![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zelenye-gody-137717.jpg)
Текст книги "Зеленые годы"
Автор книги: Луис Эмедиату
Жанры:
Современная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Луис Фернанду Эмедиату
ЗЕЛЕНЫЕ ГОДЫ
Посвящается Франсишку Пайшану, он же Теку, где бы он ни был, и К андиде, с кем бы она ни была
Предисловие
В 1970 году, когда мне было восемнадцать лет, я жил в штате Минас-Жерайс и считал, что генерал Эмилиу Гаррастазу Медичи [1]1
Эмилиу Гаррастазу Медичи– президент Бразилии в 1969–1974 гг. Как и большинство латиноамериканских президентов, правил диктаторскими методами.
[Закрыть]– искренний и справедливый человек. Обманутый и одураченный, как и почти вся бразильская молодежь той поры – времен «бразильского чуда», цензуры и пыток – я все же чувствовал, что вокруг творится что-то не то, но не знал, что именно и почему это так. Я был порождением «бразильского чуда». Семидесятые годы создали нас по своему образу и подобию, от которого трудно было избавиться в будущем, когда мы пытались преодолеть свою летаргию и одураченность.
В 1971 году, девятнадцати лет от роду, я был удостоен премии «Литературный дебют» на национальном конкурсе рассказов, проведенном в штате Парана. За премией я отправился в Куритибу, впервые покидая родной городок без сопровождения взрослых – и пробудился к жизни. Стесняясь и робея перед беседовавшими со мной журналистами и интеллектуалами, силившимися представить меня читателям как некоего вундеркинда, я мало-помалу стал догадываться, что жизнь могла бы быть совсем не такой, какой я тогда ее себе представлял.
Год спустя – в 1972-м – я поступил на факультет журналистики в Белу-Оризонти. Наркотики, студенческое движение, новые друзья, любовные и политические страсти, стычки с полицией и цензурой – вот новый мир, представший передо мной.
Героическое было время! Мы с группой студентов издавали два журнала – «Молчание» и «Цирк» – оба закрытые полицией. Но мы не сдавались. Мы учились жить и быть гражданами.
В эти ужасные семидесятые годы я написал – с пылом юноши, только лишь начавшего постигать жизнь (почти все вызывало у меня негодование), – несколько десятков рассказов, в основном автобиографических. Некоторые из них были опубликованы в тогдашних журналах (как правило, подцензурных) или включены в сборники – такие, как «Не перешедши за Иордан», «Влажные губы Мэрилин Монро» и «Восстание мертвых».
Прочитав один из моих рассказов – «Зеленые годы», – Алвару Луис Тейшейра написал сценарий, по которому Жиба Асис Бразил и Карлус Жербаз сняли фильм. Фильм получился веселым, хотя и с грустинкой, и стремился изобразить жизнь подростков из бразильской глубинки в семидесятые годы. Фильм не отражает всего вопиющего трагизма того времени – это веселая, политически наивная картина, слегка тронутая печалью – и все же это была восхитительная работа. Такими мы были в то время. Все трагичное мы умели преобразить в веселое. Хотя что тут было смешного?
Успех фильма, премированного в Грамаду и имевшего головокружительный коммерческий успех на юге страны (чему потом помешали проблемы с прокатом, загубившие на корню наш национальный кинематограф), привел к созданию трогательной театральной постановки в Рио-де-Жанейро, автором которой был Роберту Бонтемпу, и к публикации сценария – вместе с другими сочинениями, написанными в ту пору. Первое издание книги «Зеленые годы», выпущенное ровно десять лет назад (октябрь 1984 г.), имело целью показать горестные истории того времени.
Книгу распродали менее чем за год и больше не переиздавали. Это делается теперь, через пятнадцать лет после ее написания и через двадцать после описываемых событий. Два десятилетия спустя мы оглядываемся на не столь еще отдаленное прошлое со смешанным чувством возмущения и взволнованности.
Возмущения – потому что вопреки демократии, которую мы помогали строить, что стоило нам много сил, пота и крови, политическая жизнь остается порочной в нашей стране. В стране, где, вопреки предостережениям Платона, большинство взрослого населения все еще уклоняется от правительственных дел (иными словами, избегает заниматься политикой), и это отдает нас во власть коррупционерам, которые завладевают (хотя и путем победы на выборах!) государственным аппаратом и полностью подчиняют его себе.
Взволнованности – потому что мы все-таки выжили, вопреки насилию и произволу. Некоторые из нас пали жертвами репрессий. Другие исчезли в пространстве и во времени. Мы выстояли, несмотря ни на что. Мы живем и не потеряли способности к борьбе. Многие изменились – изменили взгляды, изменили жизнь… Жизнь есть жизнь.
Автор этой книги тоже немало изменился, как это свойственно человеческой природе. Но полагаю – я уже об этом говорил – что неизменною осталась моя решимость улучшить окружающую нас противоречивую действительность или восстать против нее. Против той самой действительности, которая описана в этой книге, а книгу эту я вновь отдаю на суд новому поколению молодых читателей, столь непохожих на нас. Многие из них – таково уж наше общество! – даже не подозревают, какие ужасные и трагические события происходили в семидесятые годы.
Луис Фернанду ЭмедиатуСан – Паулу,Октябрь, 1994
Часть первая
ИЗНУТРИ
Посвящается Антошу Триндади, моему отцу
По ту сторону рая
Из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделилась на две реки. Имя одной Фисон; она обтекает землю Хавила, ту, где золото.
Бытие, II, 10–11
Земля Хавила
В начале все было темным, безвидным и пустым. Тьма покрывала лик бездны, а я был слишком мал, чтобы что-то понимать. И все же я не сомневался, что наш отец – человек необыкновенный. Он метался, словно ветер, воды, огонь или сам Бог, в поисках смысла своего существования.
Подрастая, мы начали постигать жизнь. Наш отец искал то, что рано или поздно придется искать каждому из нас – хотя бы для того, чтобы доказать самим себе, что мы живем. А в то время он искал землю Хавила, где золото и все люди безусловно счастливы.
Ночью, когда не спалось, я мечтал об этой удивительной земле. Там все люди добры и счастливы. При разговоре они, наверное, улыбаются, при приветствии целуют друг друга в лоб, и нет у них ни нищих, ни голода, ни темноты. Хавила, говаривал папа – страна обширная и протяженная.
Иногда мне представлялось, что земля эта существует лишь в папином воображении – но все равно мне нравилось, закрыв глаза, воображать всех нас на земле, которую обтекает река Фисон. Это земля моего отца, и я ее любил.
Хавила – не выдумки
В тот день, когда папа ворвался в дом и крикнул: «Завтра мы едем в город Бразилиа», в доме никому не стало покоя. Мы знали, что для нашего отца Бразилиа стала теперь столицей земли Хавила, где золото, и в этом фантастическом городе нам придется поселиться, может быть, навсегда.
И все же мама, вытирая руки о передник, спросила папу:
– Антониу, ты что, с ума сошел?
И отец – человек плотный, полный и краснолицый – взял на руки своего младшенького, остановил взгляд на его перепуганном личике, закрыл глаза, словно предаваясь мечтам, и взволнованно произнес:
– Тунику! Хавила – не выдумки. Не выдумки, сынок.
И, открыв глаза, рассмеялся. Тунику уставился на отца, а тот продолжал:
– Вот будешь жить в Бразилиа, вырастешь и, даст Бог, станешь президентом республики.
Тунику ничего не понял и захныкал. Мама разнервничалась и взяла его у папы, но в конце концов тоже развеселилась. Папа встал, хлопнул в ладоши, как делал всякий раз, когда собирался поведать что-нибудь новое и увлекательное, и послал меня за журналом «Крузейру».
Я уже знал, что он хочет нам показать.
– Смотри сюда, Мария, – сказал он, раскрывая журнал и протягивая маме. – Вот где мы будем жить.
Тунику перестал хныкать и тоже захотел посмотреть. Мама робко приблизилась, словно чего-то опасаясь. Бразилиа – город чистый, застроенный в основном стеклянными зданиями, отражающими солнце.
Я принялся искать реку Фисон, но ее там не было. Папа сказал, что не в этом дело. Нужно будет – сами проведем туда реку. Для папы ничего невозможного нет.
– Дом наш на Центральном Плоскогорье еще не достроен, – сказал отец густым басом, считая себя полным хозяином положения.
И, выпятив грудь, добавил:
– Будем жить сперва в предместье – пока достроят город. А потом там поселимся.
Мама уселась возле папы и принялась смотреть журнал. Казалось, она чем-то озабочена, однако хранила молчание.
Папа нам рассказывал, что президент живет во дворце Алворада – самом красивом, и что выходит оттуда только в сопровождении телохранителей, потому что он очень важный человек.
– А чтобы стать телохранителем у важной персоны, – продолжал отец, – нужно быть настоящим мужчиной. Из недоноска телохранителя не получится.
– Антониу! – возмутилась мама. – Я же тебя просила не выражаться при детях…
– Мария… – ласково произнес отец, ущипнув маму за попу. – А на улице что они слышат каждый день? Что на улице, то и дома. Да я ничего плохого и не сказал.
Мама не стала препираться с папой. У Туникинью страх прошел, и он, что-то лепеча – говорить как следует еще не научился – подошел к папе, а тот потрогал его за письку:
– Вот это мужчина так мужчина! У кого угодно сможет служить телохранителем.
Немного поразмыслив, он продолжал:
– Эй, Туникинью! А может, ты и не станешь никаким президентом? А вот телохранителем можешь стать за милую душу.
Туникинью удивленно посмотрел на папино красное лицо, потом перевел непонимающий взгляд на журнал и пролепетал что-то бессвязное. Папин комментарий:
– Вот чертенок! Уже по-английски болтает.
Ночью никто глаз не сомкнул. Папа то и дело раскрывал журнал, разглагольствовал о дворце Алворада, о площади Трех Ветвей Власти, о кафедральном соборе, о фешенебельных кварталах, о переселенцах – и тут остановился, чтобы объяснить:
– Переселенец – это человек, который построил город Бразилиа. Он честный и чистый.
И мы верили, потому что папа никогда не обманывал. Переселенец значит честный человек. Это я затвердил навсегда.
Мне нравилась Алиса
Лишь на другой день мама поняла, что папа не шутит и что вечером того же дня мы действительно едем в город Бразилиа. Папа проснулся рано, натянул сапоги, нахлобучил шляпу и велел маме собирать вещи, потому что грузовое такси прибудет еще засветло.
Мама, притерпевшаяся к папиным безумствам, глубоко вздохнула, покорно поглядела на нас и начала в первую очередь собирать постельные принадлежности.
– На все Божья воля, – сказала она, а Туникинью разревелся. Вбежала Силвинья, взяла его на руки и пошла во двор проститься с цветами, которые посадила возле ограды. Нам предстояло отъехать в тот же день.
Я вышел из дома, совершенно ошарашенный, с журналом «Крузейру» под мышкой, спрашивая себя, у всех ли детей такие взбалмошные отцы, как у меня. Так было с тех пор, как мы появились на свет: беготня, переезды, и никто из нас не знал, долго ли мы останемся на одном месте.
Алиса, по обыкновению, торговала на площади леденцами. Я удрученно подошел к ней, раскрыв журнал в том месте, где был панорамный снимок города Бразилиа.
– Леденец хочешь? – спросила Алиса, завидев меня.
Я замотал головой. Она изумилась:
– Что, не хочешь? Даром отдаю. – И, устремив на меня взгляд ласкового, но уже слегка испорченного ребенка, добавила: – Только тебе…
Мне нравилась Алиса. Это была тощая, нескладная девчонка с незаживающей язвой на коленке – наверное, ободрала об асфальт или о каменный пол в церкви. И все же она мне нравилась. Я даже дрался с мальчишками, когда они дразнили Алису дылдой.
– Я уезжаю, – сказал я, потупясь.
– Вот как, уезжаешь? – безучастно спросила Алиса. – А когда приедешь? Завтра?
Я принялся расхаживать из стороны в сторону, как старый таракан, не зная, как ей признаться. Алиса поняла, что я что-то скрываю.
Мы сели на скамеечку, она отложила корзинку с леденцами и сказала:
– Ладно, рассказывай.
Вспотевшими руками я сжимал журнал. Алиса попросила посмотреть картинки. Читать она не умела.
Когда она раскрыла журнал в том месте, где шла речь о городе Бразилиа, я выпалил:
– Мы переезжаем в Бразилиа. Там – земля Хавила.
– Вон оно что! – сказала Алиса, не отрываясь от журнала. – А это где?
– Да вот, в журнале написано, – ответил я, тыча пальцем в страницу.
Алиса взглянула на меня и рассмеялась:
– Я что, дура, по-твоему? В журнале… А школу бросишь, что ли?
Алиса вернула мне журнал и взяла корзинку с леденцами. Встала и пошла.
– Потом поговорим, ладно? Я подойду к школе, как раз урок кончается.
Алиса торговала леденцами у дверей школы, хотя большие мальчики над ней смеялись и дразнили дылдой. Она не верила, что мы переезжаем в Бразилиа.
– Алиса, – произнес я упавшим голосом. – Это правда, мы переезжаем в Бразилиа. Прямо сегодня…
Алиса снова засмеялась, пнула ногой камень и повернулась спиной.
– Да правда же, черт возьми! – вскричал я и помчался за ней. – Вчера отец нам сказал, а сегодня вызвал грузовое такси.
Алиса снова уселась, поставила корзинку с леденцами на колени и с любопытством посмотрела на меня. Я рассказал ей обо всем, об отцовых безумствах и замолчал, не зная, о чем еще говорить.
– Ты-то хочешь ехать? – вдруг спросила она. – Голос у нее стал печальным и тревожным, упавшим и похожим на стон.
– Я-то, может, и хочу, – ответил я. – Но так, сразу – нет. Вот бы ты смогла поехать со мной…
Алиса принялась болтать ногами, а я уставился на язву у нее на коленке. Она заметила и прикрыла язву рукой.
– Я же говорила: не смотри.
Я поглядел на Алису – и мне так захотелось ее поцеловать! Честное слово, буду скучать по ней.
– Верно мой отец говорил, когда был жив…
– А? – спросил я.
– Мой отец все говорил, что у твоего отца с головой не в порядке. Верно говорил, а?
Отца у Алисы не было в живых. Его убили, когда он вместе с папой искал золото в Вал-ду-Риу-Досе. С тех пор Алисина мать делала леденцы, карамельки и печенье на продажу в магазины и вразнос. Наши отцы дружили. Когда-то они вместе искали землю, где золото.
– Да, твой отец… – начал я и осекся.
Наши отцы все время оживленно беседовали за кружкой пива до глубокой ночи. Говорили про скот, про засуху, про загубленную пашню, про городскую жизнь, про алмазы, про золотые прииски. И ничего не добились в жизни, потому что всегда жили как во сне.
И вот однажды Алисиного отца привезли на лошади убитым. Мой отец плакал, как будто лишился брата или сына. В груди у Алисиного отца зияла дырка. Я впервые видел мертвеца.
Тут я посмотрел на Алису и понял, как много времени минуло с тех пор. Судьба Алисиного отца неотделима от нашей судьбы, и мы всегда его будем помнить – иначе нельзя.
Алиса взглянула на леденцы и взяла один. Содрала с него целлофановую обертку, посмотрела, потом положила на место. Что-то умирало в ее душе. Что-то разрывалось и в моей.
– Уезжаешь, значит… – прошептала она, глядя на меня.
– Да. Уезжаю, – отозвался я.
И ком подступил мне к горлу. Я посмотрел на Алису, на ее худое грязное личико, на ранку на колене.
– Я буду страшно скучать по твоей ранке, – признался я.
Алиса все не сводила с меня глаз и не обиделась, что я заговорил про ранку. По щеке у нее скатилась слеза. Я тоже чуть не плакал.
– Ну что же, уезжай, – проговорила она сердито и громко заплакала. – Уезжай же, уезжай…
Я поцеловал Алису в щеку и ощутил вкус соли. Мне хотелось обнять ее, целовать ее глаза, чтобы выпить всю эту соль – да духу не хватило. И я помчался прочь. Ни одна девочка, девушка, женщина не должна видеть, как я плачу.
Поехал к старику
Когда я вернулся домой, грузовое такси уже приехало, а папа препирался с мамой. Мама говорила, что папе не грех бы съездить на фазенду да попрощаться с дедушкой, но папа не хотел.
– Он ни клочка пахотной земли мне не выделил, – проворчал папа, – никогда в жизни не переступлю его порога.
После последней ссоры папа с дедушкой не общался, а мама говорила, что так нельзя. Стоило мне войти, как я услышал:
– Эй, поди сюда! Возьми эти ящики да отнеси в грузовик.
Я безоговорочно подчинился, но папа, заподозрив неладное, взял меня за подбородок рукой, похожей на медвежью лапу.
– Этого еще недоставало, – сказал он с усмешкой. – Взрослый парень, а ревешь…
В дом, ковыляя и попискивая, вошел Туникинью, и мама запричитала:
– Господи, помилуй! Ну что за семейка!
Папа расхохотался, потрепал за щечку Турику, поцеловал маму, надел шляпу и пообещал тотчас же поехать на фазенду к старику.
Старик – это дедушка.
Когда уж мы приедем?
Пытались мы смириться, да уж куда там!
Когда папа возвращался домой со смехом и песнями, все навостряли уши: у него для нас какой-нибудь сюрприз. Однажды он вручил маме бумажник, набитый деньгами, распрощался с каждым из нас и не появлялся целых два месяца.
Вернулся он слегка похудевшим, с длинной бородой, весь грязный и такой усталый, что проспал без просыпу двое суток.
Проснувшись, он рассказал, что пробурил 738 скважин, обнаружил сотни тысяч алмазов – хотя не показал ни одного, – а когда возвращался домой, ему пришлось отстреливаться от бандитов, пытавшихся его ограбить.
– Где же алмазы? – спросил я.
– Ах, алмазы, – растерянно произнес он. – Так значит, алмазы… Алмазы, – продолжал он, глядя на маму, – алмазы я отдал одной красотке, которая ждет меня.
В другой раз он взял с собою всю семью, и мы день и ночь тряслись на ветхом грузовике, останавливаясь только для того, чтобы перекусить да вздремнуть, не вылезая из кузова. Конца этой поездке не предвиделось.
– Куда же мы едем, папа? – спросил я.
Он ответил:
– На край света.
Дотуда мы, конечно, не добрались. Наконец ему надоело, и мы вернулись в наш город, где он в очередной раз поругался с дедушкой:
– Если б ты доверял своему сыну, – бушевал папа, – то выделил бы ему хоть клочок плодородной земли.
А дедушка в ответ:
– Да тебе же дома спокойно не сидится!
И целыми днями они не разговаривали.
Таким уж был папа. Все его любили. Он не вылезал из баров, где со всеми обнимался, разговаривал, смеялся, объяснял, как можно быстро разбогатеть – и, казалось, врагов у него не было. Но когда он решил баллотироваться в депутаты муниципального совета и продал все, что у него было, чтобы организовать предвыборную кампанию, за него подали лишь восемь голосов.
– Фальсификация выборов, – заключил он и грязно выругался.
Больше в политику он не совался.
Мама всюду следовала за ним. Иногда они ссорились, но все всегда кончалось примирением и объятиями – то со смехом, то со слезами.
На сей раз, когда свечерело, мама, Силвинья, Туникинью и я дожидались, чем кончится очередная папина авантюра. Уже темнело, а папы все не было. Водитель грузовика заявил:
– Ну, если так и дальше пойдет, то раньше будущего года до Бразилиа мы никак не доберемся.
Но вскоре появился папа. Он смеялся и насвистывал веселую песенку. Он свистел всегда, когда был доволен.
– Ну, что? – спросила мама.
– Привет от старика, – весело ответил папа. – Это он вам прислал.
Мама развернула сверток, расчувствовалась и снова завернула. Это был сыр.
Папа поглядел на нас – на свою семью – глубоко вздохнул, посмотрел на запертую дверь и велел нам с Силвиньей залезть в кузов, куда уже успели погрузить весь наш скарб: кровати, камин, шкафы, стулья и кастрюли. Вместе с мамой и Туникинью папа сел в кабину, и грузовик отправился в путь.
Когда мы выехали из города, уже стемнело. Силвинья задремала на тюфяке, а я разлегся кверху пузом на другом, уставившись в небо. Глядя на огоньки, вспыхивавшие за тучами, я все думал, как было бы хорошо, если бы Алиса поехала с нами.
Потом я заснул.
Здесь мы будем жить
В Бразилиа мы приехали через два дня, но ни я, ни Силвинья, ни Туникинью не увидели стеклянных зданий. Мы проезжали мимо них на рассвете, когда еще спали, а когда папа нас растолкал, я увидел только бурые деревянные домишки.
– Вставай, соня, приехали, – сказал папа.
Я протер глаза и стал высматривать дворец Алворада, площадь Трех Ветвей Власти, кафедральный собор – все, о чем сообщалось в журнале.
Но ничего подобного не было.
Не было реки, называемой Фисон. Не было солнца, не было золота. Впрочем, солнце вскоре взошло, распугивая тьму и освещая уличную пыль, рассохшиеся деревянные домики, грустных и сонных людей.
Папа посмотрел на нас, рассмеялся и стал болтать без умолку.
– Это Тагуатинга, дорогие мои. Здесь мы будем жить. Бразилиа – вон там, и мы когда-нибудь туда переедем. А пока обоснуемся тут, в этом дерьме.
Мама попросила папу, чтобы он не выражался, а он, назло ей, снова выругался. Тогда мама засмеялась, покачала головой и произнесла вслух: дерьмо. Туникинью попытался повторить это слово, но с его уст сорвалось нечто невразумительное. Все мы засмеялись, а папа отворил дверь нашего дома.
Это был четырехкомнатный деревянный дом с удобствами во дворе. Первой, широко ступая, вошла мама, за нею проследовал папа. Когда мама оказалась к папе спиной, он рассеянно поднял глаза и ущипнул ее за попу.
– Антониу! – возмутилась мама. – Больше так не делай!
А папа, глядя на всех нас, изобразил удивление и сказал:
– А что такое? Я ничего не сделал, Мария. Тебе почудилось.
Мама решительно вышла из дома, окинула взглядом мебель на грузовике и приказала, подталкивая папу:
– Скажи, чтоб сейчас же разгружали мебель, хоть для приличия.
Все было пыльным, и мама до поздней ночи подметала пол, вытирала стены и расставляла мебель. Папа вышел, чтобы расплатиться за такси, а когда вернулся, все уже спали.
Вот, оказывается, что такое Бразилиа.
Печальный, утомленный человек
Мы ездили в Бразилиа раз или два в месяц, когда отец брал выходной на стройке и нанимал для поездки джип.
– Этот джип, – сообщал он, – из строительной компании Ребелу. Этот джип доверяют только мне, потому что я хороший работник.
И громко сигналил, дабы довести до всеобщего сведения, что Антониу с семейством желает провести воскресенье в Бразилиа – городе будущего, где золото.
Ездили мы неохотно. Мама говорила, что у нее в Тагуатинге целый ворох нестиранного белья, и она торопилась вернуться. Туникинью тоже не проявлял ни малейшего интереса и начинал хныкать, хотя папа и пытался его развлечь, напевая песенки. Только Силвинья стремилась посмотреть все – особенно витрины.
– Посмотреть-то можно, – предупреждал папа, потрепав ее за щечку. – Но только посмотреть, потому что купить что бы то ни было здесь по карману только толстосумам.
Мама сокрушенно качала головой, и мы бродили, бродили и бродили без остановки.
Однажды папа привез нас к вечеру, чтобы посмотреть выход президента, и мы битых два часа провели в ожидании у дворца Алворада. Когда он вышел, караул встал по стойке смирно, но даже издалека было видно, что солдаты не решаются взглянуть в лицо президенту.
– Это Жаниу Куадрус, [2]2
Жаниу Куадрус– президент Бразилии в 1961 г.
[Закрыть]папа? – спросил я.
– Нет, нет, это Жангу, [3]3
Имеется в виду Жуан Гоуларт, президент Бразилии в 1961–1964 гг. – Прим. перев.
[Закрыть]– ответил папа, не глядя мне в глаза. – Тебе что, не говорили в школе, что Жаниу вышел в отставку?
Мне никто ничего не говорил. И больше я ни о чем не спрашивал, а только глазел на президентских телохранителей и сложил руки для молитвы.
«Если мне суждено чего-нибудь достигнуть в жизни, – молился я, – мне хотелось бы стать телохранителем».
Мы еще не раз наблюдали, как Жангу выходит из дворца. Все его ждали, иногда хлопали в ладоши – почему, не знаю. Жангу день ото дня казался старше – тоже не знаю, почему. Неужели этот печальный человек – хозяин всей Бразилии, такой огромной страны?
Папа объяснял, что никакой он не печальный, а просто очень занятой, поэтому так и выглядит. Ведь ему приходится управлять целой страной, да вдобавок целая свора бездельников мешает ему спокойно жить и работать.
– Неужели, папа? – изумленно спросил я.
– Да. И составляют заговор, чтобы свергнуть правительство.
Больше он ничего не сказал. Ночью меня мучили кошмары. Мне снились громадные, толстые люди с грязными ногтями и острыми зубами, которые собирались в темных углах, что-то замышляя против этого печального, утомленного человека.
Земля Хавила день ото дня становилась все более унылой и мрачной.
Эта земля больше не наша
Однажды папа пришел домой и стал смеяться и прыгать. Он, как всегда, ущипнул маму за попу, легонько щелкнул Туникинью по письке и спросил у Силвиньи, где она подцепила конопатого зубастого парня, с которым он столкнулся у дверей дома в прошлую субботу.
Силвинья залилась краской и, не проронив ни слова, помчалась к себе в комнату. Мама спросила папу, что случилось – и, глядя на дону Марокас – соседку, которая зашла к нам в гости, он ответил:
– Жангу собирается провести аграрную реформу.
– Ах, Боже мой, – простонала мама, хватаясь за голову.
У маминого отца была небольшая фазенда неподалеку от города Монтис-Кларус, в штате Минас-Жерайс, и у него всегда портилось настроение, когда заговаривали об аграрной реформе. Он был добрым, но чрезвычайно вспыльчивым человеком.
– Значит, – начала мама, – правительство отберет все земли?
Папа посмотрел на маму и сказал:
– В первую очередь у твоего отца, старого дурака. Ты что, не знаешь, что такое аграрная реформа?
– Коммунистические штучки, – вмешалась дона Марокас, истово крестясь.
Папа покачал головой, опустился на стул и проворчал:
– Оно бы и к лучшему было. Господи, Царица Небесная! Ничего подобного.
Я не знал, что такое аграрная реформа, а что такое коммунистический – тем более. Лишь много позже мне стали известны значения этих слов. Однажды папа объяснил:
– Аграрная реформа – это когда дают землю тем, у кого ее нет, чтобы сеять и собирать урожай на продажу или для себя.
Мы плохо это понимали, но папина твердость внушала нам уверенность.
– Ну, и что же? – спросила мама.
– А то, – ответил папа, – что я все брошу и буду выращивать кукурузу на земле, которую даст мне правительство.
– Господи, Царица Небесная! – застонала мама.
С тех пор никому не было покоя в нашем доме. Папа только и думал о том, что у него будет кукурузная плантация, куры, может быть, пара коров, домик посреди леса и спокойная жизнь подальше от города Бразилиа.
– Клянусь, что по земле, которую даст мне правительство, будет протекать река, и это будет река Фисон.
Все приходилось начинать сызнова. Папа снова нанял грузовик, и мы опять пустились в бесконечный путь навстречу новой судьбе. Значит, Бразилиа – это не земля Хавила.
Но оно и к лучшему. Город Бразилиа оказался совсем не таким, каким мы его себе представляли. Мама целый день трудилась, не покладая рук, в своем деревянном домишке, а папа каждый день возвращался домой поздно вечером потный, нервный, раздраженный.
Он все ждал, когда ему выделят клочок земли.
А как же Бог, папа?
Однажды в школе наша учительница дона Иоланда спросила, молятся ли у нас в семье, перебирая четки, и я вспомнил, что дома у нас никогда не молились. Когда я это сказал, она вытаращила глаза и задала вопрос:
– Твой отец – коммунист?
Я не смог ответить. Я не знал, что такое коммунист, и дона Иоланда объяснила, что коммунисты – это русские и кубинцы. Коммунисты, по ее словам, никогда не молятся и ненавидят Иисуса Христа.
– Когда рождаются дети, – продолжала дона Иоланда, – их отбирают у родителей, и те всю жизнь мучаются. В коммунистических странах все обязаны быть безбожниками, никто ничем не владеет, даже одеждой, которую носит, и даже для того чтобы выйти на угол купить молока, нужно разрешение полиции. Бюрократизм там страшный.
Все это я выслушал с изумлением. Тяжко жить в такой стране, подумал я. А дона Иоланда продолжала:
– А еще говорят, что коммунисты, когда не хватает мяса, пожирают живых детей, с солью и постным маслом. Не знаю, так ли это, – процедила она сквозь зубы, – но говорят.
После того как мы помолились после уроков и двинулись к выходу, дона Иоланда, стиравшая с доски, вдруг что-то вспомнила и крикнула:
– Да, совсем забыла. Китайцы – тоже коммунисты. Не забывайте об этом.
Домой я пришел в ужасе. А если папа – коммунист? Я и представить себе не мог, что этот добрый и веселый человек способен на зверства, описанные донной Иоландой. Поэтому я не заснул, пока не дождался папу. Как только он вернулся, я тут же спросил:
– Папа, ты коммунист?
Папа остановился как вкопанный и серьезно посмотрел на меня. Таким серьезным я его никогда не видел.
– Кто тебе сказал? – спросил он твердым и энергичным голосом.
Я пересказал ему то, что слышал от доны Иоланды.
– Вот глупая баба! – сказал папа, почесав голову. – Коммунизм – это совсем не то.
И объяснил, что коммунизм – это действительно, когда никто ничем не владеет, но это иногда означает, что каждый владеет всем.
– А как же Бог, папа? – спросил я.
– В Бога, – ответил он, – можешь верить, если хочешь. Если тебе нужно – ищи Бога.
Отец мой – человек добрый и уж, конечно, меня не обманет. Поэтому он сказал мне, что у коммунистов свои недостатки, и кто захочет стать коммунистом, должен все хорошенько обдумать, чтобы потом не раскаяться.
– Самое главное, сынок, это быть честным. Остальное неважно. И не придавай значения тому, что наговорила дона Иоланда. Мужа ей надо, только и всего.
Пару сапог, сынок
Но по радио без конца твердили, что с коммунистами нужно кончать, пока они не ввергли Бразилию в пропасть, и я долго не мог понять, почему они так говорили.
Отец утверждал, что радио только и делает, что лжет, и пытался внести ясность в эту несусветную путаницу. Маме не нравилось, когда папа так говорил.
– Ты детей с толку сбиваешь, Антониу…
– Пора им научиться чему-нибудь дельному, Мария, – отвечал папа. – В школе этому не научат. Эта дона Иоланда – просто святоша.
– Что такое святоша, папа? – спросила Силвинья.
– Это глупая женщина, которая воображает себя Божьей невестой.
Мама сокрушенно покачала головой и пошла на кухню. Он и к старости не образумится, говорила она соседкам, когда те рассказывали ей о папиных подвигах.
Дело в том, что ему захотелось выступать на митингах не только в Тагуатинге, но и в Бразилиа. Он проводил бессонные ночи, выводя сложные фразы на бесчисленных клочках бумаги.
– Денег, которых сейчас зарабатывает честный человек, – говорил он, – не хватает на то, чтобы достойно содержать семью.
Это было верно. Мама, возвращаясь с рынка, жаловалась на цены, несколько месяцев не покупала себе ничего из одежды, а на штанишки Туникинью жалко было смотреть: вечная заплатка на попе.
У меня прохудился башмак, но папа не давал мне денег, чтобы сменить подметку. Пришлось заклеить дырку кусочком картона, а когда шел дождь, моя нога леденела, как у покойника.
– Но когда-нибудь мы изменим эту страну, – говорил папа, окрыленный надеждой. И, оборачиваясь ко мне, обещал:
– И тогда, сынок, я клянусь, что подарю тебе пару новых сапог.
Но ничего такого не произошло
Время шло. Папа все время приходил домой поздно, мама старалась на кухне, штанишки у Туникинью оставались заплатанными, и громадная дыра на моем башмаке увеличивалась с каждым днем.
Дона Иоланда продолжала просить нас молиться о том, чтобы коммунистам пришел конец, и когда папа узнал об этом, он сказал:
– Когда-нибудь я заберу вас из этой школы.
В Тагуатинге творилось что-то неладное.
День и ночь солдаты в касках обходили наши дома – днем с автоматами, ночью с фонарями и собаками.