавших ему найти гармонию стиха в продуманной упорядоченности образов и стилистических красок. В этом отношении показательно его короткое стихотворение «Слезы людские, о слезы людские…»:

 
Слезы людские, о слезы людские
Льетесь вы ранней и поздней порой…
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, —
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной.
 

И.С. Аксаков вспоминал: «…Однажды в осенний дождливый вечер, возвратись домой на извозчичьих дрожках, почти весь промокший, он сказал встретившей его дочери: ‘Tai fait quelques rimes”[150]150
  Я сочинил несколько стихов (фр.).


[Закрыть] и, пока его раздевали, продиктовал ей… прелестное стихотворение… Здесь почти нагляден для нас тот истинно поэтический процесс, которым внешнее ощущение капель частого осеннего дождя, лившего на поэта, пройдя сквозь его душу, претворяется в ощущение слез и облекается в звуки, которые, сколько словами, столько же самою музыкальностью своею, воспроизводят в нас впечатление дождливой осени, и образ плачущего людского горя… (подч. мной. Л.Г.). И все это в шести строчках!»[151]151
  Аксаков И.С. Из «Биографии Федора Ивановича Тютчева» // Ф.И. Тютчев. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988. С. 384–385.


[Закрыть]

Музыкальность этого стихотворения достигалась не только тем, что поэт использовал размер трехкратного дактиля, здесь внешне будто бы воспроизводившего ритм мелодичного грустного вальса. В самом звучании слов были созданы нежные звуковые впечатления – использован прием аллитерации – нагнетения смягченных плавных согласных, многократно повторенных: сл'е, лю, л'ье, сл'и… Звуковые повторы дополнены лексическим: слезы людские, о слезы людские и четырежды повторенным глаголом льетесь. Этот прием также усилил особое поэтическое настроение и нарисованную поэтом осеннюю печальную картину. Воздействие на эстетическое чувство достигалось еще одним приемом – введением в третьей и четвертой строках ритмического равночлена и внутренней рифмы: льетесь безвестные, льетесь незримые и неистощимые, неисчислимые…

В качестве заключительного аккорда этого небольшого лирического стихотворения поэт использовал проникновенное сравнение: слезы льются, как льются струи дождевые… Рассуждая об этом стихотворении, И.С. Аксаков подчеркивал органическую черту Тютчева: «Он, так сказать, мыслил образами… Поэзия была тою психическою средою, сквозь которою преломлялись сами собой лучи его мысли и проникали на свет божий уже в виде поэтического представления. У него не то что мыслящая поэзия, – а поэтическая мысль; не чувство рассуждающее, мыслящее, – а мысль чувствующая и живая. От этого внешняя художественная форма не является у него надетою на мысль, как перчатка на руку, а срослась с нею, как покров кожи с телом, сотворена вместе и одновременно, одним процессом: это сама плоть мысли»[152]152
  Аксаков И.С. Из биографии Федора Ивановича Тютчева. // Ф.И. Тютчев. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988. С. 386–387.


[Закрыть].

В создаваемом поэтическом экспрессивном синтаксисе Ф.И. Тютчев особенно широко использовал самые разнообразные стилистические фигуры.

1. В-первых, это суггестивные фигуры, основу которых составляет соразмерность звуковых элементов слова (аллитерация, ассонанс) или смысловых и ритмичных повторов (слов, групп слов), или даже просто элементов слов (в паронимических созвучиях). Из числа суггестивных фигур Тютчев предпочитал лексические повторы (слова или группы слов, усилительные частицы), придававшие стиху особую эмоциональную тональность.

Глубокое чувство и тяжелое душевное переживание поэт выразил с помощью повтора развернутого обращения-вопроса в стихотворении, написанном в канун первой годовщины смерти Е.А. Денисьевой.

НАКАНУНЕ ГОДОВЩИНЫ 4 АВГУСТА 1864

 
Вот бреду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня…
Тяжело мне, замирают ноги…
Друг мой милый, видишь ли меня?
 
 
Все темней, темнее над землею —
Улетел последний отблеск дня…
Вот тот мир, где жили мы с тобою,
Ангел мой, ты видишь ли меня?
 
 
Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня…
Ангел мой, где б души не витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?
 

Два других повтора (темней, темнее и завтра, завтра-) тоже выполняют в тексте стилистическую функцию, подготавливая появление главной доминанты – повторяющегося обращения к любимой женщине.

Так, в функции постепенного возрастания эмоциональной содержательности сказанного Тютчев предпочитал прежде всего возрастающую градацию, в которой слова располагались по принципу нагнетания семантико-стилистической значимости компонентов:

 
Перед любовию твоею
Мне больно вспомнить о себе —
Стою, молчу, благоговею
И поклоняюся тебе…
 

Или:

 
Любовь, любовь – гласит преданье —
Союз души с душой родной —
Их съединенье, сочетанье,
И роковое их слиянье,
И …поединокроковой…
 

и осмыслить явление, состоящее в единстве противоположностей. Можно привести в качестве примера два стихотворения Тютчева, прямо противоположных по настроению.

ДВА ГОЛОСА

 
Мужайтесь, о друга, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!
Над нами светила молчат в вышине,
Под вами могилы — молчат и оне.
 
 
Пусть в горном Олимпе блаженствуют боги:
Бессмертье их чуждо труда и тревоги;
Тревога и труд лишь для смертных сердец…
Для них нет победы, для них есть конец.
 

А. Блок выделял это стихотворение и 3 декабря 1911 г. записал в своем дневнике: «В стихотворении Тютчева – эллинское, дохристово чувство Рока, трагическое». Второй пример представляет собой перевод песни Клары из драмы Гёте «Эгмонт»:

 
Радость и горе в живом упоенье,
Думы и сердце в вечном волненье,
В небе ликуя, томясь на земли,
Страстно ликующей,
Страстно тоскующей,
Жизни блаженство в одной лишь любви…
 

В обоих примерах Тютчев использует одну и ту же модель антитезы, создавая контрастные образы, что позволяет драматургически свободно и выразительно осуществить совершенно разные замыслы. В первом случае поэт пишет о безнадежности и обреченности борьбы, во втором – о счастье любви.

Противоположное в жизни Тютчева захватывало всегда: два голоса, два мира, две судьбы, две жизни… Тютчев это чувствовал как никто и смог выразить, как писал критик Б. Романов, «собственным неповторимо-значительным голосом»:

 
Где прежде мрачна ночь была.
Там светозарно дня явленье…
 

Русский философ и поэт B.C. Соловьев писал по этому поводу: «Наш поэт одинаково чуток к обеим сторонам действительности; он никогда не забывает, что весь этот светлый, дневной облик живой природы, который он так умеет чувствовать и изображать, есть пока лишь «златотканный покров», расцвеченная и позолоченная вершина, а не основа мироздания… «День» и «ночь», конечно, только видимые символы двух сторон вселенной…»[153]153
  Соловьев B.C. Ф.И. Тютчев // Ф.И. Тютчев. Стихотворения. Раздел «Русские писатели о Тютчеве». М., 2003. С. 422.


[Закрыть]. И дальше: «Главное проявление душевной жизни человека, открывающее ее смысл, есть любовь, и тут опять наш поэт сильнее и яснее других отмечает ту самую демоническую и хаотическую основу, к которой он был чуток в явлениях внешней природы. Этому вовсе не противоречит прозрачный, одухотворенный характер тютчевской поэзии»[154]154
  Там же. С, 425–426.


[Закрыть].

Пантеистическое отношение к природе и ко всему сущему Тютчев закрепил в известном афоризме, выраженном в форме хиазма: «Все во мне, и я во всем!»[155]155
  См. известное стихотворение:
Тени сизые смесились,Цвет поблекнул, звук уснул —Жизнь, движенье разрешилисьВ сумрак зыбкий, в дальний гул…Мотылька полет незримыйСлышен в воздухе ночном…Час тоски невыразимой!Все во мне, и я во всем!]

[Закрыть]. Симметричное (обратное, зеркальное) расположение двух членов одинаковой синтаксической формы в хиазме привлекало поэта своей лаконичной, остроумной экспрессией, и в стихотворном послании к дочери Анне в день ее рождения 21 апреля 1872 г. Тютчев написал:

 
Мир и согласье между нас
Сказалось с первого же дня, —
Поздравим же, перекрестясь,
Тебя со мной, с тобой меня.
 

День именин самого поэта приходился тоже на 21 апреля, так что последняя строка объяснялась совпадением дат.

3. Опорой экспрессивно-стилистических вариантов синтаксического строения стихотворных произведений Тютчева были фигуры «предложений» (как называл их Ломоносов), т. е. фигуры высказываний, соответствующих более крупным единицам текста, чем слово или словосочетание. Из них самой употребительной в творчестве Тютчева была фигура риторического восклицания:

 
То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,
Увлечена, в душе уязвлена,
Я стражду, не живу… Им, им одним живу я —
Но эта жизнь!.. О, как горька она!
 

Или:

 
Я очи знал, – о, эти очи!
Как я любил их, – знает Бог!
От их волшебной, страстной ночи
Я душу оторвать не мог.
 

Или:

 
О Время! Вечности подвижное зерцало! —
Все рушится, падет под дланию твоей!..
Сокрыт предел твой и начало
От слабых смертного очей!..
 

В последнем примере риторическое восклицание сопряжено с риторическим обращением, в котором поэту было важно не просто назвать явление, предмет или лицо, к которому обращена речь, – нужно было привлечь к нему особое внимание, обозначить его как основную тему строфы:

 
Как хорошо ты, о море ночное, —
Здесь лучезарно, там сизо-темно…
В лунном сиянии, словно живое,
Ходит, и дышит, и блещет оно…
 

Или:

 
О, вещая душа моя!
О, сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
 

Или:

 
О, нашей мысли обольщенье,
Ты, человеческое Я,
Не таково ль твое значенье.
Не такова ль судьба твоя?
 

В этом последнем примере две изобразительных фигуры – риторическое обращение и риторический вопрос. Эмоциональное утверждение, отрицание или даже сомнение, выраженное в форме риторического вопроса, позволяет поэту экспрессивно выстроить текст стихотворения.

Намного реже, чем фигуры риторического восклицания, обращения или вопроса, Тютчев использовал фигуру риторического определения, с помощью которой создавал описание какого-либо лица, предмета или явления путем перечисления свойств, действий, обстоятельств или состояний. Так, в стихотворении, посвященном князю А. М. Горчакову, поэт перечислил его государственные заслуги и дал оценку его делам в форме развернутого риторического определения:

 
Да, вы сдержали ваше слово:
Не двинув пушки, ни рубля,
В свои права вступает снова
Родная русская земля[156]156
  Князь А.М. Горчаков, будучи государственным канцлером, в 1870 г. добился расторжения 14 статьи Парижского мирного договора 1856 г., ограничивавшей права России на Черном море.


[Закрыть].
……………
Счастлив в наш век, кому победа
Далась не кровью, а умом,
Счастлив, кто точку Архимеда
Умел сыскать в себе самом, —
 
 
Кто, полный бодрого терпенья,
Расчет с отвагой совмещал —
То сдерживал свои стремленья,
То своевременно дерзал,
Но кончено ль противоборство?
 

Более сжата, но не менее выразительна фигура заклинания, с помощью которой выражается мольба, настойчивое желание или просьба. Начинается чаще всего частицей да с усилительным значением, подчеркивающей призыв и пожелание:

 
Склони, певец, склони главу свою —
Да ветвию от древа Аполлона
Его питомца я увью!..
 

Здесь роль идет о поэте-переводчике С.Е. Раиче, учителе Ф.И. Тютчева, который закончил работу над переводом «Георгии» Вергилия и показал свой труд только Федору Ивановичу.

Изобразительные фигуры как никакие другие давали возможность поэту создать эмоциональный синтаксический фон и выразить всю полноту разнообразных чувств – восторга, восхищения, сомнения, удивления, любви, сострадания, сочувствия и т. д. – словом, всю экспрессивную сторону аффективно-волевых реакций поэта в различных ситуациях.

Наивысшей степени выразительности и ювелирной тонкости стиля Ф.И. Тютчев достиг в создании афоризма – одной из особых фигур этого ряда. Лаконичные афористические изречения Тютчева сочетали в себе изящество выражения, художественную образность и глубокую мысль. Они прочно вошли в литературный язык и до сих пор обогащают духовный мир наших современников. К уже процитированным выше афоризмам «Умом Россию не понять…»; «Не то, что мните вы, природа…»; «Нам не дано предугадать…» можно добавить и другие:

День пережит, и слава богу (из стихотворения «Не рассуждай, не хлопочи!..»);

 
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир.
 

(из стихотворения «Цицерон»)

Наконец, особенно впечатляющим является четверостишие 1856 г.:

 
Все, что сберечь мне удалось
Надежды, веры и любви.
В одну молитву все слилось:
Переживи, переживи!
 

Польский писатель Ежи Лец остроумно высказался об афоризме как форме творчества: «Будь краток, иначе времена успеют измениться, пока ты на середине фразы». Острые и мудрые изречения Тютчева оказались неподвластны времени, недаром В.А. Жуковский называл поэта «светилом ума и воображения».

Необходимо отметить еще одну черту поэтического стиля Тютчева. Для его многих и лучших его стихотворений было характерно соединение, художественное «смешение» фигур, тропов и сравнений, в особенности в тех случаях, когда поэту надо было придать тексту большую экспрессивную силу, утонченность мысли, возбудить у читателя рой ассоциаций. Типично для идиостиля Тютчева обращение к совокупному использованию многоцветного спектра изобразительных средств в одном и том же стихотворении. Вот пример лишь одного стихотворения:

 
Я очи знал, – о, эти очи! Риторическое восклицание
Как я любил их, – знает Бог!
От их волшебной, страстной ночи Метафора
Я душу оторвать не мог.
 
 
В непостижимом этом взоре. Метафора
Жизнь обнажающем до дна, Метафора
Такое слышалося горе,
Такая страсти глубина! Повтор
 
 
Дышал он грустный, углубленный Олицетворение
В тени ресниц ее густой,
Как наслажденье, утомленный Сравнение и антитеза
И, как страданье, роковой.
 
 
И в эти чудные мгновенья
Ни разу мне не довелось
С ним повстречаться без волненья
И любоваться им без слез.
 

Изобразительные приемы, применявшиеся Тютчевым, никогда не кажутся неестественными, натянутыми или тем более ходульными и шаблонными. Его стихи, писал Тургенев, «как огненная точка» вспыхивали «под влиянием глубокого чувства или сильного впечатления». Именно поэтому Тютчев интересен не только изучающим историю русской поэзии XIX в., но и современным читателям. Об этом писал поэт Евгений Винокуров: «Да, мир Тютчева не замкнут, он весь динамика, весь становление, весь в поступательном движении.

Этим и близок Тютчев мне, человеку XX века, века неслыханных открытий, научных дерзаний, века покорения космоса. Он дорог тем, что вселяет ощущение беспредельности мира, его величия, его тайны. С одной стороны, сам умевший трепетать перед бескрайним звездным небом, он умеет и читателя заставить трепетать; с другой стороны, он, проникающий в глубь человека, заставляет читателя прислушаться к голосу внутри себя… “Космическим чувством” Тютчев был наделен как никто другой»[157]157
  Винокуров Е. Федор Иванович Тютчев // Силуэты. М., 1986. С. 209.


[Закрыть].

Чувства и мысли, которые оставляет творчество поэта в душе каждого из нас, неподражаемо и одухотворенно выразил в стихотворении «Тютчев» поэт Андрей Ливен:

 
…………..
Кто дал тебе, ваятель мудрый,
Чеканный стих и вещий слог!..
Над бездной ты сумел склониться
И пристально взглянул туда.
Где древний хаос шевелится,
Где тают в вечности года…
В подземный гул проник ты тайный,
Невнятный для простых сердец
Единственный, необычайный
И не разгаданный певец…