Текст книги "Григорий Андреевич Лишин - композитор, поэт, переводчик"

Автор книги: Любовь Золотницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Когда она здесь пред тобой,

Оставя мир, промчится мимо,

Как ясный призрак херувима^[68].

Однако при всех достоинствах дать однозначную оценку оперным переводам Лишина трудно. Как и все в его творчестве, они неровны, хорошие идеи соседствуют с неудачными каламбурами, плохими рифмами, иногда откровенной балаганщиной. Так, сознательно или незаметно для себя (в силу «излишней» литературной эрудиции), он вводил в некоторые тексты хрестоматийно известные цитаты. Например, в хоре из «Риенци» Вагнера (кроме Лишина, это либретто никем не переводилось), сохранившем пафос, витиеватость и торжественную тяжеловесность оригинала, неожиданным диссонансом выглядит явно спародированное «Ложится в поле мрак ночной» из «Руслана и Людмилы» Пушкина – Глинки:

Проснись, о мирном сне забудь

И вести радостной внемли:

Вступает Рим на славы путь,

Которым свято предки шли,

Бежит пред солнцем мрак ночной

Лучом палящим он гоним;

Позор свой сбросив вековой,

Зарей свободы блещет Рим^[69].

А в уста одного из персонажей «Жана де Нивеля» Делиба (действие относится к эпохе правления Людовика XI и Филиппа Доброго) вложены ни больше, ни меньше как бессмертные грибоедовские строки:

...Я их увижу под венцом...

Что за комиссия – Создатель! -

Быть взрослой дочери отцом!..

На вопрос собеседника о том, откуда взято столь яркое изречение, первый персонаж отвечает: «Это выражение одного скифского мудреца»!^[70]

Что касается романсовых текстов, Лишина особенно привлекал Шуман: им осуществлены переводы циклов «Любовь поэта» (слова Г. Гейне), «Круг песен» (Й. Эйхендорф)^[71], «Любовь и жизнь женщины» (А. Шамиссо)^[72], отдельных песен. За Шуманом по количеству переводов следует Лист – «Лорелея», «В счастье и в горе», фрагменты «Легенды о Св. Елизавете»^[73]. В романсовых переводах Лишин выступает как поэт-лирик, пишущий гладко, красиво, элегично (часты определения «жгучий», «чаруя», «томит»). Собственно литературных недостатков в текстах практически нет, но в соотношении с музыкальным оригиналом иногда бросаются в глаза некоторые несообразности. Так, в переводах шумановских романсов из-за выбранного Лишиным принципа «на каждую ноту – новый слог» задуманные композитором legato и распевность превратились в речитативы. Кроме того, жертвуя точностью перевода ради требований метра и рифмы, Лишин кое-где не учитывает структуры мелодии. Например, в песне «Сумерки» (из «Круга песен») он отказался от дословного перевода фразы «Was will dieses Grau'n bedeuten?» («что означает этот ужас»), продолжая предыдущее описание природы – в результате на вопросительную музыкальную интонацию ложатся не соответствующие ей по характеру слова «дышит тайной все кручиной». Впрочем, подобные оплошности встречаются даже в значительно более поздних переводах В.П. Коломийцова, а учитывая обилие корявых и безграмотных подстрочников, выполняемых современниками Лишина, его тексты выглядят в высшей степени благополучно.

Дом, в котором родился Г. А. Лишин

Дарственная надпись на фотографии, подаренной В. В. Ястребову (из фондов архива РИИИ).

Фото использовано в оформлении обложки

Открытие памятника М. И. Глинке в Смоленске 20 мая 1885 г.

Памятник М. И. Глинке в Смоленске. Современное фото

Стихотворения

Его литературный дар проявился едва ли не ранее музыкального. С юных лет в письмах и деловых записках Лишин изъяснялся стихотворно. Окружающих поражало его умение экспромтом выдавать остроумные пародии и эпиграммы среди обычной бытовой болтовни. Например, как-то в поезде, в компании с юристом А. Ф. Кони и упоминавшимся Н. Ф. Соловьевым на вопрос о том, как ему спалось, Лишин продекламировал:

Мне снилось все в мажорном тоне:

Сиянье звезд на небосклоне...

Несут меня с голубкой кони

Сквозь ширь полей и мрак лесов.

И я, склонясь у ней на лоне,

Внимаю трелям соловьев.

Проснулся я... в минорном тоне

Увы, не с нею, а в вагоне...

Но правда есть средь вещих снов:

Гляжу – со мною рядом Кони,

А визави – Н. Соловьев^[74].

А поэту П.И. Вейнбергу, пригласившему его принять участие в своем авторском концерте, Лишин сходу ответил:

Напрасно друг, Исаич Павел,

Ты мнишь, что я тебя оставил,

И леший сам меня возьми,

Коль не явлюся я к восьми.

А потому твой страх излишен

Сбор береги.

Григорий Лишин.^[75]

Есть у него экспромты, посвященные знаменитым певцам Николаю Фигнеру, Дезире Арто, Марии Дюран, итальянскому трагику Эрнесто Росси (на французском языке).

При жизни Лишина под псевдонимом Нивлянский (от села Нивное, где находилось его родовое имение^[76]) была опубликована лишь небольшая часть его стихов в журналах «Звезда», «Гражданин», «Музыкальный свет». Спустя несколько лет после его смерти стараниями одного из старших братьев был издан сборник^[77]; однако в бумагах частных лиц встречается много стихов, очевидно, не найденных родными и потому не вошедших в него. Стиль Лишина – гладкий, практически без литературных погрешностей; излюбленный метр – пятистопный ямб (по мнению литературоведов, особенно характерный для русского стихосложения). Благодаря несомненной мелодичности, многие его стихотворения быстро превратились в романсы и в этом виде завоевали большую популярность. Так случилось и с одним из самых известных – «О, если б мог выразить в звуке». Оно представляет собой вольный перевод из Гейне и посвящено Соловьеву. Опубликованное в 1875 г., оно уже спустя год с небольшим стало основой прекрасного романса Л. Д. Малашкина:

О если б мог выразить в звуке

Всю силу страданий моих,

В душе твоей стихли бы муки

И ропот сомненья затих.

И я б отдохнул, дорогая,

Страдание высказав все,

Заветному звуку внимая,

Разбилось бы сердце твое!^[78]

Другой несомненной удачей Лишина явилось большое стихотворение, прочитанное 20 мая 1885 г. в Смоленске, в день открытия памятника М.И. Глинке. В начальных строках, обращаясь к сестре композитора, Л.И. Шестаковой, он заявляет о желании внести и свою лепту в общий праздник:

Поток несет в течении своем

И мощный дуб, и бедные былинки...

Так в том венке, что Русь сплетает Глинке,

Мой скромный стих пусть служит лепестком.

Далее перед слушателями проходит череда глинкинских персонажей:

Сусанин, приведший гостей на праздник -

Живет мой дух, жива покуда Русь!

Придут войны тяжелые годины

Мои слова: «Я страха не страшусь»

Все повторят, как человек единый

Веду опять... «Кого? куда?» Гостей

К тому на пир, кого вся Русь почтила.

Награду Бог нашел для Михаила:

Он будет днесь в кругу своих детей;

Наина, раскаявшаяся в злодеяниях и за это обретшая былую красоту и молодость -

«Виновна я пред высшим существом,

Но в этот день всей Руси ликованья

Сонм светлых сил молился и Творцом

Мне прощены все козни волхвованья.

Клянусь добру служить от этих пор!»

Взглянул – и прочь не мог отвесть я взор:

Она красой чудесною блистала -

Спасенья весть вновь младость даровала.

Стихотворения «О, если б мог выразить в звуке...» и «Звуки песни вдали замирали...». Литографированная рукопись. (Из фондов РНБ)

Все завершается остроумным попурри из хорошо узнаваемых глинкинских героев и ситуаций:

«И жар, и зной», и смерть в глухом лесу,

И гром войны, и слезы сиротинки

К чему талант ни прикасался Глинки -

Он дал всему мелодии красу.^[79]

Впрочем, нельзя не отметить такой недостаток некоторых стихотворений как их «вторичность»: метафоры, образы, идеи, даже рифмы – все узнаваемо. Типичный пример – два стихотворения 1887 г. (найдены в бумагах В.В. Ястребцева), напоминающие общий настрой русской лирики середины XIX в. (в первом случае возникают ассоциации с Ф.И. Тютчевым, А.А. Фетом, во втором – с Н.А. Некрасовым):

Северная Миньона

Ты знаешь край, где не ласкает взора

Угрюмый вид. Где тусклы небеса.

С крутых брегов в глубокие озера

Глядятся там дремучие леса.

Ты помнишь челн, как будто бы готовый

Умчать с тобой куда-то далеко...

В заката час, ты помнишь бор сосновый,

В котором нам дышалось так легко.

Из «Песен без музыки»

Говори мне в минуту свиданья

(Если только случится оно)

Что все думы твои, все желанья

Вдохновляло, живило одно:

Как бы снова услышал те звуки,

Что тебе я одной создавал... ^[80]

Лишин как композитор

Ему за то простится много

Как наш Учитель возгласил,

Что увлечениям итога

Он никогда не подводил Г. Лишин. Эпитафия самому себе

Музыкальное творчество Лишина представлено операми, романсами, мелодекламациями, инструментальными сочинениями. Многое из перечисленного осталось незаконченным или ныне утеряно. Так, две из четырех опер – «Бахчисарайский фонтан» и «Цыгане» – существуют лишь в виде частично опубликованных, частично рукописных отрывков, по которым трудно составить представление о целом^[81]. Мелодекламации – лучшая часть его музыкального наследия – вообще не публиковались, являясь импровизациями; представление о них мы ныне можем получить лишь по воспоминаниям современников. Не удалось обнаружить в архивах кантату «Вещий Олег» для хора, солистов и оркестра^[82] и оркестровый «Торжественный марш», сочиненный в 1885 г. к юбилею Училища Правоведения. Весьма приблизительны сведения об опереттах и «музыкальных феериях»: некоторые были поставлены, но не напечатаны и потому известны только по названиям. Так, А.С. Фаминцын, работая над списком сочинений Лишина спустя всего 7-8 лет после его смерти, приписывает ему оперетты «Гамлет женится», «Ромео Харьковского уезда», «Семь Симеонов – братья чародеи»^[83]. Между тем о первой и третьей не осталось никаких сведений, а вторая (Фаминцын путает ее название – следует: «Ромео Пензенского уезда») – не музыкальный, а драматический опус. Только романсов опубликовано достаточно много, однако их общий уровень весьма неровный. На основании всего имеющегося можно сделать вывод о полупрофессиональном-полудилетантском уровне творчества Лишина. Да он, похоже, и не беспокоился о приобретении настоящей композиторской техники. В 1886 г., взяв лишь два (!) урока у Римского-Корсакова, он отозвал поданные уважаемому маэстро на рецензию сочинения^[84]. Римский-Корсаков же, считая Лишина «безусловно талантливым», добавлял: «но только его музыкально-художественный вкус был чрезвычайно мало развит. Что же касается до его «Новогреческой песни» <...>, то она мне всегда нравилась»^[85]. В настоящем очерке предлагается краткий обзор сочинений Лишина в порядке их художественной значимости.

Обложка изданного в 1882г. дуэта Алеко и Земфиры (Из фондов Нотной библиотеки С-Петербургской консерватории)

Рукопись «Новогреческой песни». (Из фондов архива РИИИ)

Мелодекламации

Жанр мелодекламации – монолога на фоне музыкального сопровождения – имеет долгую и богатую историю. Ее истоки коренятся в театральном искусстве Эллады – творчестве Эсхила, Софокла, Еврипида, Аристофана. Затем о мелодекламации на много веков забыли; возродилась она лишь в XVIII веке в мелодрамах Ж.-Ж. Руссо, И. Бенды, Е. И. Фомина. Позднее к мелодекламации обращались такие столпы музыкального искусства как Бетховен (напомним о двух сценах в темнице – из музыки к «Эгмонту» и из оперы «Фиделио»), Лист, любимый Лишиным и Чайковским Шуман (из трех его баллад для фортепиано и чтеца одну – «Вещий сон» – в 1874 г. Чайковский оркестровал). В России же мелодекламация была возрождена именно усилиями Лишина, заложившего основы дальнейшей ее популярности. Этим жанром композитор продолжил опыты по взаимосвязи устной и музыкальной речи, начатые Даргомыжским («Хочу, чтобы звук прямо выражал слово») и Мусоргским («Мелодия, творимая говором»). По всей видимости, между произнесенным и пропетым текстом для него вообще не было особенного различия. Более того, пропеванием он даже проверял правдивость прочтения стихов и монологов в драматических спектаклях. Так, видный актер и режиссер Малого театра А.П. Ленский вспоминал: «Когда я работал над ролью Дон Жуана в «Каменном госте» Пушкина, покойный Лишин напевал мне, аккомпанируя на рояле, «Каменного гостя» Даргомыжского, и благодаря этому мне удалось усвоить несколько очень верных интонаций и много уяснить себе»^[86].

В отличие от большинства исполнителей, обращавшихся к названному жанру, Лишин, напоминая средневековых и предвосхищая современных бардов, как правило, в себе одном объединял автора текста, композитора, аккомпаниатора, чтеца. «Читал он превосходно, -писал М. М. Иванов, – лучше многих заправских актеров (и уж, конечно,– лучше большинства литераторов), без всякого ложного пафоса и ненужных подчеркиваний, переходя, в случае надобности, в певца; музыка его вообще отлично иллюстрировала его декламацию»^[87]. Впрочем, иногда Лишин использовал и чужие тексты. Так, знаменитая актриса М. Г. Савина вспоминала, что на вечере у Я. П. Полонского он прочел под собственный аккомпанемент «Спор» Лермонтова: «Ах, как он всем понравился! Bis'ы были бесконечны, и в следующую пятницу сам хозяин прочел своего «Тапера» под импровизацию Лишина. Несмотря на глубокое впечатление и просьбы Лишина я не решилась читать специально написанную им для меня вещь»^[88]. А упомянутый артист В.Н. Давыдов сообщает о мелодекламации на текст пушкинского «Медного всадника»: Лишин «создавал яркую музыкальную картину, и его декламация ничего общего не имела с той сладенькой мелодекламациею, которую потом стали насаждать его подражатели. Лишин создавал сложный музыкальный фон, на котором строил декламационные узоры <...> не могу забыть того жуткого впечатления, которого достигал он, рисуя музыкою и живым словом картину исторического наводнения»^[89]. Еще одно литературное произведение упомянуто в рецензии саратовского критика: «Мелодекламация – это чрезвычайно оригинальная форма поэзии, изобретенная самим г. Лишиным <...> Сочетание звучного стиха с прекрасною музыкою действительно производит чарующее впечатление, именно тогда, когда исполнение того и другого соединено в одном лице. В этом роде лучшим номером исполнения г. Лишина была, бесспорно, «Последняя песнь» Никитина, которая вызвала чрезвычайно дружные и шумные рукоплескания всей залы»^[90]. В общем приветственном настрое отрицательные отклики встречались редко и свидетельствовали не столько о неприятии выступлений Лишина, сколько об отрицательном отношении к жанру в целом^[91].

Возрожденный Лишиным вид искусства при его жизни завоевал сверхпопулярность. Однако после его кончины тематика мелодекламаций стала мельчать; участились обращения к текстам низкого литературного достоинства, музыка свелась исключительно к изобразительности. В результате весь жанр критики огульно объявили упадническим, и это мнение утвердилось в российском музыкознании на долгие годы. Даже в середине XX в. автор самого глубокого исследования о музыке в драматическом театре писал: «Композитором навязывался исполнителю определенный ритмо-метрический рисунок, и «мелодекламатор» беззастенчиво «выпевал» стихи. В предреволюционный период этот жанр окончательно деградировал, и в наши дни самый термин «мелодекламация» звучит как символ пошлости»^[92]. Трудно согласиться с этим мнением – достойные образцы мелодекламации появлялись и после Лишина (сочинения Е. Б. Вильбушевича, А. С. Аренского, А. А. Спендиарова), но тонули в массе действительно слабых. А в наши дни неожиданным этапом в развитии жанра можно считать рэп – ритмичное «говорение» на музыкальном фоне (как правило, весьма бедном).

Камерно-вокальное творчество

Это самая объемная область лишинского музыкального наследия. С юных лет композитор увлекался сочинением куплетов на собственные злободневные тексты, предназначенных для упомянутого «короля куплетистов» И.И. Монахова. На погребении последнего Лишин вспомнил свое полудетское обожание артиста, послужившее толчком к творчеству:

Почти ребенком я когда-то

Свой первый труд ему принес...

Легка ли мне того утрата,

В ком я нашел участье брата,

В ком сердце дружбою зажглось.

В нем было столько обаянья,

Ума, радушья, теплоты <...>^[93].

Со смертью Монахова жанр куплета стал отходить для композитора на второй план, вытесняемый новым увлечением – романсом: Впрочем, изредка Лишин возвращался к куплету. Так, в письме к Соловьеву из Одессы он приводит только что сочиненные «Советы молодым музыкантам», высмеивающие реакционного редактора газеты «Новое время» М. М. Иванова (последний, кстати, отзывался о Лишине вполне благосклонно (см. С. 5 и 33):

Певцом или певицею

Явились вы на свет,

Иль ходите с скрипицею,

Примите мой совет

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Чтобы на ноги стать заново

И был ваш светел путь

Извольте из Иванова

Исполнить что-нибудь:

Не выбьют вас из стремени,

Не ввергнут вновь во мглу

И тотчас в «Новом времени»

Вам воспоют хвалу^[94].

Романсов в общей сложности написано свыше ста^[95]. Среди наиболее частых авторов текстов – А. Н. Майков (с которым Лишина познакомил старший брат еще в 1871 г), А. К. Толстой, А. А. Фет, Н. А. Некрасов, М. Ю. Лермонтов, Я. П. Полонский, Г. Гейне, В. Гюго (стихи двух последних часто использовались без перевода, в оригинале).

Большая часть романсов написана легким мелодичным непритязательным стилем с использованием ходовых мелодико-ритмических формул. Некоторые воспринимаются особенно удобно, благодаря опоре на известные «первоисточники» (как и стихи). Так, отмеченная Римским-Корсаковым «Новогреческая песня» на слова Майкова^[96], энергичный характер которой создается жанром мазурки и «фанфарным» D dur-ом, имеет несомненное сходство с арией Марины Мнишек из «Бориса Годунова», а «Песня лебедушки» на собственный текст^[97] – явный перепев «Очей черных». Есть, однако, ряд миниатюр, отличающихся яркой индивидуальностью, глубиной, психологизмом. В их числе баллада «Колодники» (с цитатой из «Вниз по матушке, по Волге»)^[98], «Дождя отшумевшего капли», «Слеза дрожит» – все на слова Толстого. Особенно же сильное впечатление производит музыкальный монолог «Она хохотала» на слова Гейне в вольном переводе Майкова^[99] – фрагмент из неоконченной оперы «Цыгане», исполнявшийся как самостоятельное произведение. По словам современника, «не было такого концерта в течение десяти, по крайней мере, лет, от второй половины семидесятых годов, где бы баритоны не распевали этого излюбленного для них номера»^[100]. При жизни Лишина этот романс с огромным успехом пел Корсов; позднее подлинный триумф вызывал своей трактовкой Ф. И. Шаляпин, который «... поднял на неожиданную высоту лиризм темы. Не столько возмущался он поведением жены, сколько скорбел о ее жертве. И поэтому неповторимой печалью звучало все кантабиле “Он из тюрьмы ее молил”. Буквально душераздирающе призывно звучали слова “Приди ко мне”»^[101]. В 1929 г. в Париже Шаляпин записал романс на пластинку; в этом исполнении он и дошел до наших дней.

Музыкально-театральное творчество

Оперу «Граф Нулин» Лишин сочинил еще в годы учебы в Училище Правоведения. Первое упоминание о ней относится к 1876 г., т.е. периоду его работы в Харькове: «Финальной новизной минувшего сезона в оперном театре, – сообщала пресса, – было исполнение отрывков из оперы «Граф Нулин» (либретто по Пушкину, музыка г. Нивлянского Лишина). <...> В минувшем сезоне Г. А. Нивлянский-Лишин занимал место репетитора артистов (maestro concertatore) нашей оперы. <...> г. Лишин имеет за собою достоинство: «умение держаться золотой середины». Не вдаваясь в крайность новейших музыкальных хитросплетений и ухищрений он, тем не менее, остается оригинальным. Мелодии его легко запоминаются и вместе с тем совершенно чужды тривиальности». Преувеличенно называя «Графа Нулина» «чуть ли не первой попыткой русской комической оперы», рецензент перечисляет прозвучавшие в концерте шесть фрагментов^[102]. Когда же Лишин обосновался в Петербурге, здесь тоже стали появляться (возможно, инициируемые самим автором) сообщения об опере. Так, в 1877 г. на благотворительном вечере в пользу «недостаточных студентов» Технологического института «особенный успех имело исполнение г-жи Меньшиковой (в 1-ый раз) весьма мелодичной, игривой песни Параши (служанки главной героини – Л.З.) <...> Примадонну-любимицу с молодым автором, ей аккомпанировавшим, вызывали бесконечное число раз»^[103]. В 1880 г. отрывок из «Нулина» должен был начать праздник по случаю открытия в Москве памятника Пушкину^[104]; в 1881 и 1882 гг. две арии из оперы спел сам Ф. И. Стравинский^[105]. Параллельно с исполнением отдельных номеров мелькали сообщения и о ближайшей премьере: известно, что в 1879 г оперу приняли к постановке то ли в Оперной студии Московской консерватории^[106], то ли даже в Большом театре: «Главная роль предназначается г. Корсову», – сообщали в «Новом времени» с припиской: «к сожалению, передают также о весьма серьезной болезни молодого автора»^[107]. «Опера <...> будет поставлена в Москве при участии А. Д. Давыдова и г-жи Трачевской», – написали через год^[108]. А спустя еще один, был, наконец, издан клавир «Графа Нулина»^[109] и появились сообщения о том, что партию Параши избрала для бенефиса солистка московского Большого театра Ю. Я. Махина. Согласно прессе, предполагалось также участие столь видных певцов как А. П. Крутикова, П. А. Хохлов, Д. А. Усатов, А. М. Додонов, но... на этом история и завершилась. По мнению декоратора Большого театра К. Ф. Вальца, постановка «не состоялась из-за отсутствия средств в дирекции, но Лишин был уверен, что это только официальный мотив, а корень зла в кознях его врагов»^[110]. Более правдоподобную версию срыва премьеры высказал М.М. Иванов: «Когда дело дошло до разучивания оперы, оказалось, что <...> не было ее оркестровки или оркестровка эта находилась в таком виде, что о постановке не могло быть и речи»^[111]. Словом, причина оказалась банальной, но, если вспомнить особенности характера Лишина, неудивительной: он просто не дописал «Нулина»! Об этом свидетельствуют и всего лишь несколько оркестрованных фрагментов, вклеенных им самим в печатный клавир^[112].

Карикатура неизвестного художника. В тексте «Что делала публика в Павловске 8 августа 1886 года? Она качала лишь головой и хохотала» содержится намек на фамилию Лишина и на название его популярного романса «Она хохотала» (из фондов архива РИИИ)

Плита на могиле Г. А. Лишина в Александро-Невской лавре

На переднем плане могила Г. А. Лишина. В нескольких метрах от него, почти рядом, похоронен П. И. Чайковский

Обратившись к комическому жанру (не очень характерному для русской музыки, но вполне традиционному для ценимых им итальянских и французских композиторов), Лишин избрал и соответственную драматургию – номерную, с речитативами. В написанном по поэме Пушкина либретто он сохранил общий игриво-легкомысленный тон оригинала, но усилил едва намеченную у Пушкина лирическую линию. Кроме того, интрига обросла подробностями и осложнилась новыми героями и поворотами сюжета: в частности, выведен на сцену «сосед Лидин». Помимо текста поэмы, Лишин использовал отдельные стихотворения Пушкина и свои собственные^[113].

Основная особенность музыки «Графа Нулина» – ясная жанровая основа. Так, выходная ария заглавного героя построена как цепь танцев: вальс-чардаш-болеро-канкан; появление его же в доме героини сопровождается маршем, за которым следуют серенада и болеро, а дуэттино героев решено как баркарола. Характеристики Лидина и Натальи Павловны выдержаны в романсовом ключе, лейтжанр Параши – нечто среднее между русской плясовой и полькой (что отчасти напоминает характеристику Ольги из «Русалки» Даргомыжского); полностью водевильный Пикар охарактеризован маршем. В массовых сценах постоянно ощутимы то менуэт (анахронизм для событий первой трети XIX в.), то полонез, то галоп, а завершается опера так называемым «вальсом примирения».

Любопытно, что многие эпизоды то ситуационно, то «текстово» напоминают ни больше, ни меньше как «Евгения Онегина» Чайковского – Гулевич, обращаясь к Лидину, с нажимом вопрошает: «Слыхали ль вы, Барабины не будут»; в отношении Нулина сообщается, что он «из чужих краев», на что гости обрадовано восклицают: «Вот так сюрприз»; скучающий на балу Лидин произносит: «Зачем пришел я на общее веселье? Мою тоску рассеет ли шум бала?» (перепев онегинского «И здесь мне скучно! Блеск и суета большого света не рассеют вечной, томительной тоски»); вспыхнувшая на балу ссора напоминает о ссоре Онегина и Ленского; поручик Птенчиков, окруженный щебечущими девицами, сродни ротному Трифону Петровичу в подобном же окружении. Есть и музыкальные параллели: в арии Натальи Павловны проскальзывает лейтмотив тоски из 2-й картины «Онегина», дуэт Пикара и Параши «Мы заведем там маленький домишко» близок куплетам Трике, а все речитативы Лидина – бледная копия речитативов Ленского. Трудно сказать, стоит ли усматривать в перечисленном намеренное злое желание спародировать Чайковского. С другой стороны, нельзя не учитывать, что «Граф Нулин» дорабатывался во второй половине 1870-х гг. (на которые пришлась премьера «Онегина»), вследствие чего считать все эти параллели случайными тоже не стоит^[114].

После смерти композитора «Нулин» был забыт. Однако некоторые идеи Лишина нашли применение в одноименных операх Н. М Стрельникова (1936), С. А Осколкова (1991), А А. Николаева (1999). Названные авторы также сочетают пародийность с мягкими стилизациями и вводят любовную линию Пикар – Параша, отсутствующую у Пушкина, но найденную именно Лишиным. Впрочем, и их оперы не стали событием в истории русской музыки.

С середины 1880-х гг. в печати появились сведения о новой опере Лишина «Дон Сезар де Базан» («Испанский дворянин»). Сначала на сюжет пьесы французских драматургов Ф. Дюмануа и А.Ф. д'Эннери он написал оперетту «Под ясным небом Испании» (не дошедшую до наших дней)^[115], которую затем решил переделать в полноценную комическую оперу. Фрагменты из нее исполнялись в 1886 г. на благотворительном вечере в Павловске и на других площадках. В марте 1887 г. опера была принята к постановке на Мариинской сцене, но и тут повторилась история «Графа Нулина»: по сообщению помощника дирижера, «нужный к репетировке материал, т.е. партитура, клавираусцуг, партии сольные и хоровые <...> не были доставлены заблаговременно и при первой назначенной репетиции оказались в небрежном и крайне беспорядочном виде»^[116]. В результате в Петербурге продолжали звучать лишь отдельные номера из «Дона Сезара» – наиболее часто танцевальная сюита, 2-3 арии (в т.ч. в исполнении Н. Н.Фигнера), увертюра^[117]. Однако на этот раз Лишин нашел в себе силы довести оперу до сцены. Премьера с успехом прошла в Киеве – по сообщению прессы, некоторые номера по ходу спектакля были бисированы, а по окончании автор получил серебряный венок^[118]. Ввиду успеха решили исполнить «Испанского дворянина» в Одессе силами итальянской труппы и на итальянском языке, но смерть композитора помешала осуществлению этой идеи.

По сравнению с «героической комедией», как определили авторы жанр своей пьесы, в написанном Лишиным либретто акценты переставлены: ушла романтическая приподнятость оригинала, упростился характер заглавного героя, сатирическая обрисовка придворных сменилась на комическую, сюжет в целом значительно лиризовался; не случайно жанр определен как «лирическая опера».

Поскольку события разворачиваются в Испании XVI в., Лишин придал музыке национальный колорит (вполне возможно, он знал одноименную оперу Ж. Массне 1872 г., но, скорее всего, считал, что пишет параллель к только что – в 1885 г. – поставленной в петербургской Итальянской опере «Кармен»): в названиях номеров встречаются определения «качуча», «сегидилья»; впрочем, независимо от названия, все они «нанизаны» на ритм болеро. Однако сквозь любой ритмический рисунок и любой метр пробивается другой жанр – и отнюдь не испанский – вальс. Даже В. Е. Чешихин, признающий отчего-то именно «Дона Сезара» лучшей оперой Лишина, вынужден констатировать: «В ушах Лишина сидит демон вальса и проскальзывает самым неожиданным образом чуть ли не на каждой странице партитуры»^[119]. Эта навязчивая вальсовость не только снижает героику первоисточника, но и придает сочинению легкомысленный опереточный характер. Несмотря на изначальную модуляцию из оперетты в оперу, «Дон Сезар» и остался по сути именно опереттой (хотя и без разговорных диалогов) – об этом свидетельствует куплетная форма номеров, простота гармонии и фактуры. Назови Лишин свое сочинение именно опереттой – все стало бы на свои места, а его самого можно было бы считать одним из тех, кто стоял в России у истоков этого жанра^[120]!

В отличие от «Графа Нулина», «Дон Сезар» нашел впоследствии в русской музыке достойное воплощение. Широкую популярность приобрели два одноименных музыкальных фильма (фактически оперетты): с музыкой Г. В. Свиридова (1957, режиссер И. С. Шапиро) и Г. И. Гладкова (1989, режиссер Я. Б. Фрид); песенку «О, Маритана» из первого распевала поистине вся страна. Менее известна опера А. Я. Основикова (1999) на тот же сюжет.

Еще одним театральным сочинением Лишина является комедия в 4-х действиях «Ромео Пензенского уезда», переделанная композитором из ранней неоконченной оперетты «Гамбетта». Пьеса, сюжет которой, в соответствии с названием, отчасти повторяет интригу трагедии Шекспира, но с поправкой на время, место действия и с благополучной развязкой, приближается к оперетте: по ходу действия предполагается исполнение куплетов, дуэтов^[121]. Главная роль провинциального актера-трагика предназначалась для И. И. Монахова.

Перу Лишина принадлежат также «музыкальные феерии» «Иван-царевич» и «Майская ночь»; их музыка не сохранилась. Премьера первой состоялась 27 декабря 1877 г. в московском Театре-буфф. В ее сочинении приняли участие известные московские музыканты Ю. Г. Гербер и Э. О. Вивьен, однако, по мнению прессы, самыми удачными были именно лишинские эпизоды, особенно «Сцена у Яги-бабы»^[122]. Сведения о «Майской ночи», премьера которой прошла 6 декабря 1881 г. в Петербурге, еще более скудны. Не сохранилась также музыка «Пролога», сочиненного для торжественного открытия одесского Городского театра в 1887 г. В числе персонажей пышного представления с «живыми картинами» – муза истории Клио, богиня счастья Фелица, персоны, внесшие вклад в историю Одессы – герцог Ришелье, князь М. С. Воронцов, светлейший князь Г. А. Потемкин, адмирал де Рибас. Лишин сам управлял оркестром, звучание которого дополнялось колокольным звоном и пушечной пальбой^[123].

Инструментальное творчество

Эта группа сочинений невелика и представлена преимущественно оркестровой музыкой: симфоническая поэма «Салимская гетера», элегия «Capelli d'oro» («Золотые волосы»), Торжественный марш, с момента написания (1875) ежегодно звучавший в Училище Правоведения; имеется также несколько фортепианных пьес. Практически все перечисленное не издано и существует только в рукописях^[124]. Наибольший интерес из этой группы сочинений представляет «Салимская гетера» по одноименному стихотворению В. В. Крестовского, в котором описывается блудница, «соблазна женского полна», намеревающаяся покорить прославленного старца; однако, едва взглянув на него, она в слезах падает на колени и кается: «Ты победил меня, пророк»^[125]. Поэма написана в 1887 г., что явствует из письма Лишина к Соловьеву, датированного этим годом: