Текст книги "Григорий Андреевич Лишин - композитор, поэт, переводчик"
Автор книги: Любовь Золотницкая
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Annotation
Биография Григория Андреевича Лишина, некоторые его произведения.
Григорий Андреевич Лишин. КОМПОЗИТОР. ПОЭТ. ПЕРЕВОДЧИК
Лишин и Чайковский
Литературное творчество
Лишин как композитор
РОМАНСЫ И ОТРЫВКИ ИЗ ОПЕР
О, ЕСЛИ Б МОГ ВЫРАЗИТЬ В ЗВУКЕ...
О, ЕСЛИ Б МОГ ВЫРАЗИТЬ В ЗВУКЕ...
ОНА ХОХОТАЛА...
КОЛОДНИКИ
СЛЕЗА ДРОЖИТ
ДОЖДЯ ОТШУМЕВШЕГО КАПЛИ...
ВЕСНА
ПЕСНЯ ЛЕБЁДУШКЕ
ПЕСНЬ ЛАУРЫ
ТРИ ФРАГМЕНТА ИЗ ОПЕРЫ «ДОН СЕЗАР ДЕ БАЗАН»
МОНОЛОГ АЛЕКО
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
Л. ЗОЛОТНИЦКАЯ
Григорий Андреевич Лишин
Издательство «Союз художников»
Санкт-Петербург
2007
ББК 85.313(3)
Зол 79
Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга
Л. Золотницкая.
Григорий Андреевич Лишин – композитор, поэт, переводчик. – СПб.; Издательство «Союз художников», 2007, – 104 с., илл.
Издательство выражает благодарность профессору Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова А. К. Кенигсберг, библиографу РНБ М. В. Сусловой и сотруднице Городского гериатрического центра Т. К Кудрявцевой за помощь в подготовке данной публикации.
ISBN 978-5-8128-0073-4
© Издательство «Союз художников», 2007
© Л. Золотницкая, 2007
© Е. Гросман, оформление, 2007
Григорий Андреевич Лишин. КОМПОЗИТОР. ПОЭТ. ПЕРЕВОДЧИК
Манечка вызывается к пианино, но она не в духе, она боится злоупотреблять голосом – ей запретил ее профессор петь по вечерам. Наконец, уступая тайному чувству честолюбия, она, как будто бы нехотя, соглашается и поет что-нибудь из Чайковского или Лишина.
А.И. Куприн. Киевские типы: «Будущая Патти»
«Чайковского или Лишина» – что за странное сочетание имен! Великое, всемирно популярное и – ныне практически забытое.... Между тем в 1895 г., когда Куприн писал эти строки, имя Лишина отнюдь не нуждалось в комментариях: его стихи, переводы, романсы, оперы, мелодекламации, дирижерская и критическая деятельность были известны каждому российскому любителю музыки. По словам критика М. М. Иванова, он «... редкая по даровитости и художественности натура, разбрасывающаяся как большинство русских талантов и поэтому не достигшая цели, не сделавшая того, что все были вправе ожидать от нее»[1]. Обладая живым, нетерпеливым нравом, Лишин действительно не мог подолгу сосредоточиваться ни на одном из своих многочисленных увлечений, однако же в каждом из них оставил заметный след.
Для реконструкции его творческого пути в данной работе впервые в научный обиход введены многочисленные рукописные материалы и публикации прессы XIX в.[2] Все даты приводятся по старому стилю.
* * *
Дворянский род Лишиных известен с середины XVII в. Почти все его представители связали свою жизнь с военным поприщем. В частности, отец нашего героя, Андрей Федорович Лишин (1801—1898) учился в Петербурге в Школе гвардейских подпрапорщиков (где его соучеником был М. Ю. Лермонтов[3]), затем дослужился до звания генерал-лейтенанта и поста директора Строительного училища при Главном управлении путей сообщения и публичных зданий; он прославился созданием действующих моделей железнодорожных мостов и некоего аппарата для спасения утопающих[4]. Происхождение матери Лишина, в девичестве Констанции Ивановны Константиновой (1814-1872), весьма романтично. Она была дочерью Великого Князя Константина Павловича и французской певицы Клары-Анны де Лоран (по другим сведениям, Лоренц или Лоренс). Констанцию, как и ее брата Константина, записали воспитанниками князя И. А. Голицына (адъютанта Константина Павловича); впрочем дети жили в Варшаве во дворце своего отца. Констанция брала уроки фортепиано у юного Ф. Шопена (кажется, между ними даже возникло романтическое чувство), занималась вокалом – в наследство от матери-певицы ей достался хороший голос. В 1830 г., в 16-летнем возрасте, она обвенчалась с А. Ф. Лиши-ным[5]. Супруги обосновались в Петербурге, в доме на углу Загородного проспекта и Госпитальной (ньше Бронницкой) улицы, принадлежащем домовладелице М. Я. де Витте[6]. Все семеро сыновей этой пары, таким образом, по линии матери являлись праправнуками самой Екатерины II. Связь с императорской фамилией подчеркивалась портретом Великого Князя Константина Павловича, висевшим в квартире Лишиных на видном месте. Шестеро старших сыновей избрали военную карьеру и имели, как и отец, генеральские чины[7].
Герб дворянского рода Лишиных
Младший сын Лишиных, Григорий, родился 23 апреля 1854 г.[8] Ввиду слабого здоровья он не посещал гимназию и несколько лет обучался на дому; по той же причине о военной стезе в его отношении речь не шла. Особое внимание в его образовании отводилось иностранным языкам: французским и итальянским он с малых лет владел, как русским, хорошо знал немецкий и умилял гостей прочувствованной декламацией на языке оригинала отрывков из сочинений иностранных авторов. С музыкой Григория познакомила мать; затем он был передан заботам других петербургских педагогов[9].
В 1867 г. Лишин поступил в петербургское Училище Правоведения[10]. Как известно, культурная жизнь этого учебного заведения была весьма разнообразной. Стараниями попечителя, принца П.Г. Ольденбургского, воспитанники имели возможность продолжать занятия на музыкальных инструментах, которыми владели до поступления в Училище, и осваивать новые; их регулярно приглашали на изысканные представления во дворец Ольденбургского и в Итальянскую оперу, привлекали к участию в хоре. Не случайно такие выпускники как Серов, Стасов, Чайковский, без особой симпатии изучавшие собственно юридические дисциплины, смогли развить здесь именно музыкальные склонности[11]. И Лишин, продолжая совершенствоваться в игре на фортепиано у прославленного немецкого виртуоза А. Гензельта, освоил за годы учебы альтгорн и корнет, а гармонией и композицией занимался с консерваторским педагогом Н. Ф. Соловьевым. Последний, правда, имел не самую хорошую репутацию в музыкальных кругах[12], но к занятиям с Лишиным относился добросовестно и как-то, расчувствовавшись, даже изрек: «Если бы ты знал хотя бы половину моего, то был бы во сто раз больше меня»[13]. Сам же Лишин с первой встречи и навсегда был ослеплен личностью Соловьева и поверял ему все свои чаяния. Постепенно Григорий набирал музыкантский профессионализм. Серьезную будущность юному правоведу предсказал А.С. Даргомыжский, услышавший как на одном из любительских вечеров он исполнял фортепианную сонату Л. Маурера[14]. А в доме директора консерватории М. П. Азанчевского 15-летнему Грише довелось познакомиться с П. И. Чайковским (впрочем, тогда еще мало кому известным начинающим композитором): в его присутствии Лишин импровизировал на фортепиано, бойко проаккомпанировал с листа Л. Ауэру в скрипичном переложении одного из «Венгерских танцев» Брамса и вызвал всеобщие улыбки, отстаивая «огромный талант» Оффенбаха и Лекока. Он действительно очень увлекался опереттой: часто посещал спектакли с участием прославленной А. Жюдик, подружился с «королем куплетистов» И. И. Монаховым[15]. Весной 1875 г. в звании коллежского секретаря Лишин окончил Училище Правоведения и получил назначение в харьковский Окружной суд[16]. Между тем к этому времени он был уже вполне сложившимся музыкантом: в композиторском багаже имелся клавир комической оперы «Граф Нулин», сатирические куплеты, популяризируемые Монаховым, романсы, исполнявшиеся другим его приятелем – видным оперным певцом Б. Б. Корсовым, а игра Лишина на фортепиано, хотя и не виртуозная в полном смысле, «отличалась большой законченностью и техникой»[17]. Стоит ли удивляться, что по прибытии в Харьков он устроился отнюдь не в суд, куда направлялся Училищем, а... вторым капельмейстером в местную оперную труппу!
Н. Ф. Соловьев
Так началась его музыкантская карьера. За период с октября 1875 по февраль 1876 гг. он успел продирижировать операми «Жизнь за царя», «Русалка», «Волшебный стрелок», «Фауст», «Гугеноты». Бьющая через край энергия, предприимчивость, абсолютная уверенность в том, что он «нравственно обязан служить обществу своим дарованием»[18], привели Лишина к идее организации странствующей, или, как он ее называл, «летучей» оперной труппы. В качестве аккомпаниатора и дирижера он в течение двух лет объезжал с ней провинции: Белгород, Курск, Орел, Самару, Оренбург, Саратов, Тверь, Вольск, Рославль, Пензу, Казань... Из письма к Н.Ф. Соловьеву от 2 марта 1876 г.: «После распадения харьковской оперы собралось нас пятеро и, как можете уразуметь по прилагаемой афише, закатываем некоторое подобие опер. Уверяю Вас, что цельное впечатление не теряется. В одну неделю дали мы 4 спект<акля> <...> Успех полнейший <...> Публика относится сочувственно донельзя. Надеюсь, дело это благое, лучше Жизнь за царя чтобы узнали, чем смотреть Анания Пятакова, в погоню за Еленой и т.д. Как раньше никто не затеял этой антрепризы, удивляюсь[19]. Смотрят на нас совсем не как на бродячих артистов, впрочем Правоведение этому сильно помогает, ибо высшие власти на это больше, чем на что другое смотрят. Похвалите Вы нас, ведь есть за что, и не пришлете ли нам что-нибудь из «Вакулы» – поверьте, поставим добросовестно. Не думайте, что с фортеп<иано> очень жидко было, мало что пеня<ют> на отсутствие оркестра»[20]. Оперы действительно шли в сопровождении фортепиано и в сильно сокращенном виде, над чем вовсю потешалась петербургская и московская критика (в отличие от рассыпавшейся в похвалах провинциальной). Защищаясь от нападок столичного рецензента А. Грешного[21], Лишин отвечал: «Когда во многих городах будут музыкальные общества, оркестры, можно будет давать представления и более полные – покамест же <...> и такое воспроизведение Глинки и Даргомыжского во всяком случае приятнее, и, главное, полезнее, буквально тлетворной пропаганды куплетов и романсов самого последнего разбора, наводняющих программы наших провинциальных концертов»[22].
Помимо обычных спектаклей труппа Лишина давала множество благотворительных концертов. Из Рославля, например, сообщали: «Молодой петербургский музыкант, г. Лишин, устроив концерт в нашем клубе, весь сбор, довольно значительный, предоставил в распоряжение местного отделения «Красного Креста». Рославльское общество давно уже не проводило такого приятного и оживленного вечера и самым теплым приемом отблагодарило г Лишина за его артистически-благотворительную деятельность»[23]. Вероятно, именно из-за активной благотворительности антреприза не принесла Лишину никакого материального успеха; в Петербург после двух сверхнапряженных сезонов он вернулся в 1878 г. практически без средств. Пришлось устраиваться на службу: написав в стихах и снабдив музыкальным сопровождением прошение на имя Министра Двора, графа А.В. Адлерберга[24], он устроился в Отдел иностранной цензуры при Главном управлении по делам печати. В его обязанности входил обзор поступающих на рецензию книг на иностранных языках и выдача заключения о целесообразности их перевода и публикации. Прослужив два года, Лишин вышел в отставку и полностью посвятил себя музыке. Начался последний период жизни. За эти 8 лет, словно предчувствуя скорую кончину, он буквально сжигал себя разнообразнейшими занятиями:
– сочинял музыку
– выступал как концертмейстер, дирижер, мелодекламатор в Петербурге, в московском саду «Эрмитаж» (1880), в Саратове (1882), в Самаре и Одессе (1883), в Астрахани и Севастополе (1884), в Павловске (1886)[25], в Кишиневе (1887), в Харькове(1888)
– продолжал переводческую деятельность
– рецензировал спектакли и концерты в газетах «Свет», «Гражданин», «Звезда», «Петербургская газета», «Еженедельное обозрение»
– выполнял заказы на оркестровки, аранжировки, разного рода переделки (в частности, переоркестровал и, вероятно, заменил разговорные диалоги речитативами в опере Обера «В доле с дьяволом» для петербургского Малого театра )[26]
– работал в одном из отделений РМО
– писал по заказу либретто (например, текст «Корделии» для Соловьева ).[27]
При этом практически везде Лишин проявил себя ярко, эмоционально, талантливо. Так, аккомпаниатором, по словам видного актера Александринского театра В. Н. Давыдова, «он был просто гениальным! Он улавливал и предугадывал каждое намерение артиста, помогал ему, учитывал все недостатки голоса, фразировки, умел выручить в нежданной беде»[28]. Не случайно с просьбой о совместных концертах к Лишину обращались самые известные вокалисты: он выступал с солисткой Мариинского театра А. Г. Меньшиковой[29], виднейшими солистами петербургской Итальянской оперы Э. Тамберликом, К. Нантье-Дидье. Но зато в критической деятельности Лишин-увы! – зарекомендовал себя абсолютным ретроградом. В. В.Ястребцев (неоднократно упоминающий о своем близком друге Лишине в переписке, дневнике, «Воспоминаниях») объясняет этот факт противоречивыми чертами его характера: Лишин «втайне чрезвычайно восхищался и ”Ратклифом” Кюи, и “Русланом”, и ”Лоэнгрином”, и Девятой симфонией Бетховена, и “Гибелью Фауста” Берлиоза, и даже (sic! – Л.З.) музыкою Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова, которых тем не менее чаще всего ругал в своих газетных рецензиях благодаря крайнему ослеплению личностью мелочно-себялюбивого и завистливого Соловьева и своей собственной, доходящей до невероятия, бесхарактерности»[30].
Лишин скончался в Петербурге 15 июня 1888 г., в возрасте 34 лет от хронического воспаления почек. За гробом шли его жена (актриса А.З. Тютрюмова[31]), 88-летний отец, известные петербургские поэты и музыканты. При погребении в секторе музыкальных деятелей Александро-Невской Лавры читали стихи; А. А. Плещеев, в частности, продекламировал:
Семью навеки покидая,
В земле он будет не один!
Вблизи здесь спят тревог не зная,
Серов, Мусоргский, Бородин[32].
На могильной плите была выбита надпись (ныне абсолютно нечитаемая): «Проблеск жизни твоей между нами составлял счастье семьи»[33]. В многочисленных некрологах авторы непременно упоминали о редкой отзывчивости и открытом характере почившего[34].
Лишин и Чайковский
В широкий круг общения Лишина были вовлечены очень известные представители музыкального и артистического мира. Трудно объяснить, для чего он предпринял попытку сближения еще и с Чайковским – хотел ли, понимая слабость своих композиторских опытов, попросить совета у высоко им ценимого композитора, искренне ли надеялся услышать лестный отзыв, а, может быть, даже дерзко набивался на дружбу, полагая, что упомянутого беглого знакомства у Азанчевского и одинаковой «правоведческой» юности для этого достаточно? Как бы то ни было, на великий пост 1876 г., когда на все спектакли налагался запрет, он оставил свою «летучую» труппу и прибыл в Москву. Чайковский в письме к брату Анатолию от 17 марта 1876 г. с раздражением писал: «Я знаю целую массу людей, которые рассчитывают на то, что я буду в то время не занят в Консерватории, и хотят меня немножко эксплуатировать, в том числе, напр<имер>, Лишин, который объявил мне, что на Страстной неделе он нарочно приедет в Москву, чтобы поближе со мной познакомиться, а также познакомить меня со своими творениями»[35]. Спустя полтора месяца, 29 апреля 1876 г., он с еще большим негодованием сообщал брату Модесту: «Здесь в Москве проживает теперь временно известный тебе Лишин. Недавно он играл мне свою оперу «Граф Нулин». Боже! Какая это мерзость. И если б ты знал, как вообще этот господин мне противен с своею дилетантскою самоуверенностью, дешевым остроумием и бесцеремонностью обращения»[36]. Раздражение Чайковского понять несложно: здесь и крайне критичное его отношение ко всякого рода непрофессионализму (а Лишина он считал бездарным выскочкой), и неинтересный для Чайковского жанр комической оперы, и обида: хорошо сознавая несопоставимость своего и лишинского творческого потенциала, он не мог не досадовать, как легко пришла к 20-летнему юнцу столичная и провинциальная известность. Даже спустя 10 лет после этой встречи, отвечая на вопросы директора московских Императорских театров В.П. Погожева относительно своей биографии, он напишет: «Не принадлежа ни к какой музыкальной партии и не имея близких друзей среди рецензентов и редакторов, я ездил втихомолочку и, в то время как петербургские газеты с шумом трубили о каждом романсе г. Лишина, спетом в Стерлитамаке или Богодухове, обо мне писали очень мало»[37]. И сам Погожев свидетельствовал: «Презрительно и с раздражением относился он также к композиторам Галлеру и, в особенности, к Лишину. Последний был положительно bete noire Чайковского»[38]. Что же касается общего правоведческого прошлого, то, как известно, Чайковский ценил его столь мало, что, сочинив в 1885 г. «Правоведческую песню» и «Правоведческий марш» по случаю 50-летия Училища, отказался лично принять участие в торжествах, прокомментировав это весьма показательно: «Как я рад, что не поехал на юбилей! Уж одно то, что Лишин там блистал и выдавался, было бы мне равносильно пощечине!»[39].
Портрет Г. А. Лишина рубежа 1870-х-80-х гг. (Из фондов РИИИ)
В свете сказанного весьма удивительным представляется тот факт, что именно Лишину Чайковский позволил вторгнуться в собственное творчество. В 1878 г., когда Б. Б. Корсов обратился к нему с просьбой о вставной арии Вязьминского в «Опричнике», Чайковский, ссылаясь на занятость и душевные переживания, отвечал: «Вот что я могу Вам предложить для того, чтобы все уладить. Пусть Лишин сочинит музыку для этой арии. Я уверен, что он, так хорошо зная Вас (об их дружбе упоминалось выше. – Л.З.), сумеет сделать именно то, что Вам нужно. Я даю Вам разрешение напечатать на афишах, что автором вставной арии является Лишин, если таково будет его желание». Еще более неожиданно продолжение письма: «Если Лишин захочет сделать мне удовольствие и зайти ко мне, я буду очень рад»[40]. Известно, что Лишин действительно сочинил музыку и текст буйной «Застольной», в которой Вязьминский восхваляет жизнь опричников. В «Новом времени» сообщали: «При возобновлении оперы нашего высокодаровитого композитора П. И. Чайковского «Опричник» <...> услышим в первый раз вновь сочиненную им для 2-го акта сцену <...> Текст этой сцены написан г. Лишиным»[41]. Долгое время названная ария считалась утерянной; лишь в 1986 г. она была найдена и опубликована[42]. В 1881 г. Чайковский вновь, хотя и с прежней смесью холодности и презрения, решил воспользоваться талантами Лишина. Намереваясь писать оперу по повести «Ванька-ключник» Д. В. Аверкиева, он в письме к издателю П. И. Юргенсону рассуждал: «Чувствую, что сам не смогу смастерить либретто как следует; мне необходима помощь. И вот пришла мне мысль попросить Аверкиева самого написать мне либретто <...> Если Аверкиев откажет, то не попросишь ли Плещеева? В крайнем случае поручи это Лишину. И даже вот что: не рассудишь ли прямо к Лишину обратиться? Он это сделает скоро»[43]. Черту во взаимоотношениях двух музыкантов подвела ранняя смерть Лишина, в связи с которой Чайковский писал В.Э. Направнику: «Читал ли ты, что бедный Лишин умер? По моему мнению, он был совершенно бездарен, и музыкальная его деятельность была мне очень несимпатична, но, Боже мой, до чего мне бывает жаль, когда умирает молодой человек? Кто знает, поживи еще немножко, и бедный Лишин изменился бы к лучшему»[44]. А спустя 5 лет после этого письма в нескольких шагах от могилы Лишина появилась и могила Чайковского.
Литературное творчество
Переводы
Что слишком глупо для того, чтобы быть сказанным, то поется.
Вольтер
Работая в Отделе иностранной цензуры и стремясь сблизить служебные интересы с личными, Лишин нашел себя в переводах оперных либретто. Надо сказать, в XIX в. в этой области музыкального искусства царил полнейший хаос. Случалось, что переводы выполнялись лицами, в равной степени несведущими ни в особенностях иностранного языка, ни в эквиритмике. Но даже профессиональные переводчики не особенно заботились о здравом смысле и грамотности, полагая, видимо, что музыка сгладит все шероховатости. В результате рождались тексты, будто бы специально предназначенные для подтверждения вынесенных в эпиграф строк. Известный оперный певец и переводчик С. Ю. Левик с возмущением цитировал нелепости, заполнявшие страницы переводных либретто. Так, мастер литературной русской речи А. А. Григорьев не постеснялся ввести в «Лючию ди Ламмермур» странные строки:
Ну, да я уж не сержуся,
Вы, любезные, не бойтесь,
И, прошу вас, успокойтесь
Знайте, кто мы, знайте, что мы,
Что мы хочем, что мы можем,
а известный поэт Н. А. Калашников (сотрудничавший даже с А. Н. Серовым) вложил в уста Джильды безграмотное «Внемля имени его, трепет всю меня объял»[45]. Переводы Лишина – очень неровные по качеству (как и все в его деятельности) – были первым шагом на пути к созданию русских параллелей, достойных западных оригиналов.
Определить их точное количество не представляется возможным: не указывать в издании имя переводчика было тогда скорее нормой, чем исключением. В письме к П. И. Юргенсону Лишин перечисляет всего 13 выполненных им работ[46]; в статье, посвященной 20-летию его кончины, их названо около 80[47]; в каталоге РНБ числится около 20 наименований. По мнению автора настоящего очерка, Лишину принадлежит чуть более 50 переводов оперных либретто: на 30-ти, изданных параллельно на русском и оригинальном языке, указано его имя, еще около двух десятков можно приписать Лишину с большой долей уверенности. Число переведенных им романсовых текстов столь же неопределенно, но тоже достигает нескольких десятков.
Поразительно, что первый перевод Лишина был издан в 1870 г., когда юноше едва исполнилось 16 лет (возможно, публикации содействовал отец-генерал). В соответствии со своими опереточными пристрастиями он обратился к «Синей бороде» Ж. Оффенбаха: как и в оригинале, переложил прозой разговорные диалоги и стихами – музыкальные номера. Текст выглядит вполне пристойно; вот, например, как легко изложен шаловливый дуэт Флоретты и Сапфира:
По лесам
И полям,
С ним блуждая, распеваю;
Ни забот,
Ни хлопот
С другом милым я не знаю.
Лес и луг,
Милый друг, -
Все весною оживает,
И любовь
Сердце вновь
Людям всем воспламеняет![48]
И впоследствии Лишин чаще всего обращался именно к французским текстам (как указывалось, это был его второй родной язык). За ними по численности следуют переводы с итальянского, затем – с немецкого. Некоторое представление о сделанном даст нижеследующая таблица (в нее введены лишь те названия, в отношении которых авторство Лишина бесспорно).
Композитор
Название произведения
Язык оригинала
Сведения об издании либретто
Абт Ф.
Золушка
нем.
М., 1896
Красная шапочка
[49]
нем.
М., 1892
Берлиоз Г.
Ромео и Джульетта
франц.
Не издано. См. ОР РНБ, ф. 902, оп. 1, № 96
Бизе Ж.
Кармен
франц.
СПб., 1878
Бетховен Л. ван
Фиделио
нем.
Перевод выполнен по заказу Оперной студии Московской консерватории. – См. Новое время, 1879, № 1319, 30 окт., л.З
Бойто А.
Мефистофель
итал.
СПб., 1880
Вагнер Р.
Моряк-скиталец
нем.
СПб., 1877
Риенци, последний трибун
нем.
Берлин, 1878
Тангейзер
нем.
СПб., 1875
Вальнер Ф.
Граф Глейхен
[50]
нем.
Казань, 1879
Верди Дж.
Аида
итал.
Казань, 1877
Риголетто
итал.
СПб., 1878
Гаммиери Е.
Николо де Лапи
[51]
итал.
СПб., 1877
Гомес А.К.
Гуарани
итал.
СПб., 1879
Гуно Ш.
Сен-МарФилемон и Бавкида
франц.франц.
СПб., 1878 Рукопись, датированная 1879, хранится в Театральной библиотеке С.-Петербурга
Делиб Л.
Жан де Нивель
франц.
СПб., 1881
Лекок Ш.
День и ночь
франц.
Рукопись, переписанная писарским почерком, хранится в ОР РНБ: ф. 421, № 324
Массе В.
Поль и Виргиния
франц.
М., 1880
Мейербер Дж.
Африканка
франц.
СПб., 1876
Миллекер К.
Бедняга-студент
нем.
СПб., 1884
Обер Д.Ф.Э.
Бронзовый конь
франц.
СПб., 1877
Оффенбах Ж.
Синяя борода
франц.
Одесса, 1870
Рейнеке К.
Король Манфред
нем.
СПб., 1903
Россини Дж.
Граф Ори
итал.
СПб., 1878. На титульном листе указано: Исполнено первый раз на оперном упражнении учеников императорской консерватории 1 апреля 1878 года
Севильский цирюльник
итал.
СПб, 1877
Рубинштейн А.Г.
Маккавеи
нем.
СПб, 1877
[52]
Тома А.
Миньона
франц.
СПб, 1879
Фенци С.
Герои Москвы
[53]
итал.
СПб, 1881
Самым неожиданным в истории лишинских переводов является их дальнейшая судьба. Его тексты дожили до наших дней; они публикуются, звучат со сцены – то в чистом виде, то с некоторыми изменениями, вот только его имя на титульном листе по-прежнему опускается, а иногда и вообще заменено. Как могло случиться, что авторство сверхпопулярных строк приписано другим – сыграла ли здесь роль слабохарактерность, доверчивость и открытость Лишина, неумение говорить «нет», – объяснить практически невозможно. Сравним текст «Риголетто», изданный при его жизни (с указанием авторства), с клавиром 1934 г Вот, например, как выглядит монолог Риголетто в названных вариантах:
Лишин
С ним мы равны: владею словом,
А он – кинжалом. Я осмеять умею,
Он – убивает.
Увы! Тем старцем проклят я...
О, род людской, о злобная природа!
И подл, и жалок стал я через вас...
Проклятье! Быть безобразным -
О ярость! Я – шут презренный[54].
Клавир 1934 г.
С ним мы равны: владею словом
А он – кинжалом. Я осмеять умею,
Он – убивает.
Навек тем старцем проклят я!
О, род людской, о природа
Подлым и жалким вы меня создали
Проклятье! Быть безобразным
Проклятье! быть шутом презренным[55].
Либретто оперы Дж. Верди «Риголетто», изданное параллельно на итальянском и русском языках
Сопоставив по тем же источникам сцену Риголетто с придворными, вновь можно выявить несомненное сходство:
Куртизаны, исчадье порока,
За позор мой вы много ли взяли?
Надо мною смеялись жестоко,
Но расплата не кончена, нет!
Безоружен, осмеян несчастный...
Но мой гнев не будите напрасно!
Для того все ничтожны преграды,
Кто пришел честь семьи защищать.
Куртизаны, исчадье порока,
За позор мой вы много ли взяли?
Вы погрязли в разврате глубоко,
Но не продам я честь дочери моей!
Безоружен, я боязни не знаю -
Зверем вам кровожадным явлюся!
Дочь мою я теперь защищаю;
За нее сам готов жизнь отдать[56].
Столь же показательны сравнения арий Джильды «В храм я вошла смиренно», Герцога «Вижу голубку милую» и других эпизодов[57]. Между тем автор перевода в клавире 1934 г. вообще не назван!
Еще более удивительна история с переводом «Кармен». Из хранящегося в РГИА документа «О приобретении от г-жи Горчаковой[58] перевода оперы «Кармен» и права на постановку ея на Императорской сцене Русского оперного театра»[59] явствует, что в 1883 г. А. А. Горчакова выполнила заказ театральной дирекции, за что ей было назначено к выплате 400 рублей, а затем по ее настоянию сумму увеличили до 600 рублей. Что же представляла собой работа Горчаковой? По большей части это был либо несколько облагороженный, либо вообще нетронутый текст Лишина. Рознится немногое – в том числе куплеты Тореадора:
Лишин
Тост, друзья, охотно принимаю.
Тореадор солдату друг и брат.
Уже за то солдата уважаю,
Что в бой вступить всегда готов и рад[60].
Горчакова
Я ваш тост, друзья, принимаю,
Ведь с вами мы, как близкая родня!
Солдатам руку я предлагаю -
Тореросы, как вы, в бою врагам гроза[61].
Разумеется, в обоих приведенных отрывках изрядно «хромают» рифмы, просодия и стихотворный метр. В результате в изданный в 1981 г клавир вошел вариант исправленный, но очень близкий именно лишинскому:
Тост, друзья, ваш я принимаю
Тореадор солдатам друг и брат.
Храбрость солдата я уважаю;
Он, как мы, в бой вступить всегда очень рад[62].
И далее в куплетах без особенных изменений оставлен текст Лишина:
Лишин
Уж полон цирк. Ждут представленья.
Толпа кишит – куда ни глянь.
Народ в каком-то упоеньи:
Молва и крик, и спор, и брань.
Клавир 1981 г.
Цирк полн, и ждут представления!
Толпа кипит, куда ни глянь!
И весь народ в страшном волненье,
Говор и крик, а подчас и споры, и брань![63]
Однако на титульном листе клавира указано: «Перевод А. Горчаковой в литературной обработке Е. Геркена». И хотя «обработка» почти повсеместно сведена к находкам Лишина, его имя даже не упомянуто! Справедливости ради отметим, что популярные начальные строчки хабанеры «У любви, как у пташки крылья» принадлежат именно Горчаковой, отказавшейся от неудачного варианта Лишина с нарушением просодии («Любовь птичка, но не ручная / И приручить ее нельзя»). Впрочем, начиная от слов «Любовь свободна, мир чаруя...», – вновь почти дословное совпадение, с сохранением всех найденных Лишиным рифм[64].
Аналогична история с переводом «Мефистофеля» А. Бойто. Изданный в 1886 г. (т.е. еще при жизни Лишина) перевод Горчаковой кое-где в точности, кое-где с изменениями (в худшую сторону) повторяет текст Лишина, напечатанный под его собственной фамилией шестью годами ранее. Для примера сравним знаменитый монолог Мефистофеля в двух версиях:
Лишин
Я – тот дух, что отрицает
Все – и даже солнца луч.
Злобный смех мой досаждает
Даже тем, кто так могуч.
Низвержение созданья,
Разрушение всего -
Цель стремленья моего.
Грех – мой мир. Мое дыханье -
Смерть и зло.
Если б слить я мог
Свет
Весь в единый слог:
«Нет!»
И покрыть все голосистым
Свистом, свистом, свистом![65]
Горчакова
Я тот дух, что отрицает
Все – луч солнца и звезду,
Часто смех мой досаждает
Властелину и Творцу;
Я желаю низверженья,
Разрушения всего;
Цель стремленья моего
Грех и мира распаденье,
Смерть и Зло!
Ха! Я смеюся и твержу одно:
«Нет!»
Злюся в бешенстве кричу свое:
«Нет»!
И ношуся
С злобным адским, голосистым
Свистом, свистом![66]
Много находок имеется в лишинских переводах немецких текстов. В 1899 г, например, «Русская Музыкальная Газета» проводила сравнение нескольких вариантов перевода романса Вольфрама из «Тангейзера» Вагнера. Сопоставляя их с немецким оригиналом, редакторы справедливо выделили перевод Лишина – по точности, по качеству текста (и, добавлю от себя, удобству для пения – Л. 3.). В этом фрагменте Лишин поднялся даже выше К. Званцова, одного из тогдашних лучших переводчиков Вагнера, в чем может убедить следующее сопоставление:
Лишин
Тебя с любовью я всегда
Встречаю, чудная звезда!
Ей передай ты мой привет,
От сердца, где измены нет,
Когда душа ее святая
Направит путь к селеньям рая![67]
Званцов
О ты, вечерняя звезда!
Ты мне мила везде, всегда!
Неси ей вздох души родной,
